Пьета

«Ты был, последний избранник людей, и ты же грядешь. Начало и конец созданы были тобой.» Сейчас, среди пронизывающей боли и сумбурно мелькающих мыслей, меньше всего хотелось решать какие бы то ни было загадки. Эрнстманн умирал, и привычный мир следовал за ним. В некотором роде, погибали остатки человечества действительно именно из-за него. То, что планировалось беспрецедентным скачком в будущее, обернулось катастрофой. В момент, уже не особо определимый, его творение взяло верх над ним. И не только. — Все было бесполезно. «Все было.» Холодный воздух обдал истекающего кровью ученого, но сил ему хватило только на то, чтобы приоткрыть глаза. Большая крылатая фигура склонилась над ним; был ли это тот ангел, который обещал спасение всем? Или тот, что шептал о величии лично ему? Обрывки воспоминаний, беспорядочно всплывающих в мозгу, напоминали почему-то университетские диафильмы: статичные, на первый взгляд не связанные между собой кадры выстраивались в некоторое подобие цельной истории. Если подумать, многое изменилось с тех пор — не столько в мире, сколько в собственном взгляде на мир. От осознания тогдашнего неверия хотелось рассмеяться — только теперь не то что смех, само по себе дыхание приносило слишком много боли.

***

— И все-таки не стоит недооценивать влияние религии, юноша, — кажущийся снисходительным голос преподавателя вызывал у Джеффа желание закатить глаза настолько, насколько это вообще представлялось возможным, — человек устроен таким образом, что нуждается в валидации своих действий. Если быть конкретнее, то в некотором безусловном одобрении, желательно от кого-то превосходящего. Культивация вездесущей, всеобъемлющей и всепрощающей сущности при таких обстоятельствах — вопрос времени. — Но мы же говорим не о необразованных древних людях! А о наших днях, про здесь и сейчас! — вспылил юный Эрнстманн, — сейчас достаточно развита психология, понимаются механизмы воздействия на психику — самого разного толка. Разве молитвы и мантры не являются разновидностью лингвистического программирования? Разве в средние века так называемые божественные знамения не использовали, чтобы впечатлить варваров? Немолодой мужчина коротко хохотнул в ответ. — Охота на ведьм, как узаконенное явление, прекратилась чуть более двухсот лет назад. С точки зрения истории человеческой это срок короткий; в сравнении же с историей мироздания и вовсе мгновение. Вы правда думаете, что за это мгновение наш разум далеко ушел?

***

«Тебе довелось быть по ту сторону знамений.» «Мне довелось сломать убеждения. Свои тоже.» И правда, рассуждения о божественном как выдумке человеческого казались неуместными от того, кто вошел в историю создателем ангельского двигателя — механизма, буквально эксплуатирующего снизошедшего на всеобщие мольбы небесного вестника. В какой-то степени Эрнстманн своими делами почти вознесся до бога в мнении широких масс. До Спасителя мира в мирских же глазах. Как ему и обещали. «Все заканчивается так глупо.» «Так, как должно было с самого начала.» Сначала. Разве не хотел он сначала всеобщего лучшего будущего, как и всякий разумный человек? Разве, в отличие от многих воздуханов и пустословов, не прикладывал к этому настоящих усилий? Оказалось, усилия мало что значат без красивой обертки. А результаты, какими бы они ни были прорывными, не привлекут внимания, если не делать из них помпезное шоу. «Ты просил, и дано было тебе; ты сотворил, и голос трубил о славе твоей, и земля поклонилась тебе.» И, сколь бы пространными не были нашептываемые слова, только одно лицо всплывало в памяти Эрнстманна при упоминании голоса славы.

***

— Я действительно имел это в виду тогда. Я хотел продолжать исследования. Я ведь мог. Залпом выпив содержимое приземистого бокала, Эрнстманн потянулся за початой бутылкой граппы и смог ухватиться за тонкое горлышко только со второго раза. Качнувшись на высоком стуле, он чуть было не свалился — но чужие руки удержали его на месте. — Только вот прошло почти двадцать лет, а воз и ныне там. Я будто топчусь на одном месте. — Немногим удается добиться того, чего достиг ты. Думаешь, так много людей имеют к тридцати пяти годам Нобелевскую премию? — Да катись она к чертям! — ученый замахнулся было, чтобы стукнуть кулаком по барной стойке, но в итоге только шлепнул по столешнице обмякшей ладонью, — о ней забыли на следующий день, Стивен. Одна лишь премия не обеспечила поддержку последующих работ... их посчитали нерентабельными. Эрнстманн настолько очевидно передразнивал кого-то, что Стивену потребовалась вся его выдержка, чтобы не засмеяться. Вместо этого он придержал стакан — и даже так часть граппы выплеснулась на стол. — Мне уже вообще непонятно, что еще сделать, чтобы они увидели. Чтобы поняли потенциал всего, что я могу предложить, что я могу создать. Будет... да всем будет лучше. Хотя какой смысл. Нужна же окупаемость. Выгода. «Тебе надо лишь оттолкнуть, оттолкнуть, оттолкнуть от себя небо прочь.» Ненавязчивая, будто повторяющаяся бесконечно музыка заполняла собой все пространство небольшого бара. Посетители, кажется, уже разошлись; единственный работник стоял у дальнего конца стойки, протирая помытые стаканы и изредка поглядывая в сторону задержавшихся клиентов. Стивен, поймав его подозрительный взгляд, молча протянул новенькую, еще хрустящую зеленоватую купюру. — Ты зря думаешь, что от тебя ожидают конвейер гениальных идей. Я отвечаю за тебя общественности, Эрнстманн. И, уж поверь, я знаю, что широким массам стоит представлять и каким образом. Ученый снова залпом выпил граппу, зажмурившись и чуть не опрокинув стакан со стойки. Затем, проморгавшись, удивленно уставился на Стивена — как будто только сейчас понял, что все это время был не один. — У пресс-секретарей работа такая — красиво говорить толпе очевидные вещи понятным языком. Потому что сама толпа, как показывает практика, понимать не в состоянии. Но я не могу делать ожидания простых обывателей приоритетом в глобальных делах, Стивен. Проблема доступной энергии несколько глубже, нежели их рассуждения о всем хорошем против всего плохого. Практически сползая с высокого барного стула, Эрнстманн неуклюже отмахнулся от подставленной ему руки, и, слегка пошатываясь, направился в уборную. От выпитого ли алкоголя, от высокой ли температуры в тесном натопленном помещении — он чувствовал, что лицо его горело, сердцебиение эхом отдавалось в голове, почти заглушая посторонние звуки, а ноги предательски подкашивались. «Надо лишь оттолкнуть от себя небо прочь.» Заевшие слова песни слышались в шуме воды из-под крана. В тарахтящей вентиляции. В жужжании флуоресцентной лампы. Сполоснув лицо, Эрнстманн поднял взгляд на грязное от мыльных разводов зеркало. «Оттолкнуть. Оттолкнуть. Оттолкнуть небо прочь.» В ушах нестерпимо зазвенело. Из зеркала на него смотрело нечто: темное, едва похожее на человека. С черной дырой вместо лица — но Эрнстманн почему-то прекрасно понимал, что оно видело его. Оно наблюдало за ним. Дальнейшие воспоминания были сумбурны, как размазанная картина: кто-то, кажется, подхватил его под руки; кто-то поднял его на ноги, подставляя плечо и что-то бубня в сторону. Возможно, это был Стивен; возможно, он же потом вызвал такси. Но почему-то, уже засыпая в машине, Эрнстманн снова увидел эту же темную бездну — в этот раз в лице своего пресс-секретаря.

***

Легкое ледяное касание возвратило его в реальность. Конечности немели, дыхание становилось все более прерывистым, почти незаметным. Эрнстманн вновь поднял глаза на фигуру, склонившуюся над ним — и увидел светлые глаза, истекающие темнотой. «Почему Ты плачешь?» «То не плач, ибо им грех омывают; Я же грех возвращаю тебе.» Тьма расползалась по лицу исказившегося ангела как грибок, как плесень. Вскоре на человека смотрела лишь чернота, и светлые, белесые глаза выделялись в ней особо ярко. «Ты жаждал быть вестником грядущего, и сбылось желанное тобой. Ты желал творить высшее, и было сотворено тобой. Ты отдал все, чтобы стать первым, и ты же принесешь последние дни миру земному.» «Так что теперь? Ты отпустишь меня?» Крылатая фигура шелохнулась, будто склонив голову в сторону, и на один миг Эрнстманну почудился рядом некто еще. Почти такой же крылатый, почти такой же темный; но с горящими ярко-красным глазами. Варахиил. Его несостоявшееся благословение миру. «Нет.» Мертвенно-холодная рука накрыла лицо, впиваясь в кожу, зарываясь под веки, вбирая в себя остекленевшие глаза. Одним резким движением померкший ангел поднялся с колен; бездыханное человеческое тело упало к его ногам. Но рядом с Ним, пока еще держась за Него, остался темный силуэт, обретающий человеческую форму от горящих ярко-синим глаз.

***

— Тебе давно пора было отбросить плоть. Она мешает. Непривычная легкость пугала. Эрнстманн с трудом осознавал себя — то, что он, по непонятной стандартным наукам причине, продолжал мыслить. В попытках сфокусироваться на чем-то внешнем он посмотрел на ангела перед ним. Светлого, почти пепельного. Без капли сожаления в глазах. — Мешает чему? Что теперь я? — Ты — причина самого себя, избранник последний. Ангел отступил, убирая ладонь от светлого, будто бы треснутого лица. — И тебе должно направить шаги твои. — Направить. Понимание невероятной, пьянящей свободы приходило постепенно. Он чувствовал, что ускользавшие раньше мысли стали ближе. Что те знания, за которыми тысячами лет гнались сотни тысяч людей, находятся совсем рядом. Он ощущал сам поток времени, как реку, через которую можно рискнуть — и перейти. — Тогда мне пора. Ангел улыбнулся — будто бы в предвкушении. — Куда же ты пойдешь, упрямый дух? — Назад. Туда, где они еще не знают; туда, где есть возможность все исправить. Бесчисленные глаза взирали из темных глубин с насмешливым ожиданием. — Ты вернешься ко Мне, куда бы ни шел.