...от искры разгорится пламя

«Когда всё это началось?» — заперев двери кабинета, Каренин прижался лбом к холодной их поверхности. — «На приёме у княгини Тверской?» Он зажмурился, да так что зазвенело в ушах, а под плотно сомкнутыми веками заплясали цветные круги. Нет. Раньше. Всё началось задолго до того злополучного приёма. «В министерстве?» Каренин дернулся как от пощёчины, испуганно обернулся, словно мысли его мог услышать кто-то посторонний. Но в кабинете кроме него никого не было. В три широких шага он преодолел расстояние до стола, взял графин с водой и плеснул себе в стакан. Было душно, а может ему это только казалось. Он рванул тесный накрахмаленный ворот рубашки. Узел галстука нехотя поддался. Но дышать легче не становилось. «Нет, — сказал Каренин себе и жадно осушил стакан, — это было до министерства. На приеме у М. Нас тогда представили друг другу…» Тут же вспомнилось крепкое сухое рукопожатие. Внимательный взгляд зелёных глаз и искорка. Маленькая, едва заметная искорка, мелькнувшая на дне чужого зрачка… но и от искры разгорится пламя. Каренин резко опустил стакан. Вздрогнула чернильница. Он растер ладонями уставшее лицо. Его взгляд — тревожный, мечущийся — все не мог найти точки отдохновения, перескакивал с места на место: от книжного шкапа к ровно сложенным на столе папкам, от папок к шлафроку на спинке кресла, от шлафрока к плотно задернутым шторам и снова к шкапу. «Всё не то… — словно бур в правый висок ввинчивалась боль, Каренин снова зажмурился, — когда всё это началось?» Ответ — такой ясный в своей простоте и такой ужасающий по своей сути — явился ему сам собой. Словно занозу, Каренин изъял его из своей памяти и боль тут же отступила. «В день, когда он согласился жениться на Анне». Анна… Он любил её. Он заставил себя полюбить её. Неправильно не любить женщину, которая в муках рожала тебе сына. Нужно любить хотя бы из благодарности, из чувства долга… и Каренин любил. Сухо и скупо, выжимая из себя эту любовь по капле, полагая, что он и вовсе не предрасположен к чувствам. Он любил её… вернее считал, что испытываемое к ней есть любовь. Пока в его жизнь не вошла любовь другая — яркая, сумасшедшая, неправильная, но такая нужная, такая настоящая… на её фоне любовь к Анне выглядела как вокзальная нищенка на великосветском приёме — убого и неуместно. Но все же она была — эта любовь — неказистая изувеченная — какая есть. И нельзя… нельзя от неё отмахиваться, её нужно держаться. Так будет правильно, так будет честно, так велит долг… а что велит сердце? А сердце тянет прочь из душного кабинета, из опостылевшего дома обратно к набережной Екатерининского канала, где на Вознесенской улице в меблированных комнатах… «Не думать… — приказал себе Каренин, — нельзя допускать даже мысли…» Но сердце заходится быстрее стоит лишь образам недавнего прошлого наполнить сознание. Золотое шитьё чужого министерского мундира под пальцами, винный привкус на губах и голова кружится словно от вина, но ведь к открытой бутылке они так и не притронулись. Тонкий запах eau de Cologne, оседающий на коже вместе с горячими прикосновениями… Запах чудится Каренину и сейчас. В стерильной духоте кабинета он кажется всеобъемлющим. Им пахнет сюртук, им пахнет рубашка липнущая к телу, им пахнет он сам. Словно пропитался посторонним присутствием… отчего-то эта мысль его не пугала. Наоборот, она дарила ему какую-то странную гордость. А за ней пришла другая, спокойная: «Анна у брата в Москве». А значит никто не станет задавать неуместных вопросов. Отчего он вернулся так поздно… отчего он сменил eau de Cologne… Возвращался он в двенадцатом часу, хотя ему предлагали остаться до утра, учитывая обстоятельства. Но Каренин поймал своё отражение в стекле напольных часов и удивился собственному виду — всегда строгий и чопорный в тот час он выглядел совершенно иначе — растрепанные пряди и странный живой блеск глаз. Сам себе он казался моложе. Но наваждение сгинуло, когда часы пробили одиннадцать, и он бросился собирать свои вещи, то тут то там разбросанные по полу в порыве несдержанности. Заковавшись в одежду как в броню он снова стал собой, лишь что-то в глазах выдавало произошедшее. Они не прощались. Словно расставание ничего не значило. Или словно сам факт прощания сделает их связь чрезмерно реальной. А может Каренин попросту трусил. Уже в коляске его догнал запоздалый страх. Тряска по заснеженной мостовой всколыхнула затаившуюся совесть. И домой Каренин прибыл в смятении чувств. Не смотря на поздний час Корней дожидался его в прихожей, помог снять пальто и протянул ворох телеграмм, скопившихся за время его отсутствия. Среди прочих там была и от Анны. Почтовая бумага обожгла пальцы, как раскаленная кочерга. И всё — Екатерининская набережная, золото мундира, мягкий взгляд зеленых глаз, тонкий запах Кёльнской воды — всё стало таким реальным. Ворвалось в его настоящее, выбив землю у Каренина из-под ног. Кажется, он сунул эту телеграмму в карман сюртука, намереваясь как вор прочесть её в кабинете. Свеча, принесенная Корнеем, сгорела уже на половину. Вынув злосчастный почтовый квадрат, Каренин дрожащими руками развернул его. Анна возвращалась. Утренним поездом. Раньше чем планировалось. Сердце сжалось. Каренин прижал дрожащие пальцы к губам. Господи, что он скажет Анне?