Родное лицо

Он не сразу понял, что смотрит не на неё. Мозг, измученный боем, подкинул иллюзию, от которой кольнуло под рёбрами. Сердце сжалось, как тогда, когда он впервые увидел Канаэ в солнечном дворе, стоящую с корзиной лекарственных трав. Тогда он тоже не знал, что сказать, и просто отвернулся, боясь показать, как предательски покраснели уши. Он помнил тот день до мелочей — слишком ясно, будто это было не в прошлом, а просто где-то рядом, стоит лишь протянуть руку. Её голос, спокойный, с мягкой хрипотцой на последнем слове. Её смех — лёгкий, будто ветер касался трав. Теперь же, глядя на стоявшего перед ним юношу, он снова услышал этот смех. Только смеха не было. И она — не она. Всё было чужим: запах крови, тяжёлый воздух поместья, шум голосов. Санеми стоял, опираясь на перевязанный бок, и никак не мог заставить себя моргнуть. Этот парень — мальчишка с тонкими чертами лица, — был будто соткан из тех же нитей, что и она. Светлая кожа, прямые чёрные волосы, взгляд… — Что?.. — выдохнул он, и голос сорвался, будто не узнал себя. Канаэ, стоявшая рядом, чуть улыбнулась — устало, но мягко. — Это Сигэкадзу, — сказала она просто. — Помогает нам в поместье. Сигэкадзу поклонился, как умел, чуть неловко, но с вежливостью. — Добро пожаловать… Санеми всё ещё молчал. Его взгляд скользнул по лицу парня, по тонкой шее, по узким плечам. По тонким, но очень красивым губам, по непривычно изящной талии. Заглянули в узкие, нежно-розовые глаза с черными круглыми зрачками в оправе длинных густых ресниц. — Что это за шутка? — глухо бросил он, глядя на Канаэ. — Зачем ты… — Никто не шутит, — ответила она спокойно, перебивая его. — Он живёт здесь уже давно. Канаэ чуть склонила голову — не в упрёке, просто в том мягком движении, каким она умела унимать чужую бурю, не используя слов. — Отдохни, — сказала она. — Потом поговорим. Но Санеми не шёл. Он стоял и смотрел. И чем дольше смотрел, тем сильнее раздражался. Слишком похоже. Даже голос — тихий, немного в нос, мягкий — отдавал её интонацией. Сигэкадзу заметил, что мужчина смотрит на него не мигая, и невольно сжал пальцы. Не страх — растерянность. Взгляд этого человека был слишком прямым, слишком острым, будто рассекал воздух. — Простите, — сказал он наконец, не зная, за что извиняется. Санеми будто очнулся. Резко отвернулся, шагнул мимо, но задел плечом. Тот качнулся, не упал, только потянулся придержать ведро с водой, и тогда Санеми снова услышал в голове её голос — спокойный, чуть насмешливый: «Шинадзугава-сан, вы могли бы хоть раз сказать "осторожнее".» Он сжал кулаки так, что побелели костяшки.

꧁ ༺ ༻ ꧂

Вечером Сигэкадзу снова увидел его — в коридоре, где сквозняк таскал по полу запах мазей и мокрого бинта. Санеми сидел у открытого окна, не спал, просто смотрел в темноту. От него пахло порохом, потом и кровью. Сигэкадзу остановился, не решаясь пройти. — Хотите воды? — спросил он осторожно. Санеми медленно повернул голову. — Чего ты всё время спрашиваешь? — голос был хриплый, будто сорванный. — Думаешь, я немощный? — Простите… — Хватит извиняться, — отрезал тот. — Ты… — он осёкся, будто слова застряли в горле. — Неважно. — Санеми резко поднялся, плечом почти задевая дверной косяк. — Не лезь под руку. И не смотри так. Он пошёл прочь, оставив за собой неприятную тишину и вопросы. Сигэкадзу стоял на месте, чувствуя, как внутри медленно стягивается узел. Он не понял, что сделал не так, но всё тело ныло от непонятного напряжения.

꧁ ༺ ༻ ꧂

Утро в поместье выдалось тихим — слишком тихим, как бывает после ночи, когда кто-то кричал от боли. Сквозь раздвинутые панели сочился свет, приглушённый лёгкой дымкой, пахло травами, йодом и чем-то влажным — запахом крови, уже не свежей, но ещё ощутимой в воздухе. В коридоре звенела тишина, и Сигэкадзу шагал по ней осторожно, чтобы не спугнуть хрупкое равновесие между покоем и усталостью. Он остановился у дверей, когда услышал приглушённый голос Шинобу. — Держите ровно, — коротко сказала она. — Если снова дёрнетесь, зашивать придётся заново. Санеми ответил ей низким, хриплым смешком, в котором не было ни радости, ни страха — только раздражение и усталость. — Ты и без того вонзаешь иглу так, будто мстишь мне. — Возможно, — отрезала она спокойно. — Но рану вы получили сами. Сигэкадзу тихо постучал в косяк, и Шинобу, не поднимая головы, кивнула, разрешая войти. Он вошёл, стараясь не смотреть прямо на Санеми, но взгляд всё равно скользнул к нему. Сидел на татами, спина прямая, грудь перевязана, волосы спутаны. Он смотрел не на него, а мимо, будто сам факт присутствия Сигэкадзу был раздражителем. — Помочь? — спросил Сигэкадзу, оборачиваясь к Шинобу. — Принеси чистую воду и новые бинты, — спокойно произнесла она. — Этот набор уже бесполезен. Он кивнул, ушёл и через минуту вернулся. Всё это время чувствовал спиной, как Санеми следит за ним — не с интересом, а с каким-то глухим, непонятным раздражением. Как будто одно его дыхание мешало. Когда Сигэкадзу присел рядом, Шинобу подняла взгляд. — Аккуратно, — сказала она. — Вот здесь держи, я сменю повязку. Сигэкадзу послушно подал руку, придерживая бинт, пока она осторожно обрабатывала рану. Кожа вокруг уже розовела — заживала, но глубоко внутри всё ещё алел разрез. Санеми дёрнулся, и Сигэкадзу машинально прижал бинт плотнее. — Не так сильно, — резко сказал тот, скривившись. — Простите, — выдохнул Сигэкадзу и сразу ослабил хватку. — Ты всегда всё «простите» да «простите», — буркнул Санеми, морщась. — Тебе не надоело извиняться за все подряд? Шинобу не подняла глаз, лишь тонко, почти незаметно улыбнулась краешком губ. — Он просто вежливый, — сказала она. — Не всем это свойственно. — А мне и не надо, — огрызнулся Санеми. — От вежливости демоны не дохнут. Сигэкадзу замолчал. Он не знал, что ответить, и не пытался. Просто продолжал держать бинт, чувствуя, как под пальцами напрягается чужое тело — сильное, горячее, словно у зверя. Ему хотелось отступить, но Шинобу закончила перевязку и только тогда кивнула: — Всё. Можешь отпускать. Сигэкадзу аккуратно убрал руку, и Санеми тут же отстранился, словно от прикосновения обожгло. Он поднялся, бросил короткое «спасибо» Шинобу, и уже направился к двери, но всё же на миг задержался, глядя на Сигэкадзу. В этом взгляде не было открытой злости — скорее недоумение, будто сам не понимал, почему не может спокойно смотреть, и вышел. Когда шаги стихли, Шинобу отложила инструменты, промыла руки и сказала спокойно: — Не обращай на него внимание. Он всегда такой. Сигэкадзу кивнул, глядя на дверь. — Все хорошо, просто… он смотрит так, будто я сделал что-то не так. Шинобу ничего не ответила и ушла, оставив Сигэкадзу сидеть, глядя на собственные пальцы, чуть испачканные кровью. Впервые за долгое время он чувствовал не тревогу, а что-то странное — будто кто-то видит в нём не его, а тень другого. И от этого становилось не просто неловко — становилось холодно.

꧁ ༺ ༻ ꧂

Он вышел на веранду и резко втянул в себя холодный воздух. Небо уже начинало светлеть — серое, растянутое, с тусклой полосой рассвета над верхушками деревьев. В груди ещё кололо от боли — не только от раны, но и от усталости, накопленной до тошноты. Санеми сел на ступеньку, чуть согнувшись, и позволил себе короткий выдох, такой, будто наконец отпустил из лёгких всю злость, которую сдерживал в комнате. Он не понимал, что именно его задело. Мальчишка — тихий, даже чересчур. Ни слова поперёк, ни вызова, ни гордости. И всё же было в нём что-то, от чего под кожей чесалось, будто от плохо зажившего шрама. Он вспомнил, как тот стоял, опустив глаза, с бинтом в руках. Как пальцы дрожали, когда он старался помогать всем, чем он мог. Санеми хмыкнул, будто над собой. «Похож», — мелькнула мысль, и он тут же, как от удара, сжал зубы. Похож. Слишком. Даже взгляд — тот же, тихий, внимательный, будто всегда видит в тебе больше, чем ты хотел бы показать. И голос. Спокойный, осторожный. Как будто каждое слово взвешивает, прежде чем сказать. Он вздохнул, протёр лицо ладонью. Чёртова память. Не мог он думать о ней — особенно рядом с этим мальчишкой, который будто нарочно повторял каждое её движение. Но ведь он не виноват. Не делал этого специально. Просто жил. И всё же — раздражало. Раздражало до бешенства. — Что ты за чёрт такой, — пробормотал Санеми себе под нос, глядя куда-то в серое небо. Санеми поднялся, бросил взгляд на сад, где лёгкий утренний туман уже размывал очертания камней и дорожек. И вдруг ему стало ясно: не мальчишка его раздражает. Раздражает то, что Канаэ рядом с ним — мягче. Теплее. Словно бережёт. А он, Санеми, не понимал, почему это вообще задевает.