Во всем виноват бедрок

У Секби лицо описанием вдохновляющего перманентного ахуя, и Джаст в этот раз даже почти понимает. Он старается не быть засранцем хотя бы три секунды. Правда. Он даже момент подгадал специально лёгкий и непринужденный, – такой день, когда всё ощущается удивительно ясным и простым для восприятия – потому что иначе, наверное, не получилось бы даже начать. – Я бы объяснил тебе это красиво, но я не умею, – как бы виновато признается он, болтая ногами над войдом. Не тем, который под сотней слоев и за хлипкой нерушимой иллюзией безопасности, а над диким, эндовским. Они, вроде как, ненадолго сбежали. Джасту в любом случае не хотелось бы вести подобный диалог в зоне – ха! – досягаемости чьих-нибудь любопытных ушей. Не потому что великая тайна, а потому что нахуй этих сплетников и их любовь драматизировать – им не нужна очередная байка. – Итак, ты ломал бедрок, – подсказывает Секби. Или пытается не потеряться сам, потому что Джаст – уже, задолго до. – Я взрывал бедрок, – уточняет Джаст, акцентируя на глагол. – А снизу Пугод постучался. – Почему? – Потому что уебок в маске. Джаст помнит это очень ярко: Пугод выползает из щели и восторженно дергает Джаста за рукав. У него шляпа набок, а от улыбки течет что-то противно сахарно сладкое на вид, и ещё кусок непрогруженной текстуры на щеке. Он тычет пальцем, и в дырке появляется лицо. – Привет, – говорит лицо странно искаженным голосом, не открывая рта. Это не что-то, что можно счесть неожиданным, потому что «неожиданное» собой предполагает критерии ожидаемости, а они все оказываются нарушены примерно в этот конкретный проклятый момент. И потом они просто все втроем пожимают руки. Секби старательно участливо слушает сбивчивый пересказ этого безобразия. Моргает. – Так. – Ага, именно, и никак иначе. – Да нет же. Ты не должен знакомить меня со своим новым другом, я тебе не отец. В этом замечании – смешинки и колючки, и Джаст бесстыдно и больно щипается в ответ. Нельзя такое говорить. От такого выть и лезть на обсидиановый столб захочется. – Новый друг, – передразнивает он. – С нами знакомиться тоже не должен был. Но вот мы здесь. Когти у Секби острые – ковыряют эндерняк, а могли бы вцепиться ему в горло и разыграть драматичную сценку о смерти. Джаст безмерно благодарен знаменитому ангельскому терпению, ведь он собирается испытывать его ещё. Делиться хочется. Хотя бы за тем, чтобы похихикать над честной реакцией, которая бесценна уже. Секби вздыхает и кивком головы предлагает продолжать. Джаст мечтательно прикрывает глаза. Незваный гость, считай, спавнится. У него оказывается такой смешной эффект на перемещении, – золото и зелень – и вполне себе человеческое лицо под маской, что уже является поводом поболтать о культурных различиях. Он отказывается сообщить имя, но охотно отзывается на мироходец. Пустотное чудо обыкновенное. Нелепые очки, нелепый шарф, зачем-то ебало крипера на худи. Пугод в самый первый раз взбирается Джасту на спину, кладет локоть на макушку, а подбородок – на ладошку. Чтобы полюбоваться. Где-то что-то ломается в момент, когда они начинают настоящий разговор и приходят к тому, что могут поладить. С болот воняет, и обстановка строится ну далекая от располагающей, так что они, по сути, перекрикиваются с войдом. К этому просто... трудно подойти с какой бы то ни было стороны. У Пугода с бездной личное и хтонические, какие-то там нюансы биоматериала, дуализм и громовой хохот эхом. У Джаста – глюки, математика и бинарность, и половина тела в сухую кашу. Мироходец же ебучий техномаг, и это просто смешно. Он рассказывает о драконах, мотая челку на палец, – сказка выходит мрачной и страшной, но они все вместе всё равно плоско шутят об этом, цепляясь друг за друга локтями. – У тебя классная маска, – говорит Пугод невзначай. Как будто бы на уровне привычного визуального восприятия он вовсе не слеп. Ему отвечают улыбкой: – Я понятия не имею, как ей пользоваться. Джаст где-то секунды три рассматривает возможность достать себе такую же через брешь, а потом вспоминает, чем обычно кончаются подобные фокусы. Джаст спрашивает: – Тебя сюда вообще какими судьбами принесло? И есть лишь миг – замирание, странно очаровательная растерянность, опущенные уголки губ – перед беспечным пожиманием плечами. – Не судьбами, – неаккуратно отзывается мироходец. – Я потерялся. Потерялся – вот и вся история. А потом что-то вроде нашелся, просто не теми и не там. У них нет причин зацикливаться и ковыряться в чужой сути дольше – придурочная долговязая дрянь из-под мира навскидку даже почти не является потенциальной опасностью. Другая природа. И что. У них это оказывается на троих. Он слушает Пугода и Джаста, стоя на руках, с горящими глазами и открытым ртом. Он больше знает о фундаментальном устройстве вселенных, сформированном у основания, чем о банальных законах физики. В смысле, не то чтобы Джаст не выделывает фокусы с неоправданной телепортацией и залагиванием в воздухе, но тут всё хуже. Сильно. Настолько, что единственное, в чём сошлись дружно – в восприятии показателей через статы. Пункты разные, критерии и проценты от повышений отличаются, но в целом система общая. Честно, они с Пугодом на пару пытались понять, каким образом мана-цветок должен являться первой ступенью в освоении ядерной энергетики, но, для начала, в их сеттинге ядерной энергетики нет. И вообще, это не относится к теме. Идиллия в том, что с Джастом мироходец временно меняется очками. Ему идет, чертовски, больше чем родные – наверное, потому что Джаст в этот момент нихрена не видит, и, как бы, приплюсуйте к этому ещё затемнение. Пугод же хвастается своей повязкой просто потому, что не может перестать. – В память о голосах в голове, – гордо устанавливает он. – Мило, – искренне (каким образом он заставил это звучать искренне?) отзывается мироходец, возвращая свои очки обратно. – А мои голоса в голове хотят моей смерти. – Ты что-то сломал? – оживляется Джаст. – Они сломали. А я теперь чини. Очень хочется сказать, что получается хуево, – при хорошем результате из дыр не вылазят – но Джаст, отслеживая скачущего по ближайшим деревьям Пугода, только сочувственно мычит. Ему трудно понять эту плоскость мышления. В смысле, мироходец видит межгалактический шрифт и шутит про мать, и, конечно, Пугод умирает от смеха. Джаст тоже, но что. Вероятно, они слишком много движутся в декорациях бардака его пристанища, чтобы хоть что-то имело смысл. – Ты просто не пробовал пальцами под матрицу залезть, – бросает Пугод беспечно. – Под матрицу, – мироходец моргает. Типа, специально поднимает очки, чтобы моргнуть, потому что это выразительно. – И не надо, – встревает Джаст прежде, чем катастрофа окончательно выйдет из-под контроля. – Иначе будешь как я. – Слушай, я тут Времени новую дорогую ткань должен, и я не уверен, что твой жизненный опыт готов мне предложить что-то столь же проклятое. Пугод давится воздухом. Всё сбивается и мешается в кучу. Не то чтобы они трогаются много и проникаются друг другом слишком уж сильно. Пугод очевидно фанатеет по концепции Искры и по новому знакомому, но это не то. У них всё равно что-то взрывается. Спасибо, что в большой яме, где это никому не может навредить. К моменту, когда нить событий теряет хронологию уже раз пятый и вообще перестает походить на нить, всё становится немного сонным. – И, – Джаст, эдакий артист, взмахивает рукой, – Пугод сморкается в доллар. Секби хмыкает, рассеянно поправляет ему воротник и только потом ловит недоумение за хвост. – Откуда у него доллар. – Я не знаю, ладно? Сначала он продвигает сомнительную схему с измельчением алмазов в порошок, а потом это. Вокруг недостаточно звуков, чтобы заглушить повисшее многозначительное молчание. Эндермены тихо ворчат, но это такой слабенький белый шум, которого просто мало. Секби хмурится и сдувает чёлку с глаз. – И ваш новый друг к этому не причастен, – полувопросительно уточняет он. – Он очень сильно клялся, что нет, – пожимает плечами Джаст. – И ты веришь? – Там, типа, был ритуал, – Джаст швыряет в Секби весёлый взгляд поверх очков. – На крови и с редстоуном, и с черепами, и со специальным текстом – всё ради того чтобы убедить нас, что это не он. – На чьей крови? – равнодушно тянет Секби, отворачиваясь. – На его крови. Уверен, радиоактивной, кстати. Мы предлагали альтернативу в виде жертвоприношения, но он почему-то очень сильно расстроился и отказался. – ...Или Пугод с самого начала мог просто сказать, что ему не помогала никакая жуткая хуйня из других вселенных. – Но так же было бы неинтересно! На длинных рукавах Секби бледный меловой след от местной почвы. Джаст непринужденно тянется, чтобы пальцем его стереть, и получает в ответ лёгкий щелчок по носу. – Хорошо, Пугод теперь использует доллары как салфетки, и я обязательно поговорю с ним об этом, – задумчиво резюмирует Секби, отряхиваясь от эндерняковой пыли самостоятельно. – Хочу ли я знать больше? – Нет, – категорически заявляет Джаст. – Но я тебе всё равно расскажу. Секби протестующе дерётся локтями. Это не помогает. В его защиту – бедрок виноват, не Джаст.