Родное лицо

Снег обрушивался стеной, тяжёлый и слепящий, и каждый шаг отзывался болью в голенях и голых ступнях, будто бы выйдя на синрин-йоку он внезапно наткнулся на осколки стекла. Внезапное воспоминание из детства ударило в голову, и он едва не споткнулся о свою же ногу, упав лицом в снег. Он бежал, не чувствуя собственного хриплого дыхания, слыша только громкий стук его сердца в своих ушах. Ветер гнал по лицу ледяные крупицы, глаза слезились, превращая влагу в крошечные замершие нити, обжигая красные щеки. Деревья метались в темноте, как чёрные великаны, преграждающие путь. Он не знал, куда бежит. У него не было цели — только отчаянный порыв, заставляющий ноги всё равно двигаться. Дом исчез. Его забрали, вырвали вместе с корнями воспоминания, оставляя на их месте только пустое место. Лес становился гуще, деревьев стало больше в несколько раз, ровно как и снега. И когда силы оставили тело, он рухнул прямо в сугроб, лицом вниз, и снег обжёг кожу ледяным прикосновением, прежде чем мир провалился во тьму.

꧁ ༺ ༻ ꧂

Несколько дней назад Запах сушёных мандариновых корок, которые мать оставляла на окошке, наполнил воздух дома приторно-сладким ароматом. В небольшом жилище было уютно: тёплые стены сохраняли жар от ирори, отбрасывая мягкий золотистый свет на лица и потолок. Сигэкадзу сидел на татами, подогнув ноги, и смотрел на отца, рассказывающего историю, которую он знал наизусть и всё равно слушал затаив дыхание. История начиналась всегда одинаково: весенний дождь, дорога, корзина с травами, которую несла юная девушка, и зонтик, под которым случилась крепкая и долговечная любовь его родителей. Отец говорил медленно, с мягкой улыбкой, сильно кашляя между словами, но всё равно не прерывал рассказа. Мать смеялась, прижимая пальцы к губам, и Сигэкадзу казалось, что этот смех — самое чистое, что может звучать в мире. Он часто думал о том, что родители похожи на две стороны одной и той же песни: отец — спокойный напев, мать — звонкий, радостный аккорд. Вместе они складывались в гармонию, даря своему чаду всю любовь, на которые они были способны. Даже если за окнами бушевал снег, даже если соседские дома закрывались в страхе от опасностей леса,, внутри всё равно было ощущение безопасности. Сигэкадзу помогал носить воду, растапливать печь, чистить рис, и каждый раз, когда мать хвалила его, у него становилось теплее в груди, словно одни хвалебные слова могли помочь ему прожить вечность. Но мы слишком поздно осознаем, что счастливы, пока это же счастье не выскальзывает у нас из под рук. Месяц у отца был сухой, незначительный кашель, будто отец просто простыл. Сигэкадзу не обратил внимания, потому что осенью всегда все болели. Потом кашель стал сильнее, настигая отца чаще. Вечерами он слышал, как отец долго не может уснуть, а утром мать встречала его с встревоженным выражением лица, но стоило сыну спросить в чем причина, она улыбалась и говорила, что всё в порядке. Сигэкадзу хотел верить, что это так. Постепенно привычные вечера изменились. Отец реже рассказывал истории, чаще лежал, отвернувшись к стене. Мать подолгу сидела рядом с ним, сжимая его ладонь, а глаза её становились влажными и блестящими. Сигэкадзу старался не мешать, и вместе с тем отчаянно искал способы помочь: приносил воду, менял подушки, учился готовить простые блюда, лишь бы разгрузить мать. Иногда ему казалось, что этого достаточно, что дом держится на его плечах и небольших усилиях. Но в одну ночь дыхание отца стало слишком слабым. На утро его уже не стало. В доме воцарилась тишина, настолько плотная, что шаги звучали запредельно громко. Сигэкадзу сидел, не понимая, как можно жить дальше, и видел, как мать медленно угасает вслед за отцом. Она всё меньше говорила, всё дольше смотрела в никуда. Иногда её взгляд задерживался на сыне, и он чувствовал странный холод — словно она смотрела сквозь него, пытаясь увидеть кого-то другого. Он не сразу понял, что с ней происходит. С каждым днем она становилась худее и бледнее: мать словно растворялась. Она могла смеяться в пустоту, словно слышала голос мужа, могла обращаться к Сигэкадзу, но называть чужим именем. Однажды он проснулся ночью и увидел, как она стоит у окна, бормочет что-то в тишину и улыбается, как сумасшедшая. Он подошел к ней и тронул за плечо, но она даже не шелохнулась. Эта была последняя ночь, когда он мог поговорить с матерью. Сигэкадзу проснулся посреди ночи от глухого удара. Вскочив с футона, он со всех ног помчался в ее комнату, резко открывая сёдзи. Сначала он заметил верёвку. Свет луны, пробивающийся сквозь маленькое окно, упал на неё серебристой полосой, и она казалась почти блестящей, натянутой, как струна сямисэна, любимого отцовского инструмента. Потом он увидел ноги — бледные, чуть раскачивающиеся в воздухе. И вдруг дыхание застыло у него в груди, мир покачнулся, и только тогда до него дошло: мать свисала с веревки, обмотанной вокруг ее шеи, её лицо скрывала тень от волос, спавших вперёд и закрывающая щёки. Он не закричал. Звук застрял в горле, будто вместе с воздухом ему еще и отрезали язык, чтобы он не смог издавать какие-либо звуки. Он бросился вперёд, схватил её за ноги, пытаясь приподнять, облегчить петлю, но тело было тяжёлым, уже холодным. Пальцы дрожали, он дёргал верёвку, ногти рвались о грубые волокна, но всё было бесполезно. В голове звучало только один вопрос: Почему? Он опустился на колени, уткнувшись лбом в её колени, и только тогда смог закричать. Слёзы лились, горячие и солёные, обжигая кожу, пока руки цеплялись за ткань её кимоно, словно если держать крепче, она вернётся. В ту ночь он не спал. Он чередовал крики отрицания, гнев на свою мать, ходил кругами, отчаянно пытаясь отыскать какой-нибудь выход из ситуации, сидел в углу с пустым взглядом, смотря в одну точку. Стадия принятия еще не приходила.

꧁ ༺ ༻ ꧂

После похорон — если это можно было назвать похоронами, потому что он сам копал яму, сам укладывал тело, сам закидывал землю — в доме воцарилась тишина, которую ничто не нарушало. Он ходил от стены к стене, касался вещей матери, отца, но всё казалось пустым, ненужным. Печка оставалась холодной, еда не имела вкуса, вода не утоляла жажду. Иногда ему казалось, что он разговаривает с ними: шептал отцу, что скоро научится готовить его любимую похлёбку, или матери, что перестал бояться темноты. Но слова висели в воздухе и падали на пол, не находя ответа. Каждая ночь становилась пыткой. В темноте он видел её силуэт, её волосы, закрывающие лицо, и верёвку, обмотанную вокруг её шеи. Он просыпался в холодном поту, хватал горло руками, будто петля теперь на нём. Он был всего лишь шестнадцатилетним мальчиком, но мир сделал его сиротой, сломав в один миг и детство, и веру в будущее. Его взгляд, прежде полный света, померк. Он перестал ждать утра, перестал надеяться, что завтра станет легче. Он ждал, пока его заберут, как забрали его родителей.

꧁ ༺ ༻ ꧂

Дом держался, как держатся последние листья на ветке перед зимой. Он был старым, скрипучим, но родным. Там все ещё пахло любимым табаком отца, который въелся в стены дома. Там ещё чувствовался запах маминых духов, исходящий от их комнаты, в которую Сигэкадзу так боялся заходить, что спал у порога, смотря в нее сквозь тонкую щель. Но вместе с её смертью что-то перевернулось, не только в Сигэкадзу, но и в самом доме: он стал пустым, мёртвым, и словно сам начал выталкивать его. В первое время соседи навещали его. Они смотрели на него жалостливыми глазами, приносили рис, данго, и говорили сухие, ничего не значащие слова: «держись», «всё пройдёт», «такова судьба». Но он видел, как их взгляды скользили по дому — к крыше, изъеденной временем, к забору, падающему на бок, к покосившимся стенам. Сигэкадзу понимал: они не думали о нём, они думали о том, что этот дом слишком ценный, чтобы остаться сироте. Долги тоже нашли его быстрее, чем утешения. Отец, уходя, оставил не только память, но и обязательства перед людьми, которые умели мило разговаривать при встрече, а потом втыкать нож в спину. Сначала пришёл сборщик налогов. Он ходил по дому, как по своей собственности, прикасался к вещам, заглядывал в сундуки. Потом пришёл староста деревни. — Тебе стоит убираться отсюда. Да побыстрее. — Холодно произнес он, смотря на парня с презрением в глазах. — Ты, сопляк, этого дома недостоин. Уступи его тем, кто и вправду в этом нуждается. Сигэкадзу пытался возразить. Говорил, что будет работать, что сможет. Но его не слушали. В глазах взрослых он был не хозяином дома, а обузой, которая мешала им поделить добычу. И однажды, в разгар зимы, когда снег лежал выше пояса, пришли незнакомые Сигэкадзу люди. Они просто зашли и начали выносить вещи. Его вещи. Вещи матери. Котёл, сундук, плетёные корзины. Даже старое одеяло, под которым он засыпал в детстве. Он пытался остановить их — вставал на пути, хватал за руки, но его отталкивали. Слишком мягко для того, чтобы навредить, но достаточно сильно, чтобы дать понять: он никто. Они забрали всё, что связывало его с семьёй. А потом — и сам дом. Сказали, что он будет продан, что долги отца нужно покрыть. Для него не осталось ни места, ни угла, ни права на прошлое. В ту ночь он ушёл. И ни разу не обернулся.

꧁ ༺ ༻ ꧂

Снег мягко опадал на землю после прошедшей бури, потрескивал под тяжестью шагов, и создавал еще больше сугробов, чем раньше. Канае шагала уверенно, хотя её лёгкие сандалии то и дело проваливались в рыхлые сугробы. Она держала в руке фонарь, и тёплый свет разрезал белый сумрак, отражаясь в тысячах льдинок. На лице её лежала спокойная, чуть задумчивая улыбка — словно даже в холодной, пустой ночи она умела находить красоту. Рядом с ней, нахмурив брови к середине, шла Шинобу. Её шаги были быстрее, резче, фонарь в руке качался из стороны в сторону. В её движениях ощущалась неуемная энергия, желание доказать, что она взрослая и сильная. Она то и дело обгоняла старшую сестру, а потом, остановившись, нетерпеливо ждала её, закусывая губу. — Всё-таки не понимаю, зачем мы сюда идём, — наконец сказала она, резко обернувшись на Канае. — Лес зимой опасен. Даже днём. А ночью… — Ночью лес красивее, — мягко ответила Канае, слегка наклонив голову. — А ещё мне показалось, что я слышала шаги. Может быть, кто-то заблудился. Шинобу фыркнула, но не возразила. В её глазах мелькнула тревога, тонкая ниточка беспокойства, хотя губы всё ещё упрямо сжаты. Она знала: если Канае сказала, что слышала что-то, значит, это не пустая фантазия. Не зря же она зовётся Столпом. Они шли дальше, и тьма вокруг становилась всё плотнее, и только снег шуршал под ногами. Шинобу старалась не показывать, но её пальцы дрожали от холода, и фонарь иногда выдавал это дрожание в колебании света. Внезапно Шинобу резко остановилась и подняла руку. — Смотри, — её голос стал тише, но резче. — Там. На обочине тропы, под елью, чёрной в белом снегу, виднелось что-то неровное. Сначала казалось, что это тень, занесённый ветками сугроб. Но когда Канае шагнула ближе, свет фонаря выхватил из темноты тонкую руку, белее снега. — Ох, боже... — едва слышно прошептала Канае. Мальчик. Совсем юный. Он лежал почти неподвижно, как выброшенная вещь. Его дыхание было слабым, но ещё теплилось. Волосы слиплись от инея, губы посинели, а глаза были закрыты. Шинобу стиснула зубы. Её первой реакцией была злость — не на него, а на саму ситуацию, на мир, который оставляет детей умирать вот так, в снегу. Она резко поставила фонарь в сугроб, упала на колени и тряхнула мальчика за плечо. — Эй! Слышишь? Проснись! Канае присела рядом, но её движения были мягче. Она осторожно коснулась его лба ладонью, почувствовала ледяной холод кожи, и в её глазах мелькнула печаль. — Он еле держится, — произнесла она, и её голос был ровным, но под ним слышался ток тревоги. — Мы не можем оставить его здесь! — вспыхнула Шинобу. — Если мы уйдём, он умрёт. — Конечно, не можем, — сказала Канае. — Давай. Помоги мне посадить его на спину. Помогая сестре, Шинобу смотрела, как его тонкое лицо оказалось прижато к плечу Канае, и внутри у неё кольнуло что-то странное — смесь жалости и непонятного раздражения. Ей хотелось закричать на весь мир, что так не должно быть, что никто не должен вот так умирать в снегу. Но вместо крика она подхватила фонарь и резко сказала: — Пошли быстрее. Ему нужно в тепло.