Two lights

Флинс вернулся домой ровно через сорок две минуты и тридцать семь секунд позже, чем обещал. Ровно. Он вошёл тихо — вежливо, изящно, как всегда. Ты зыркнула на него — вспыльчивая и легко ранимая. Как всегда. — Ты опоздал, — фыркнула ты. — Прошу прощения, мой свет, — в его голосе хоть немного, но слышалось смущение, — Я задержался по дороге домой. — Из-за чего? — ты приподняла бровь, — На этом кладбище в виде острова нет ничего, кроме мёртвых. С призрачными дамами болтал, да? Он неловко усмехнулся. — Какая у тебя яркая фантазия. Рыбу сегодня оказалось сложнее поймать, — наши соседи были куда шумнее, чем я надеялся. — Ну… всё равно ты опоздал, — снова фыркнула ты. Из-за угла на него уставились две сияющие золотые глазёнки — широко раскрытые, невинные. Встретив его взгляд, они засияли ещё сильнее. Его сердце тут же потеплело и одновременно сжалось. Снова это знакомое тяготение — неодолимое притяжение к кругленькому личику, выглядывающему из-за стены и следящему за вашей ссорой. — Ну здравствуй, малышка, — мягко пробормотал он, — Надеюсь, ты не сердишься на меня так же, как мама? Может, хоть от тебя дождусь милости? Твоя дочка засияла, как только поняла, что он обращается к ней. Флинс всё ещё учился быть отцом — и новым уроком для него стало то, что малыши не всегда понимают его длинные, витиеватые фразы. Привычка трудная, но ради общения с таким крошечным и в то же время таким гениальным созданием стоящая. — Папа! Короткие ножки побежали к нему. Один шаг за другим. Лёгкое топотание по полу. Он впитывал каждое движение — не моргал, не отводил взгляда ни на что, кроме этого приближающегося чуда, в котором переплелись твои улыбка и его глаза. Его. Твои. Её. Личико, которое было и вами обоими, и только её собственным. Личико, которое заняло в его сердце пространство своим бесценным существованием. — Ну здравствуй, мой маленький свет, — улыбнулся он, наклоняясь и подхватывая её на руки. Она прильнула и чмокнула его в щёку мокрым, неаккуратным поцелуем. Он засиял — не вежливой улыбкой, а широкой, искренней, сияющей до самых глаз, чтобы она видела ту радость, что рождалась от одного её существования, — Ты хорошо вела себя сегодня с мамой? — Мама злая, — выдохнула она. Флинс тоже ахнул — на такие огромные эмоции полагались такие же большие реакции. — Мама сердится? Ах, беда! Это ужасно. — Ужасно! — она замотала головой, — Мама злая вот настолько! Она широко развела ладошки, показывая целый карман пустоты между ними. «Дети — визуалы», — всегда говорила ты, — «Им нужно видеть, чтобы понять».  Он приподнял бровь, изобразив шок. — Вот настолько? Ну надо же. Это же очень много. Она злится на тебя? — Нет! — с ужасом воскликнула малышка, — Я хорошая! — Конечно, хорошая, — засмеялся он, — Я верю тебе. Ведь я доверил своей маленькой помощнице заботиться о маме, верно? Он протянул мизинец, и она с радостью сцепила его со своим. Напоминая себе о клятве, которую они держали втайне только вдвоём. «Позаботься о маме, ладно, мой голубок?» — любил он говорить. «Хорошо, папа!» — всегда пищала она в ответ. Это было их крошечное обещание — двое альф и безопасность их драгоценного человека. — Мама в безопасности! — гордо заявила она, ткнув себя пухлым пальчиком в грудь. Флинс подхватил её запястье и притворился, что кусает пальчики, смеясь в ответ на её радостные визги. — Нет! Перестань, папа! — Не мучай её, дурак, — пробормотала ты. — Значит, это я объект твоего гнева? — он трагически вздохнул, — О горе мне, моя дорогая! После того, как я страдал, добывая для жены приличный ужин. — Хм, — скрестила ты руки, — А если бы с тобой что-то случилось, и мы бы не узнали? — Дикая охота редко появляется на этом острове, — спокойно ответил он, — Я всегда осторожен. — Видишь? — шёпотом прошептала малышка, прижимаясь лбом к его лбу, словно доверяя тайну, — Мама очень-очень злая. — Мама волновалась, — поправила ты обиженно. Он улыбнулся, изображая предельную серьёзность, и зашептал дочке: — Как думаешь, нам стоит помочь маме? Может, ей нужно немного внимания, а? Всё случилось быстро. Она радостно закивала, а он засиял в ответ. И вот уже две пары глаз, светящихся, как само солнце, устремились на тебя, быстро стирая любую дистанцию. Муж с одной стороны, дочка — с другой. Холодные губы мужа покрывали твои щёки и лоб нежными поцелуями, а тёплые, мокрые губы дочери залепляли твой нос. Ты сразу растаяла, заливаясь смехом. (Ну как устоять? Как держаться за злость или страх, когда это тепло занимает всё больше места в груди, делая её всё легче и легче. И легче ещё.) — Похоже, это работает, как считаешь, мой маленький свет? Мама ведь больше не злится? — Мама счастлива? — она подняла на тебя сияющий взгляд, желая убедиться. Ты улыбнулась, закатив глаза, и, слегка подтолкнув мужа, усадила свою маленькую радость себе на колени. Она посмотрела на тебя — глаза, которые ты любила столько лет, теперь были зеркалом твоих и жили в твоих объятиях как щедрый второй дар. Твои губы и ямочки улыбки светились на её лице, доказывая: ты достойна любви. (А как иначе? Как не любить каждую часть себя, если теперь они — части её? Как она могла быть чем-то иным, кроме совершенства?) — Да, — вздохнула ты, делая вид, что сдалась, — Думаю, да. Ведь моя маленькая спасительница помогла мне. Ты ткнула пальцем в её носик. Всё ещё не могла решить, чей он — твой или его. Но в этом и была прелесть: впереди ещё так много времени, чтобы она выросла и стала собой, чтобы показать, кто она есть. И вы будете рядом, чтобы видеть каждую её грань, учиться её узнавать снова и снова. — А меня простят за мои ужасные ошибки? — муж уткнулся лбом в твоё плечо. Ты фыркнула, закатив глаза, и чмокнула макушку его головы. — Может быть, если ты приготовишь мне вкусный ужин из своего улова. — Тогда считай, что это сделка, мой свет.