Крайности

Рука привычно тянулась к белой баночке – графин с водой и кружка, словно бесславные стражи, поджидали рядом. Сначала это было болью – доказательством никчемности, неспособности справиться самостоятельно. Потом стало напоминанием о том, как хрупко всё, что человечно. Теперь стало привычкой. Тошинори больше не связывает таблетки ни с чем, кроме рутины – эти утром, эти вечером, здесь 25 миллиграм, тут 75, а здесь нужно сломать пополам, потому что пачки продаются только по 5, а ему нужно всего 2,5. И так по кругу, изо дня в день, с каждым рассветом и закатом. Раньше в тягость, теперь – тихо, холодно, обычно. Он ведь уже не помнил, как по-другому. И ничего страшного, вовсе нет. Да, немного неудобно до сих пор, иногда тошнотворно даже, особенно когда приходится выпивать горсть на работе и на него пялятся, но обычно на него не пялятся – все в Юэй уже привыкли. Да и в целом когда его стережёт Айзава, никому пялиться не хочется. А тот всегда рядом – то ли просто привычка, то ли до сих пор переживает. Яги, честно, знает, что Шота нервничает на этот счёт, но ему казалось, что совместная жизнь немного последнего успокоила, показала, что никто не собирается умирать, как бы мир того не требовал. Но, наверное, любовь порой заставляла застревать в сильных чувствах, не всегда хороших. Вот Айзава и застрял – до сих пор бдит, неусыпно и очень настойчиво. Это мило, Яги относится к этой заботе с очень глубоким уважением, всегда принимая из чужих рук всё, что те желают дать. Иначе нельзя. Не хочется. Но иногда этого становится слишком много. Не Шоты, не любви и не счастья, так тяжело принимаемого. Осознания. Осознания реальности, с которой, казалось, сжился уже давно, но она продолжает бить обухом по голове. Тошинори не знает, почему. Ему давно если не всё равно, то хотя бы "ладно". Он давно принял ситуацию, сжился с ней, сросся, как мицелий с растением, образовав микоризу. В этом не было ничего драматичного, ничего болезненного, но, почему-то... Почему-то извечно что-то шло не так. И страшно от этого было не Тошинори. Пугало это больше всё-таки Айзаву. – Не смей. Ты уже пил их сегодня, – Яги замирает с белыми капсулами на ладони, поворачивая голову в сторону чужого голоса. Айзава стоит рядом, разве что за руку не схватил, смотрит так проникновенно, словно пытается просканировать чужую голову на наличие сомнительных идей. Яги переводит взгляд обратно на таблетки и вздыхает, укладывая их на стол. – Прости. Совсем из головы вылетело, кажется, слово выпил их вчера, – Яги устало упирается лбом в ладони. Ноутбук светит на него осуждающе-синеватым, потому что, вообще-то, у него ещё куча работы. Дома тепло, уютно, кресло мягкое, подобранное специально под его костлявую задницу, чтоб было не так больно сидеть, но сейчас, в этот момент – легче не становится. Сейчас рядом Шота, думающий Бог знает что, и он, Яги, сидящий скукоженной креветкой, потому что уже даже учёт собственных таблеток для него проблема. Это... как-то жалко. И в последнее время происходит постоянно. Он смотрит на всегда одинаковые таблетки, одинаковые дозировки, он знает, что пьёт их автоматически, и в определённый момент эта система даёт сбой. Он не помнит, пил ли их, сколько, как. Должен ли он выпить их снова? Ответ на этот вопрос кажется простым – да. Потому что чувство дежавю есть его основа, потому что таблетки такая же часть рутины, как закрыть квартиру на ключ и выключить утюг. Но эти вещи забываются. И таблетки тоже. Разница лишь в глубине последствий, потому что передозировки никому никогда не были нужны. Яги знает, какого это – упасть от передозировки. Он не хочет. Кажется. Наверное. Не хочет же? Тошинори прекрасно осознаёт, что Айзава видит его насквозь. И прекрасно понимает, почему его глаза такие настороженные, почему он даёт пространство, и почему не бросается с обвинениями. Шота, кажется, знает, что Яги не знает ответа на простой вопрос. А это уже гораздо страшнее, чем обыденная забывчивость, на которую хочется скинуть абсолютно все внутренние сигналы. Тошинори ненавидит быть умным. Ему хочется прикинуться дурачком, сказать с улыбкой, что ничего страшного нет, что он действительно целиком и полностью забыл. Но это было бы ложью. После повторяющихся инцидентов, Яги автоматически начал задаваться вопросом – первый ли раз он пьёт эту дозу? Неизменно – он не мог ответить однозначно. Изменчиво – его толкало то на то, чтобы отложить таблетки, то на то, чтобы проглотить. В такие моменты одновременно хотелось и не хотелось, чтобы Шота был рядом. Он не помнил, когда это началось. Не помнил, как в голову начали лезть мысли – редко, и чаще всего он побеждал их, но их наличие уже говорило о многом. Выпей, ну. Даже если это уже третий раз. Давай, пей. Сделай. В этих мыслях была система и был смысл, но строилось это всё на застарелой боли, и осознание этого заставляло Яги напрягать память и прокручивать в голове события дня, чтобы хотя бы попытаться вспомнить. Яги не хотел ассоциироваться со своей старой болью, не хотел делать её частью настоящего, потому что там, в прошлом, осталось слишком многое, и забыть это там же было бы лучшим решением. – Ты не можешь вырезать из себя то, что делает тебя тобой, прости за тавтологию, – руки Айзавы обняли его плечи сзади, и Яги почувствовал тепло чужого подбородка на своей макушке. Только сейчас пришло осознание – плечи слишком напряглись, даже больно. Чужой вес расслабил, волосы, тёмные и пахнущие бальзамом, прикрыли ширмой по бокам. Яги глубоко вдохнул. Заземлился. Сюда, в реальность, где опасный ежедневный выбор перед ним больше не стоит. А значит он не ошибётся. Хотя бы сегодня. Рука сама улеглась на чужие, переплетённые в замок у самой груди Тошинори. Айзава был тёплым, крепким. Как дом. Захотелось потереться о него, коснуться губами лба, носом – макушки. Ради этого он жил, наверное. – Прости. Я не знаю. Каждый раз это словно битва. Я действительно не помню, принимал ли таблетки, но... – заканчивать предложение не пришлось, Шота сильнее сжал руки и зарылся носом в чужую макушку, призывая молчать. Знал. Переживал. Не хотел слышать из чужих уст страшные слова. Был так же труслив, как и Тошинори, не способный произнести это вслух. – Ты всегда был таким. Из крайности в крайность. Отсутствуй в тебе безумное желание жить, ты бы не справился. Но вместе с одной крайностью приходит другая, – Шота говорил это спокойно, в золотые волосы, прикрыв глаза и чувствуя костлявое тело живым. Тошинори откинулся назад, желая прижаться ближе то ли от вины, то ли в попытке успокоить, но спинка кресла неудачно мешала. Взгляд вперился в белые баночки, стоящие крозной батареей у стены. Компьютер продолжал миролюбиво шуметь. Яги прикрыл глаза, судорожно выдыхая, и схватил чужую руку, прижимая тыльную сторону к губам. – Мне даже оправдаться нечем, – прошептал, укрытый собственными волосами словно стыдливой ширмой, скрывающей его пороки. Его нежелание жить. Обыкновенное и родное. То, с чем он не самом деле сжился. Айзава фыркнул, поцеловал макушку, развернул кресло – легко, в несколько движений, срывая прочь все заслонки, но так, что Яги даже воспротивиться не мог. Поднял за руки с кресла, потащил за собой – не смотрел, только делал, оставляя меж ними напряжение, которое никогда не исчезнет, потому что Яги никогда не захочет жить снова, а Айзава никогда не сможет успокоиться. Но любовь всегда была зла. Кровать встретила ощутимым скрипом, когда лопатки встретились с подушкой, а нависающий сверху Шота впервые посмотрел в глаза. Грозный, но какой-то сломленный. Уставший, но готовый бежать бесконечно. Невыносимо родной. Тошинори улыбнулся – мягко, слегка прищурив глаза, и коснулся руками чужих щёк. Щетина очаровательно покалывала подушечки пальцев. Такой отчаянный: сейчас, всегда. За что так цеплялся? За старую оболочку перед ним, уставшую настолько, что уже даже собственное подсознание пытается её убить? Тошинори болезненно зажмурился. Чинить в нем было решительно нечего. – Прекрати так громко думать. Вообще можешь перестать думать. Я буду делать это за тебя, – чужие слова, сказанные в самое ухо, поцелуй в шею – туда, где уязвимо, где передави и отключит. Тошинори схватился руками за чужие плечи, потому что если уж играть в эгоизм, то вместе. Пережить это глупое, болезненное обострение вместе. – За что же тебе тогда останется переживать? За бездумную оболочку? – Яги прошептал в чужую макушку, ощущая губы на шее. На косточках. Везде. Айзава фыркнул, зарылся под подбородок и обслюнявил там – словно вжимался принципиально туда, где громче всего билась жизнь. – Меня устраивает. Можешь сидеть и ничего не делать. Главное сиди. Тошинори сжал чужую кофту на спине, слезящимися глазами вперившись в потолок. Как угодно, лишь бы жил? Довольно отчаянно, надо сказать. – И ещё ты говоришь мне про крайности... – Яги засмеялся, когда его лизнули за ухом. Игриво, почти сразу же кусая в отместку. Тошинори нравилось это принимать. Словно так он делит чужие переживания. Те, что сам же и вызывает. Рука зарылась в чёрный водопад, прижимая ближе, поощряя и разрешая. Айзава, словно в противовес, поднял голову и вперился темными глазами – спокойными, глубокими, хищно-уставшими. Под таким взглядом было одновременно холодно и жарко. Тошинори хотелось улыбаться. Рука мягко растрепала чужую прическу, нежно прошлась большим пальцем по скулам, щеке, подбородку. Шота охотно прижался в ответ, повернулся, оставил на ладони поцелуй. Словно большой кот, опасный, шипящий, но такой покорный, если знать, где касаться. Тошинори не знал, но, наверное, ему просто позволяли. Впускали. И это удерживало. – Подобное притягивает подобное, – Шота бросил взгляд из-под ресниц, слегка куснув косточку указательного пальца, чем вызвал смешок, и вновь зарылся лицом в чужую шею. Прятался. Так же как Тошинори – прятался. Одержимый, цепляющийся. Они оба действительно друг друга стоили. И, пожалуй, если пойти на сделку с самим собой, этой одержимости был о достаточно, чтобы Яги мог не думать.