Nacht

      Забив ботинки малиновым илом и промочив ноги чуть повыше колена, Итэр в очередной раз добирается до одной из самых северных точек острова Паха.       Стоит ему только ступить на сухую землю, как духоту, навеянную в междубережье лимана безостановочной работой чужеродных земле механизмов Фатуи, побеждает пробирающий до косточек ледяной ветер. Слабый, почти невесомый, он вяло треплет перья, вплетенные в золото волос, и едва ли замечает редкие сорняки, только изредка подергивая их листья. На небольшом обособленном островке, окруженном песочными архипелагами, вознесенном по кругу мелкими скалистыми нагромождениями, не водится никаких животных, только дующие шеи ибисы изредка пролетают над его изгибами, попав в циркулирующие завихрения воздуха. Здесь нет с тяжелыми копытами и мерцающими ветвями рогов гигантских белоснежных оленей, которые с молчаливым согласием разрешили бы достойному путнику согреть руки в лунной шерстке. Нет скрежета многочисленных разномастных роботов, пересобирающихся в единые забавные или устрашающие структуры. Даже вечный жужжащий гул конструкторского бюро, опасно нависающего над островком, настороженно затихает среди частокола могил, словно бы боясь потревожить спящих. Порядочная пустошь, если так подумать; однако Итэру отчего-то здесь спокойнее, чем в любом другом уголке Тейвата.       К холоду быстро привыкаешь, если градус не скачет. На кладбище, вечно укутанном сумеречной дымкой, температура всегда одинакова. Стоит немного потерпеть, как по щекам уже не так ощутимо хлещет прохладой, а пальцы сами собой перестают дрожать, и в руках снова появляется уверенность. Всемогущий путешественник снова готов к битвам — но драться ни с кем не нужно. Непривычно, но так хорошо.       Легкий на подъем, по-наивному благородный и готовый взяться за любую грязную работу, Итэр прост, как камень у обочины. Подними с земли, приноровись, прицелься, брось со всей силы в кочевого хиличурла, да так, чтобы маска у бедняги слетела и треснула, и дело с концом. Крепкий, как камень у обочины, способный пережить бури и землетрясения, он готов ко всем переплетениям судьбы. Как камень у обочины, могучий и твердый, он совершенно бесполезен, пока лежит в темном пурпуре жесткой травы на обетованной призраками земле. И это тоже, на удивление, замечательно.       Никакого одобрения и никаких запретов, никаких поручений и довольных кивков, он все делает сам, исключительно по наитию, сформировавшемуся за годы долгих поисков и путешествий. Никто не просит его зажигать факелы на промерзших деревянных подставках, чтобы призраки, слоняющиеся в бестелесном повторяющемся кошмаре, смогли завершить ритуал хотя бы после смерти; но он сам, без всякой наводки, подносит руки к старому пеплу, огонь под воздействием элементальной силы начинает разгораться и жечь ладони, а давно умершие ратники радуются временному избавлению от когтей дикой охоты. Никто не просил его карабкаться по ненадежной лестнице, чьи усталые перекладины, пропахшие сильным металлическим душком, угрожали вот-вот лопнуть под ступней от старости. Под восторженные восклицания крохотной проводницы он самостоятельно зажег путеводный фонарь, не разрезая, но мягко рассеивая тьму угловатым светом. Так просто включилось искусственное солнце. Без всяких подсказок извне подал во все стороны сигналы безопасности: короткий-длинный, короткий-длинный-короткий… Голубоватый свет, улавливаемый через мутную линзу телескопа, потух сразу же — уставшие мертвые души одна за другой упокоились в тумане.       Ему не потребовалось чужой отчаянной просьбы, чтобы помочь единственному живому человеку с отчетами, — если Флинса, конечно, можно так назвать, — он, недолго думая, сам сел за стол, скроенный из листов грубого металла. И в такой рабочей тишине, полной, на деле, скучнейшего времяпровождения за однотипной бюрократией, ему не хотелось пожаловаться на однообразие. Никто не обещал ему награды за досконально заполненные бланки или за тщательно протертые имена на надгробиях: он ее, ожидаемо, и не получил. Но не расстроился — здесь, среди призраков, застрявших в последнем перед гибелью моменте, и среди скудных пейзажей, ему было как никогда хорошо.       Вот она, настоящая свобода в рутине, озаряется жилкой фиалкового света из фонаря ночного дозорного. Правда ведь хорошо.       Никто не просил его собирать подсвечники инеевых цветов, беспорядочно растущих вдоль прохладного побережья: набравший букеты лазурных соцветий, Итэр оставил по цветку у каждого могильного камня, осторожно уложил их даже возле тех курганов, перед которыми округлые памятники совсем разрушились. Никто не просил помогать с зачисткой территории от перекошенных безглавых монстров, но он без задней мысли обнажил клинок.       Никто не предлагал посидеть плечом к плечу у самой далекой точки кладбища, там, где берег поднимается над водой; идеальное место для рыбалки. Итэр рад, что за время блужданий у него накопились целые карманы всяческой наживки и настоящая коллекция разноцветных удочек из каждой столицы. Что-то да точно подойдет местной рыбе. Он шикнет на свою постоянную спутницу, чтобы та не волновала воду и не распугала покачивание двух поплавков на мелкой волне. Они сидят так втроем, в полной тишине, изредка нарушаемой хрупким пением мертвых: Флинс непоколебимо молчит, если его не спросить. Не спросит об инкрустированных в деревянный стержень камнях и витиеватых рисунках по корпусу рыболовного инвентаря путешественника, хотя они его точно заинтересуют, — с вороньей любовью к мелким сияющим камешкам он уже ознакомился, — если тот сам об этом первым не заговорит. Вежливое будничное приветствие и краткий комментарий о погоде, и каждая из фраз окажется разбитой ощутимыми паузами. Оттого, должно быть, что альвийский Флинсу ближе повсеместно используемого в Тейвате языка. Итэр запомнил, и не стал докучать ему вопросами. Все равно он не любит много разговаривать не по делу.       В окружности света медного фонаря блеснут капли, окунь влажно забьется в руках и затихнет в ведре. Сегодня рыбалка удалась, и его не поблагодарят за составленную компанию пышным пиром или мешком монет. Пара изящных слов, окрашенных погасшим акцентом — и Итэру более, чем достаточно. От чрезмерных похвал и слишком дружелюбного гостеприимства голова шла кругом.       Спутница вскоре перестанет спрашивать у него, зачем они снова направляются к самому мрачному месту Нод-Края, сама же вспомнит про ратника и про его обитель, когда они наткнутся на бесхозный фонарь в сердце минувшего побоища. Итэр непринужденно кивнет, и они без промедления снова отправятся на север.