Сын своего отца

—Мистер Поттер? – удивилась она, откладывая перо. – Что случилось? Уже поздно. —Ничего не случилось, профессор, – его голос был низким и натянутым, как струна. Он медленно вошел, закрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в тишине кабинета. Минерва нахмурилась. —Тогда зачем ты запер дверь? и что ты здесь делаешь так поздно? Он подошел к ее столу, не сводя с нее взгляда. Его взгляд был тяжелым, пристальным, заставляющим ее кожу покрыться мурашками. Она почувствовала себя в ловушке. —Я не могу больше, проф..Минерва– прошептал он, и в его голосе прозвучала отчаянная, нездоровая нотка. —Мистер Поттер, – голос ее стал ледяным, профессиональным щитом. – Вы забываетесь. Я для вас, всё еще профессор МакГонагалл! —Хватит, я уже взрослый , а так же мы с тобой - коллеги. Он обошел стол, и она инстинктивно отпрянула, вставая из-за кресла. Дистанция между ними сократилась до пары футов. Она чувствовала исходящее от него тепло, напряжение. —Мистер Поттер, остановись, – приказала она, но в ее голосе, к ее ужасу, дрогнули нотки страха. – Ты не в себе. Уходи. —Пожалуйста, выслушай меня, тебе понравится. Его рука резко метнулась вперед, схватив ее за запястье. Пальцы сжались стальным обручем. —Ни за что! Отпусти меня мерзавец!– крикнула она, и ее голос, обычно такой властный, прозвучал пронзительно и беспомощно. Она попыталась вырваться, но его хватка лишь усилилась. Он притянул ее к себе так резко, что она вскрикнула, ударившись о его твердую грудь. —Нет, – прошипел он ей в лицо. Его дыхание обжигало ее кожу. – Ты всегда смотрела на меня свысока. Как на мальчика. —Ты ведешь себя как последний мальчишка! Отпусти сейчас же!– ярость, смешанная с паникой, придала ей силы. Она рванулась, и ее свободная рука со всей силы ударила его по щеке. Звук хлесткой пощечины оглушил тишину. Гарри на мгновение замер, и по его лицу пробежала тень шока, а затем – черная, всепоглощающая ярость. Изумрудные глаза потемнели, стали похожи на болотную тину. —Вот как? хорошо профессор– выдохнул он с опасной тишиной. – Играешь жестко? По-твоему. Он не отпустил ее запястье, а другой рукой схватил ее за затылок, вцепившись в ее тугой пучок. Боль пронзила кожу головы. Она закричала – не просьбой о пощаде, а полный ярости и оскорбленного достоинства протест, но он заглушил ее крик своим ртом. Это был не поцелуй. Это было нападение. Завоевание. Он завладел ее ртом с жестокостью и голодом, которые заставили ее мир рухнуть. Его губы нашли ее шею, сосая и щипая ее плоть. Она билась в его руках, как дикий кот, но он был сильнее, моложе, его ярость придавала ему нечеловеческую мощь. Он отбросил ее на край массивного дубового стола, смахнув свитки и чернильницы на пол. Стекло разбилось с печальным звоном. Она сопротивлялась. Отчаянно, изо всех сил. Ее ногти впились в его лицо, оставляя красные полосы. Она пыталась ударить его коленом, но он ловко парировал, прижимая своим телом так, что у нее перехватило дыхание. Он говорил что-то ей на ухо – хриплые, отрывистые слова, полные одержимости и больной страсти. Он говорил, что всегда хотел ее, что ее прекрасная фигура сводила его с ума, что она должна быть его.Он начал двигаться, его толчки были глубокими и мощными. Когда Гарри скользнул в плотный жар Минервы, он почувствовал, как ее влажность полностью окутывает его. Это было похоже на погружение его члена в теплый, бархатистый бассейн, ощущение было настолько подавляющим, что у него перехватило дыхание. Его пальцы крепче схватили ее бедра. Она была такой тугой, такой мокрой, и он не мог насытиться. Его рука скользнула между их телами, обнаружив ее опухший клитор. Он ловкими пальцами погладил ее, решив привести ее к той же пропасти, на которой он пошатывался. Ощущение было слишком большим, и с ревом освобождения он вылил себя внутрь нее. Ее крики стихли, превратившись в прерывистые, беззвучные рыдания. Мир сузился до боли в запястьях, заломленных за спину, до грубого дерева стола под спиной, до его тяжелого дыхания и запаха кожи, пота и чего-то чужого, пугающего. Она перестала бороться. Ее тело обмякло, поверженное. Ее дух, ее гордость, ее непоколебимая воля – все было сломлено и растоптано в те несколько бесконечных минут, что он брал то, что не принадлежало ему. Когда все закончилось, в кабинете воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь его тяжелым, выдыхающимся дыханием. Он отступил от нее, и ярость в его глазах угасла, сменившись ужасающим, холодным осознанием содеянного. Она неподвижно лежала на столе, ее строгие профессорские одежды были порваны и в беспорядке. Она смотрела в темный потолок, не видя его, ее глаза были пусты. —Профессор… – его голос сорвался, он был полон ужаса и раскаяния. Он опустился перед столом на колени. – Прости. Прости меня. Я не знаю, что на меня нашло. Я… я не хотел… я не хотел этого! Она не шевельнулась. —Я люблю тебя, – бормотал он, плача, целуя ее холодную, неподвижную руку. – Прости. Ради всего святого, посмотри на меня. Но Минерва не смотрела на него. Она отвела взгляд в сторону, в темноту за окном, где давно погасли последние следы заката. Ее щеки были влажны, но по ее застывшему лицу было невозможно понять, были ли это слезы или просто отражение разлитых на полу чернил. Он ползал на коленях, пытался поймать ее взгляд, прикоснуться к ней, но она была не здесь. Ее душа, ее гордость, ее «я» ушли вглубь, оставив лишь пустую оболочку. Наконец, медленно, как автомат, она соскользнула со стола. Ее ноги подкосились, но она нашла опору, ухватившись за спинку стула. Она не смотрела на него, не смотрела на хаос на своем столе, на темные пятна разлитых чернил, похожие на кровь. Она поправила разорванное платье с потрясающим, леденящим душу самообладанием. Не говоря ни слова, она направилась к двери. Ее походка была такой же прямой и гордой, как всегда, но теперь это была походка призрака. Она открыла тяжелую дубовую дверь и замерла в дверном проеме, не глядя на него, просто указывая жестом наружу. Жест был ясен: уходи. Гарри, бледный, с исцарапанным лицом и безумием в глазах, медленно поднялся с колен. Он попытался еще раз: —Профессор, пожалуйста… Она не ответила. Ее профиль был резким и неприступным, как скала. Он, пошатываясь, побрел к выходу. Переступив порог, он обернулся, надеясь на последний шанс, на проблеск прощения в ее глазах. —Сейчас ты и вправду сын своего отца. Дверь закрылась прежде, чем он успел что-либо понять. Гарри замер в коридоре, в полной тишине, с лицом, искаженным недоумением. Сын своего отца? Что это значит? Джеймс Поттер был героем. Хорошим человеком. Что она имела в виду? За дверью Минерва прислонилась к прохладному дереву, и ее тело вдруг содрогнулось в беззвучном рыдании. Тот лед, что сковал ее, треснул. Она, почти не помня как, дошла до своих личных покоев, смежных с кабинетом. Место, которое было ее крепостью, теперь казалось ловушкой. Она зашла в ванную и включила воду. Горячий пар быстро заполнил пространство. Она скинула с себя изодранную одежду, с отвращением глядя на синяки, проступающие на ее бледной коже на запястьях и бедрах. Затем она зашла под почти обжигающие струи и, наконец, позволила себе сломаться. Тело сползло по кафельной стене, и ее трясло от беззвучных рыданий. Вода смешивалась со слезами, смывая следы его прикосновений, но не в силах смыть ощущение грязи, насилия и предательства. И тогда, сквозь пар и боль, воспоминание, которое она десятилетиями держала за семью печатями, вырвалось на свободу. Выпускной вечер. Хогвартс. 1978 год.Радость, смех, шампанское. Ей тридцать четыре. Она все еще молода, но для них, восемнадцатилетних выпускников, она уже была старой девой, строгой профессоршей МакГонагалл.Она выпила бокал шампанского за успех своих учеников и возвращалась в замок. В темном коридоре ее ждал он. Джеймс Поттер. Не тот Джеймс, каким его знали все – задира, ставший героем, – а пьяный, наглый, с горящими безумием глазами. —Профессор… Минерва… вы как всегда прекрасны. Он был сильным, полным юношеской мощи. А она была застигнута врасплох. Она отчитывала его, пыталась оттолкнуть, но он, смеясь, прижал ее к стене. Ее мантия порвалась. Она кричала, но музыка и крики с праздника заглушали все.—Перестань, что с вами Поттер! Это неправильно! Но он не слушал. Он тоже что-то бормотал – о том, что она всегда была такой прекрасной, такой притягательной женщиной . Та же одержимость. Та же ярость, когда она сопротивлялась. Та же боль. Та же унизительная беспомощность.Он завладел ею там, в темноте, у стены, пока его друзья веселились на лужайке.А наутро он даже не помнил. Смотрел на нее чистыми, ясными глазами героя. И она молчала. Всегда молчала. Ради школы. Ради его репутации. Ради Сириуса и Ремуса. Просто заморозила эту боль глубоко внутри. И теперь его сын. С его глазами. С его одержимостью. С его правом брать то, что хочет. Тот же узор. Та же боль. Минерва обхватила себя руками под ледяными, казалось, струями душа и плакала. Плакала о дважды украденном достоинстве. О двух поколениях Поттеров, которые сломали ее. И о том, что стены ее крепости рухнули окончательно, обнажив старую, незаживающую рану, которая теперь кровоточила свежей, жгучей болью.