Оно того стоит

Всем детям конфеты поровну,

Взрослым беды, измены поровну,

Сумасшедшим — здоровый, поровну,

Всем всё поровну, всем всё поровну.

На новый стук в дверь Руслан отреагировал иначе, чем на первый. Тупую отрешённость вытеснило раздражение. И кому это он сегодня так нужен?! – Чё надо?! – рявкнул он, рывком распахнув дверь. – Ой... пап... то есть, извини, Руслан... извини, я совсем некстати, но... Красноярск озадаченно опустил голову. Перед ним, держась за лоб, по которому только что хорошо прилетело резко открывшейся дверью, стоял Норильск. Руслан даже сходу не смог определить, какие эмоции чувствует по поводу появления сына на пороге своей квартиры. Впрочем, он Никиту за сына-то особо не считал. Считал, то есть, по долгу службы, но всю жизнь младшего Енисейского только отыгрывался на нём за своё недоверие к миру. Может быть, потому, что Никита внешне был на него так похож, и Руслан бессознательно вымещал злобу на том, кто казался ему проекцией причин всех его бед? Красноярск молча отступил в сторону, пропуская Норильск внутрь. Никита, проглотив подступившие к горлу слёзы (ему не впервой), торопливо шмыгнул внутрь. – Я... очень быстро, извини, – снова извинился он, остановившись в прихожей. – Я звонил и писал, но ты не отвечаешь, а мне очень... нужно. Руслан смотрел на него тяжёлым взглядом сверху вниз и ждал продолжения. – Мне... я... – Никита заторопился, разминая замёрзшие за время пути пальцы. Смотреть в лицо Руслану он боялся. – У меня на всех трубах стационарных источников до конца года планируют установить датчики загрязнений. Но... финансирования не хватает. И... извини, за этот месяц у меня тоже не было финансирования, совсем... извини, пожалуйста, я знаю, что мешаю и тебе не до меня, но... Вопреки обыкновению, Руслан вдруг ощутил что-то новое. Необычное для себя. Это были, кажется, стыд и жалость. Действительно, за последнее время, что он с головой нырнул в отношения с Колей, он совсем забил на свой край. Всё катилось по накатанной, никто его особо не трогал, зная крутой нрав начальства, а если и трогал, Руслан игнорировал и отмахивался. И не то чтобы он верил, что где-то в его городах ситуация особенно могла бы улучшиться при его содействии, уж особенно в Норильске... но лишать их финансирования было уж совсем нехорошо. А ведь Коля пытался с ним пару недель назад заговорить о бюджете... Никита всё что-то сбивчиво тараторил, вжав голову в плечи, а Руслан впервые в жизни смотрел на него какими-то новыми глазами. Вон шишка на лбу вспухла у пацана. Круги под глазами почти как у самого Красноярска. Куртка потрёпанная, зимняя, – на улице прохладно, но не настолько, чтобы в мае щеголять в тёплой. Значит, другой попросту нет. Щёки в пятнах какой-то заводской грязи. Худой, мелкий даже для своих лет... бледный, почти как этот, уральский... Челябинск, да. В чёрно-красных волосах еловая веточка запуталась. Руслан неожиданно для самого себя протянул к сыну руку. Тот оборвал свою просьбу на полуслове и зажмурился, как будто ожидая удара – хотя Руслан на него руку никогда не поднимал. «Зато унижал так, что уж лучше бы бил,» – ввернул раздражённый голос в голове у Красноярска. Вытащив из волос Никиты еловую ветку, Руслан зачем-то сунул её в карман штанов и, негромко скомандовав: – Подожди, – вышел в соседнюю комнату. Никита растерянно заморгал. Вообще он ожидал, что отец закатит глаза, обругает его бесполезным несамостоятельным дерьмом и вытолкает из квартиры, пообещав разобраться позже. Вместо этого Руслан вёл себя как-то очень... непривычно. – Держи, – Руслан вернулся в прихожую и вручил Никите увесистую пачку денег. – Это на первое время. Остальное распределю в электронном виде в ближайшие дни. Норильск, не веря себе, осторожно взял деньги и, не удержавшись, вскинул голову. Красноярск смотрел на него с некоторым сожалением и... теплом? – С-спасибо, – пробормотал Никита. Руслан вздрогнул. Такие же зелёные, как у него самого, глаза Никиты, светились не особо заслуженной Русланом благодарностью. Примерно такой взгляд он сам мог наблюдать в зеркале всего пару-тройку недель назад, когда рядом был... – А вообще вали лучше к нашему прекрасному начальству, – злобно фыркнул Руслан, скрестив руки на груди. – Сам ему объяснишь, на что финансирование нужно! – К Николаю Александровичу?.. – Никита растерялся от такой внезапной смены настроения отца. Упоминание Коли подействовало на Руслана хуже красной тряпки на быка. – К нему-к нему, – буквально выплюнул он. – А ко мне больше не ходи – насрать мне на твои проблемы! Своих хватает! И, не дожидаясь, пока совесть заорёт благим матом, Руслан схватил Никиту за плечи и буквально вышвырнул за дверь. – Решай свои проблемы сам, никчёмное существо! Когда дверь за ним захлопнулась, Никита, наконец, шмыгнул носом и сам себе грустно улыбнулся. Вот к такому Руслану он привык. Но на мгновение показалось... а впрочем, неважно. Незачем себе душу травить. «А может... и правда – к Николаю Александровичу слетать?» – подумалось вдруг Норильску, пока он прятал пачку денег во внутренний карман куртки.

***

Когда в дверь деликатно постучали, Коля всё ещё сидел на полу в прихожей. Он не знал, сколько прошло времени с ухода Дугара. Минута, две, пять, пятьдесят, сутки, двое? Спросить было некого. Его сначала трясло. Потом были слёзы. Николай буквально вынужден был вцепиться зубами в рукав рубашки, чтобы не завыть в голос от разрывавшей внутренности боли. Ещё и сам на себя параллельно мысленно кричал, что это глупо и пора бы прекратить. Не помогало. Когда слёз уже не осталось, Коля просто обнял колени, спрятал в них лицо и закрыл глаза. Ужасно хотелось пить, ныли спина и шея от неудобной позы, трещала голова – но он не позволял себе встать. «Пусть, – мрачно думал Сибиряков, – пусть. Какая теперь разница?» Может быть, если довести себя до края сейчас, эмоции снова отключатся, как от перегрева, и он снова перестанет чувствовать? Как раньше? «Было бы славно...» Стук в дверь повторился. – Кто? – хрипло и равнодушно поинтересовался Коля, не поднимая головы. – Николай Александрович, извините, пожалуйста, я не вовремя?.. надо было позвонить, конечно... извините... Новосибирск застыл. Этот голос... нет, конечно, он был выше голоса Красноярска, и интонации в нём звучали иные, но... – Кто? – уже громче, напряжённее повторил Коля, подняв голову. – Норильск. Никита Енисейский... Коля в один прыжок – откуда силы взялись? – метнулся к двери и распахнул её. – Почти успел, – Никита, часто моргая и нервно улыбаясь, стоял на лестничной клетке и потирал лоб, по которому снова прилетело. – Прости, пожалуйста! – Коля в ужасе вытаращился на него. – Заходи, я... я тебе холодный компресс сделаю! – Да что вы, не нужно... – пробормотал растерявшийся от внезапной заботы Никита. Он в принципе не предполагал, что Николай всерьёз знает о его существовании. – Всё в порядке, правда. И я... я буквально на минуточку, просто... Он поднял глаза. Колю как током прошибло. Это были глаза Руслана – в моменты, когда он тревожно заглядывал в лицо Коле в поисках любви. И ладно бы только сами глаза – но ярко-красные пушистые ресницы, из-за отсвета которых всегда кажется, что Красноярск не выспался... И черты лица. И... волосы. Маленький Енисейский был без шапки... Новосибирск совершенно не вслушивался в бормотания Норильска. Он схватил его за руку и молча потянул за собой, в квартиру, на кухню. Никита просто дар речи потерял, когда Коля всё так же в молчании усадил его на стул на кухне и полез в морозилку за чем-то холодным. – Пусто... – удивлённо пробубнел Коля, словно это не он совершенно игнорировал факт существования магазинов и доставки в последнее время, равно как и сам факт наличия собственного чувства голода. – Странно, я же... а, вот же – аккумулятор холода... Он выудил из дальнего угла синий плоский предмет, который использовал раньше для переноски реактивов в сумке-холодильнике, вскочил на ноги, поспешно завернул агрегат в ближайшее кухонное полотенце сомнительной чистоты и вручил свёрток Никите: – Держи! – после чего упал на стул рядом с ним и жадно уставился Норильску в лицо. – С-спасибо, – пробормотал тот, приложив компресс ко лбу. Повисла тишина. Ситуация была почти безумная. Во всяком случае, таковой её ощущал Никита. Он сидел на кухне Николая в обуви, в куртке, с холодным компрессом у лба. Николай сидел напротив и гипнотизировал его так, словно намеревался прожечь дырку. Никите было страшно неловко, но ещё больше ему было не по себе. Он был мальчишкой стеснительным до невозможного, но именно благодаря этому очень чутким и наблюдательным. Поэтому он очень многое успел заметить и замечал теперь. И замеченное его почти... пугало. Про Николая Александровича Сибирякова всегда говорили как про учёного-педанта. И Никита с лёгкостью воображал себе его квартиру в виде большой лаборатории, в которой каждая вещь лежит на своём месте под определённым углом, все ходят в бахилах, а сам хозяин в белоснежном халате шипит на того, кто посмел в это царство стерильности внести хотя бы пылинку грязи. Нет, конечно, слухи о том, что Николай встречается с Русланом, Никитиным отцом, немного смущали, но, в целом, Енисейский-младший представление о главе своего округа в связи с этим фактом не поменял. Сейчас же, когда он здесь оказался, все его домыслы разбивались вдребезги. Квартира Новосибирска, возможно, когда-то и напоминала лабораторию, но сейчас это была скорее берлога человека, которому стало всё равно не то что на бардак вокруг – на самого себя. По всем углам были раскиданы книги, расставлены непонятные коробки. По полу шагать следовало очень аккуратно – всюду были непонятные липкие пятна, и, может, даже и хорошо, что Коля не предложил Никите разуться. Над холодильником загнездилась паутина, и было совсем непохоже, что Коля ставил над арахнидами эксперименты. Все горизонтальные поверхности были покрыты слоем пыли – включая, между прочим, пустую раковину для посуды. Скатерти на столе не было, столешница тоже была в разных подтёках и подпалинах. Хозяин выглядел не лучше, а то и хуже своей квартиры. Никита стеснялся смотреть ему в глаза, но любопытство брало верх, и он то и дело поглядывал на Колю. Странное дело – он казался прежде всего неопрятным. Что, опять-таки, не вязалось с тем безупречно аккуратным человеком, которого Никита видел издалека или на фотографиях... Коля был одет в неопределённого цвета рубашку с закатанными рукавами. Рубашка была мятая, но по крайней мере чистая. Обычно тщательно расчёсанные волосы Николая были взъерошены и торчали в разные стороны. Белые пряди чёлки растрепались и перепутались с каштановыми и лезли Новосибирску в глаза, из-за чего он немного напоминал подростка в эмо-фазе. Кстати, о глазах – Никита всё же решился в них взглянуть, но, моментально стушевавшись, опустил голову. Взгляд Коли был тёмный, неподвижный... Всё это Норильск смог рассмотреть, невзирая на сумерки, – свет Новосибирск не включал, отчего обстановка производила совсем уж мрачное впечатление. – Так, хм... – Сибиряков всё-таки сделал усилие над собой, выйдя из транса, – Что ты... что вы хотели, Никита... Русланович? Отчество далось ему совсем тяжело – у него клацнули зубы. Но взгляд Коля так и не отвёл. Мозг отчаянно цеплялся за иллюзию. Хотелось хоть крохотной передышки – хоть ненадолго поверить, что здесь, на кухне, сидит сам Руслан. – Я... я просто... только... – Никита съёжился и торопливо затараторил: – Николай Александрович, Руслан сказал обратиться к вам, потому что он не может... понимаете, у меня устанавливают датчики загрязнений, и это очень хорошо, но финансирования нет, а мне очень нужно, и... Николай сник. Иллюзия рухнула так быстро и катастрофически, словно была построена из игральных карт. Карты... Руслан потрясающе играет в карты, Коля ни разу не смог его обыграть... но Никита – не Руслан. Увы. В голове словно потухла лампочка. Коля больше не смотрел на Никиту – за очевидными сходствами начинали проглядывать различия, и от этого становилось лишь больнее. Новосибирск слушал рассказ Норильска отрешённо, безучастно. Машинально. – Я вас услышал, Никита Русланович, – ровно, безэмоционально произнёс он, когда Никита закончил. – Прошу прощения за промедление с финансированием. Я решу ваш вопрос в ближайшее время. Никита опять часто заморгал. Но в какой-то степени такой Николай был ему не так страшен, как предыдущий, с безумным взглядом... – Х-хорошо, – пробормотал он, встав со стула и отложив аккумулятор холода на стол. – Тогда я... пойду? Коля молча кивнул, глядя куда-то в пол. Никита неожиданно для себя почувствовал горячую волну сочувствия к этому длинному нескладному человеку. В конце концов, Коля был ненамного его старше, если так подумать, а уже столько всего на себе держит. Но главное – похоже, он сейчас мучается... примерно из-за того же, из-за чего Никита вырос таким зашуганным. Норильск мало говорил и старался быть незаметным. Но очень чутко считывал боль других. Чего-чего, а эмпатии у него для его возраста было в избытке. – Николай Александрович… – Да? – Коля заставил себя поднять голову и снова взглянуть на него. – Николай Александрович, – повторил Никита, сжав от волнения кулаки. – Я... знаете – папа, то есть, Руслан часто делает больно потому, что ему самому больно. Сибиряков замер. – ... и... я хотел сказать... – Никита нервно сглотнул. – Вы... хороший. Вот. – Почему ты так решил? – сипло спросил Коля, снова забыв про обращение на вы. – Не знаю. Я просто... так чувствую, – Никита снова съёжился, обхватив себя руками, и опустил глаза. – Извините, что побеспокоил. Я больше не буду мешать, – он развернулся и нырнул в темноту. После того, как за ним захлопнулась дверь, прошло ещё добрых пять минут, прежде чем Коля осознал произошедшее. – Никита! – крикнул он, вскочив со стула. Тишина. Коля скрежетнул зубами, истерично хохотнул, кинулся к себе в комнату, рухнул на застеленную кровать и, смаргивая вновь выступившие слёзы, процедил: – Я ему даже чай не предложил, идиот... В мозгу снова поднималась тошнотворная буря эмоций. Здесь были и стыд, и боль, и ненависть, и отчаяние... Коля понятия не имел, как с этим справляться. От безысходности он выудил из кармана брюк телефон, трясущимися пальцами нашёл чат с Матвеем, в котором последнее время царила тишина, и тыкнул в значок записи голосового сообщения. – Матвей, помнишь, ты мне как-то сказал, что от низкого эмоционального интеллекта можно пострадать, – хрипло начал Коля. – Ты вообще много чего говорил. И что отказ от эмоций может сыграть со мной злую шутку. И что я не должен запрещать себе чувствовать, – его голос по мере говорения становился всё жёстче, звонче и злее. – И что много знаний не приносят мне счастья. Что я должен больше думать о себе. Чудесно, Матвей, всё это очень здраво, да. Только почему же ты мне не сказал, – пауза. И, почти сорвавшись на крик, – что от чувств бывает так больно?! ТЫ ЖЕ ЗНАЛ, ЧТО Я НЕ УМЕЮ СПРАВЛЯТЬСЯ С ЭМОЦИЯМИ! ЗАЧЕМ ТЫ МЕНЯ ЗАСТАВИЛ ИХ ПРИНЯТЬ?! НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! НЕНАВИЖУ, НЕНАВИЖУ, НЕНАВИЖУ! Задыхаясь от душащей его истерики, Коля быстро нажал на кнопку «отправить». Тут же, пока не успел пожалеть и раскаяться (на это были считанные секунды), – «заблокировать». И, наконец, в качестве вишенки на торте – а лучше последнего кома земли на могилу – включил авиарежим и отшвырнул телефон в противоположный угол комнаты. Оставив себя таким образом в полном одиночестве – в качестве наказания за то, что не может взять себя в руки, – Коля уткнулся лицом в подушку и глухо завыл. Он не Матвея ненавидел, нет. Он ненавидел себя за свои чувства, которые не мог контролировать.

***

В 635 километрах от него Руслан лежал навзничь на полу и безучастно разглядывал потолок. Он не испытывал ярости, не чувствовал злости. Он вообще ничего не чувствовал, кроме глубочайшего безразличия ко всему, что его окружало. Причиной безразличия была зияющая пустота внутри, которая расползалась по всему телу. Раньше он предпочёл бы причинять боль другим. Первое время после расставания с Колей он этим и занимался. Кричал, издевался, насмехался, унижал, размазывал по земле – своих же собственных жителей, красноярцев. Затем друзей. Друга, единственного, если точнее. При этом Руслан испытывал какое-то садомазохистское наслаждение, которым упивался. И только после сегодняшней вспышки гнева в адрес сына все чувства словно обрубило. Выключило. Отныне Енисейскому-старшему было плевать на всё и на всех, кто его окружал. Или уже не окружал – он ведь всех оттолкнул. Сам, по своему желанию. – Правильно, – прошептал он сам себе, – я заслуживаю только одиночества.

***

Никита сидел на качели на детской площадке недалеко от своего дома и, отталкиваясь ногой от всё ещё покрытой снегом земли, грустно улыбался. Его очень забавляла – хоть и мрачно – одна мысль. Руслан пришёл в ярость от того, что Никита был на него слишком похож. А Коля расстроился от того, что Никита – не совсем Руслан... Он никогда и ни для кого не был достаточно хорош. И никогда, наверное, и не будет.

***

– Сашенька, голубчик, я вас очень прошу, помогите, – Матвей отчаянно сглотнул, прижав телефон к уху. Раньше он ни за что не позволил бы себе обратиться к Романову так. Но ситуация была патовая. – Всё настолько плохо, Матвей Борисович?.. – Хуже некуда. Коля меня заблокировал – я даже позвонить ему не могу после этого... а вживую он игнорирует... – Томск прикрыл глаза рукой. – Сашенька, я ведь просто помочь хотел... и хочу... что же это?.. – Не вините себя, Матвей Борисович, – мрачно отозвались с того конца провода. – Я попробую сделать ещё кое-что. Но ничего не обещаю – Коля перестал отвечать и на наши с Костей звонки и сообщения... – Держите меня в курсе, – тяжело вздохнул Матвей. – Конечно. Динамик издал короткие гудки. Тумов отложил телефон и сжал пульсировавшие виски. – Не хочешь выпить? – тихо спросил у него Максим, сегодня очень своевременно заглянувший в гости – ему пришлось буквально отпаивать Матвея водой после Колиного голосового. – Ты знаешь... не откажусь, – болезненно хмыкнул Матвей. – Пойдём в бар? – Да. Желательно в самый отвратительный. Не возражаешь? – Нет.

***

– Миш... – Саша нервно кусал губы, сидя на кровати у себя в спальне. – Есть одна идея, – хмуро ответил Московский, скрестив руки на груди. Он полулежал на подложенной под спину подушке. – Но ты же знаешь – невозможно кого-то спасти, если он этого не хочет. – Знаю, – кивнул Романов, растирая ледяные пальцы. – Лучше многих... но... они же буквально малолетние дураки! Миша молча притянул его к себе и обнял. Саша прижался щекой к его щеке, поёжился и закрыл глаза. Северная столица обычно не мёрзла. Но иногда случалось.