Hold on tight to this time, this space (because everything you know will be erased)

Тебя зовут Найтмер и твой брат всё ещё не проснулся. Тебе не нужно есть до тех пор, пока в мире существует страдание, поэтому ты проводишь свои дни в ожидании. Иногда ты ходишь в библиотеку, пользуясь тем, что тебя больше никто не загоняет в переулки, чтобы избить ногами. Иногда ты берёшь книги из личных коллекций бывших жителей, потому что они им больше не нужны. Запах гнили становится всё более невыносимым с каждым днём. Те же животные, которые всегда окружали твоего брата, теперь роятся вокруг трупов. Те же животные, которые обожали Дрима, бегут от тебя, до того, как ты толком можешь их разглядеть. Ты оттащил все трупы подальше от Древа, чтобы Дрим не увидел их, как только проснётся. Тебя стошнило, и потом ты закончил прибираться, и потом тебя снова стошнило и жидкость, падающая из твоего рта, была чёрной. Ты смотрел в своё отражение в ней, и оно смотрело на тебя — сначала как и все отражения, но потом… Потом это было не отражение, но полная копия тебя, только чёрная. Ты представил, как она поднимает руку, и она это сделала. Ты начал идти и она начала идти так же. Это была не копия. Это была рука. Ты мог двигать ей, как рукой, ты мог делать это случайно или специально, и ты мог присоединить её к себе. Ты предпочитаешь делать вид, что у тебя её нет. Иногда ты читаешь Дриму вслух, потому что ему всегда нравилось, когда ты читал для него и кто знает, может быть он всё ещё слышит тебя где-то там, внутри камня. Иногда ты говоришь с ним вслух и придумываешь его ответы. Дрим в твоём воображении не звучит как Дрим. Ты никогда не знал его достаточно хорошо, чтобы ответы воображаемого Дрима убедили даже тебя. Ты продолжаешь говорить с ним, и с каждым днём он звучит всё больше и больше как ты, так что ты начинаешь говорить с собой. И, ну, у тебя есть смолисто-чёрная рука с твоим лицом. Иногда твоя рука звучит больше как старый ты, и ты не можешь вспомнить, когда ты изменился достаточно сильно, чтобы между старым и новым тобой была разница. У твоей руки появляется свой голос. Взрослый и искажённый, но всё ещё твой, потому что через неё говоришь ты. Постепенно иллюзия компании перестаёт работать совсем. Ты прочитал все книги, которые мог. Ты прочитал их ещё раз, и ещё, и в конце-концов у тебя остались только твои мысли. Дрим был твоим лучшим другом, и ты знаешь все эти книги лучше, чем когда-либо знал его. Ты мог представить всех персонажей, как бы они говорили, что бы они делали на твоём месте, гораздо лучше и убедительнее, чем ты мог представить, что твой брат всё ещё может тебе отвечать. Ты переодеваешься. В платье, которое ты взял в одном из домов, потому что ты вырос из своей старой одежды и она была испачкана кровью и чёрной жидкостью, иногда всё ещё сочащейся из того места, где когда-то у тебя была глазница, но теперь была только четырёхугольная дыра, и иногда всё ещё падающая с твоих губ посреди предложения, отвлекая тебя от всё более и более пространных монологов, нить которых ты сам терял задолго до того, как они заканчивались. Дриму нравилось наряжаться в платья на праздники. …Жителям нравилось, когда Дрим наряжался в платья. Дрим был твоим лучшим другом. У тебя больше нет лучшего друга. У тебя есть несчётное множество кроватей, но ты предпочитаешь спать на земле, свернувшись вокруг каменной статуи, которая когда-то была твоим братом. Животные, которые бегут от тебя, как ты, спотыкаясь, бежал от одиночества, поджав хвост, растащили все трупы и кости и самые мелкие ошмётки съели насекомые. Майские жуки и мокрицы, живущие под корой Древа, становятся твоими новыми лучшими друзьями. Когда ты не говоришь, ты смотришь на них, часами напролёт, и иногда ты пишешь про них. Ты придумываешь новые слова для переливов их панцирей и шустрых шажков их крошечных ног. Ты засушиваешь цветы, чтобы украшать свои записки. Ты выучиваешься шить, и петь, и животные подходят к кромке леса, когда ты это делаешь. Они всё ещё достаточно умны, чтобы тебя бояться, но у насекомых нет мозга, и они слетаются к тебе, как к цветку. Один непременно попадает тебе в рот и тогда ты выплёвываешь его и смеёшься. В конце-концов, ты просыпаешься в совершенно новом месте, и голод, терзавший тебя с тех пор, как твоё место под Древом перестало пахнуть гнилью, выпускает тебя из своих когтей. Кому-то очень и очень плохо, и тебе очень здесь хорошо. Ещё позже, ты учишься перемещаться между мирами, чужие страдания твой вечный маяк и твоё же пиршество, нарочно. В конце-концов ты начинаешь отправлять множество своих рук в разные места, и есть через них, оставаясь в заброшенном замке, пахнущем стоячей водой и плесенью, и занимаешь себя уборкой, одновременно управляя всеми своими руками, иногда заводя с кем-нибудь разговор, и иногда с этим кем-нибудь даже приятно говорить. Иногда ты узнаёшь новые вещи, и иногда ты заводишь друзей, но в конечном итоге они узнают про то, как ты ешь, и все твои усилия взрываются в твоё лицо. Ты перестаёшь выходить из замка и только посылаешь наружу свои руки. Даже в теплицу, присоединённую к замку, потому что если тебя кто-то увидит, они непременно захотят тебя убить. Никто не ходит в твою часть леса, разумеется, потому что люди и монстры такие же животные, как и те, что так любили твоего брата, но ты всё равно боишься, потому что все, кто видит тебя, тебя ненавидит. Они не боятся твоих рук, несмотря на их внешность, так, как они боятся настоящего тебя, и ты ненавидишь и боишься их за это в ответ. И всё же, вкусив дружбу, тебе снова становится одиноко. Может быть, может быть если кто-то будет чувствовать, что они тебе должны, то, даже зная твою природу, они останутся с тобой, прямо здесь. Ты можешь делать всё, что они попросят, утолять каждую их нужду, и может быть тогда ты будешь стоить их дружбы. Ты начинаешь растить съедобные растения в качестве подготовки. Ты отправляешь одну руку к тусклому огоньку страдания, и находишь абсолютно одинокого скелета, управляемого нитями Создателя, и когда ты их обрываешь, он складывается, как марионетка, но в его глазах теплится чувство, обжигающее твой язык. Надежда. Их зовут Киллер, и они — твой лучший друг.