Writober 2025

Собираю наши встречи, наши дни, как на нитку — это так долго.

Я пытаюсь позабыть, но новая попытка колет иголкой.

Расставляю все мечты по местам, крепче нервы, меньше веры день за днём, да гори оно огнём,

Только мысли всё о нём и о нём, о нём и о нём…

…

Понимаю, что для вида я друзьям улыбаюсь — это не просто,

Я поставила бы точку, но опять запятая — это серьёзно.

Разлетаюсь от тоски на куски, на осколки — всё без толку день за днём, да гори оно огнём

Только мысли всё о нём и о нём, о нём и о нём…

“О нём”, Ирина Дубцова

***

Губы Чонина оказываются точно такими, как Джисон и представлял: мягкими и очень приятными. Вкус он распробовать не успевает, и это даже хорошо: чем меньше останется в памяти ощущений, тем лучше, хорошо бы было вообще упасть, удариться головой и нахрен позабыть весь сегодняшний вечер, но с его везением это маловероятно, остаётся только по пути домой зло пинать валяющиеся на дорожках листья и осыпать самого себя проклятиями. Тупой, несдержанный идиот! Знал же, что тебя провоцируют и пытаются развести! Сначала единственная ложка в мороженом, потом стакан с колой – кто-то очень хотел урвать непрямой поцелуй! И эти двое тоже хороши! “Оставайтесь у нас ночевать! Ну и что, что диван не раскладывается, это же такие мелочи!” У, предатели! Джисон ведь не железный, у него ведь чувства есть. Самые настоящие! Но кто ему поверит, а? Особенно после всех его дурацких выходок. Как там то ли сказка называлась, то ли притча… “Мальчик, который кричал волки” вроде бы. Вот он, Хан Джисон, и есть этот самый мальчик. Хочется как можно скорей оказаться дома, закрыться там и никуда больше не выходить всю оставшуюся вечность. Одолеваемый этими мрачными мыслями, Джисон всё быстрей и быстрей двигается в сторону своего общежития, не замечая, как в кармане его толстовки всё вибрирует и вибрирует телефон.

***

Когда за Джисоном захлопывается дверь, Чонин ещё некоторое время стоит неподвижно и пытается разобраться, что такое сейчас произошло, и что он по этому поводу думает. Недолго, всего пару минут, но их вполне достаточно на самоанализ. Ян Чонин идиот. Самый настоящий попутавший берега идиот, заигравшийся с чужими чувствами. Все эти недели он злился на упорно идущего к своей цели Джисона, радовался тому, что тот больше ни к кому не пристаёт, и откровенно скучал по флирту в свой адрес. Эти ощущения сплетались внутри в странный клубок, напрягали, не давали нормально спать и вообще функционировать из-за своей противоречивости. Какое-то время он отмахивался от них, отказывался анализировать, но чем дольше продолжался этот спор, тем больше в голове было Хан Джисона. Почему он до сих пор не сорвался? А может, он сорвался, но никто об этом не знает? Поприставал к Ликсу или к Чану, выпустил пар, а они не хотят его выдавать и потому молчат в тряпочку? Или Минхо вдруг решил поработать плюшевым мишкой для лучшего друга? В то, что Джисон держится сам, только собственной волей, верилось с трудом ещё и потому, что он не страдал, не ныл, не жаловался, будто кто-то у него в голове невидимый тумблер переключил. И почему от этого так хорошо и так тошно одновременно? Неужели он всё это время скучал по джисоновским приставаниям? Да, скучал. Очень сильно скучал, только понимает это Чонин лишь тогда, когда остаётся один в темноте прихожей с горящими от поцелуя губами. Внутри сожаление и разочарование, но не в Джисоне и его откровенно импульсивном поступке, а в самом себе и немножечко в том, что поцелуй был слишком короткий, отчаянный и как будто прощальный. Ян Чонин не готов ни с кем прощаться, пусть и не до конца разобрался, почему. Надо это срочно выяснить, но без Хан Джисона это не получится, надо ему позвонить и сказать… что-нибудь, вот только на вызов никто не отвечает, гудки раз за разом обрываются отвратительным “абонент не отвечает, оставьте своё сообщение после сигнала”. Чонин натягивает ветровку и выбегает из дома, надеясь, что с Джисоном всё в порядке, и тот просто не слышит, как звонит телефон.

***

Джисон добирается до общаги слишком быстро, чувства в его голове всё ещё не в порядке: вертятся, колются, болят. Это раздражает, как и собственное отражение в зеркале, пустая квартира и брошенное в гостиной грязное кухонное полотенце. Очень хочется смыть с себя самого себя: каждую ненужную мысль, желание, поступок, оттереть с ладоней воспоминания о щеках Чонина, выскоблить с губ ощущения украденного поцелуя. Вода в душе, поначалу холодная, с каждой секундой становится всё теплее и теплее, и постепенно превращается в горячую. Джисон стоит под почти обжигающими струями и трёт-трёт-трёт своё тело мочалкой – сильно, до красноты, пытается тем самым избавиться не столько от грязи на коже, сколько от одолевающих его тягостных воспоминаний, но они никуда не уходят. Наоборот: подкреплённые бушующим в душе эмоциональным штормом, они, одно за другим, собираются, как бусины на длинную нитку, и тут же путаются, перемешиваются, мешают дышать. Краешком сознания Джисон понимает, что просто накручивает сам себя, но как же сильно он устал просто для вида улыбаться всем вокруг, даже друзьям и семье, создавая иллюзию счастливого и довольного жизнью человека. Когда это всё началось? Когда тихая, нежная дружба переродилась во влюблённость? В какой такой ужасный момент времени он захотел поцеловать Чонина по-настоящему, а не просто в шутку? Как вообще это получилось? Они же так давно знакомы, так давно дружат, так давно работают вместе – почему именно сейчас, почему не лет пять назад, когда всё было проще, легче и чёрно-белым, без полутонов и бесконечных “если” и “нельзя”? Что такого плохого он сделал в прошлой жизни? Джисон ведь старался изо всех сил не выдать собственных чувств, не создавать никому проблем, оставил себе лишь маленькую лазейку, старый прикол с этим вот “поцелуй меня скорей, или я поцелую тебя”. Дурацкий Ян Чонин с его внезапными дурацкими приставаниями! Почему он вдруг решил сменить тактику и начал откровенно провоцировать? Бить кулаком в стену – это больно, – немного отстранённо замечает Джисон и чуть не падает, когда со спины его обнимают чьи-то холодные руки.

***

Джисон всё ещё не берёт трубку. Это тревожно, потому что ночью с ним могло случиться всё, что угодно. Пусть дорога между домами, в которых находятся их общежития, довольно короткая, но она пролегает через парк, по тёмным аллеям которого могут бродить не самые хорошие люди, и сасэнов отбитых никто не отменял, Минхо от одного совсем недавно едва оторвался… На душе тревожно. Чонин бежит так быстро, как только может, ему жизненно-необходимо убедиться, что с Джисоном всё в порядке, что он дома и в безопасности. Квартира заперта. Чонин нажимает на звонок один раз, другой, третий… После четвёртого не выдерживает, вводит код на электронном замке и толкает дверь, надеясь, что она не заперта на цепочку. Внутри темно и тихо, только слышно, как в душе льётся вода. Это значит, что Джисон дома, с ним всё хорошо. Физически. А вот морально – это вряд ли, слишком разбито и устало звучал его голос в последний раз. Это было тридцать? Сорок минут назад? Час? Съедаемый тревогой и чувством вины, Чонин немного теряется во времени и, кажется, в пространстве, потому что внезапно он оказывается у двери в ванную комнату. Вода шумит довольно ровно, без всплесков и прочего. Это нервирует, нужно зайти и своими глазами увидеть, что всё в порядке, хотя бы в щёлочку заглянуть… Из ванной раздаётся звук глухого удара. Не раздумывая, Чонин открывает треклятую дверь и заходит внутрь.

***

Когда его со спины обнимают чьи-то холодные руки, Джисон теряется. Не пугается – он на тысячу процентов уверен, что никто посторонний в квартиру не проберётся, – а именно теряется от неожиданности, слишком уж эти объятья внезапны. Неужели Минхо решил вернуться домой раньше времени, заподозрил, что с его лучшим другом что-то случилось, и потому так бесцеремонно вломился? Джисон тут, вообще-то, голый стоит и мокрый, пусть и с разбитым сердцем! “Это не Минхо!” – с ужасом понимает он через некоторое время. Руки не те, и кольцо на пальце подозрительно знакомое. Вспомнить бы ещё, чьё оно. – Хён, – говорит таинственный незнакомец голосом Чонина и обнимает ещё крепче. – Ну чего ты стоишь тут один? И вода горячая, сварился весь! А стену зачем ударил? Смотри, костяшки разбил. Болит? – Да. – А где ещё болит? Тут? Или тут? Скажи, я всё сделаю, чтоб не болело! – Чонин говорит и говорит, разворачивает Джисона к себе лицом, дует на ссадину, трогает лоб, плечи, грудь, потом снова лоб, как будто проверяет температуру, суетливо, взволнованно, будто переживал, будто он не обижен и не зол на украденный поцелуй. Это невыносимо, и больно, и стыдно, и Джисон дёргается, пытаясь уйти от прикосновений, выворачивается, но его ловят, снова заключают в кольцо рук (и когда этот мелкий успел такие длинючие руки отрастить?), обнимают, а потом ещё и целуют куда-то в спину. Несколько раз целуют, аккуратно и нежно. – Чонин… – еле слышно шепчет Джисон. Внутри тепло и непонятно. И надежда на взаимность. Крохотная. – Тише. Не говори сейчас ничего, ладно? Давай просто вот так постоим, хорошо? Я только воду прохладней сделаю, пока мы окончательно не сварились. – Чонин-а… – Нет, правда. Подожди, дай мне собраться с мыслями. – Я голый. – Я вижу. – А ты нет. – Я знаю. – Это не честно. – Прости. Боюсь тебя отпустить. Дай мне немного времени. И они стоят и молча обнимаются. Кажется, Джисон немного согревается изнутри.

***

Потом они выбираются из ванной, в четыре руки стягивают с Чонина промокшую насквозь одежду, немного спорят, кому какое полотенце-штаны-футболка достанутся, садятся в обнимку на диване в гостиной и по-настоящему разговаривают. Джисон долго, витиевато и сумбурно рассказывает обо всех своих чувствах и переживаниях, немного плачет от облегчения и утыкается Чонину в плечо. Чонин говорит долго и как будто спокойно: о том, как по непонятной причине злился, когда Джисон выпрашивал поцелуи у других, как скучал все эти месяцы, ревновал, не отдавая себе в этом отчёта, снова злился и хотел, чтобы этот спор поскорее закончился. Джисон слушает и не перебивает. Буря внутри успокаивается. (Спать они завалятся тоже вместе. После пары-тройки часов бесконечных поцелуев, конечно же). – Хочу, чтобы ты был моим парнем, – говорит Чонин рано утром. – Хорошо. Только мне надо уточнить один маленький вопрос. Скажи, ты у меня просто маленькая вредная ревнивая булка? – Вовсе нет, это был единичный случай. – То есть если я однажды без разрешения в шутку полезу целоваться к кому-нибудь, ты не будешь ревновать? – Нет, не буду. – А если я этого гипотетического кого-то всё же поцелую, ты не будешь злиться и простишь меня, да? – Конечно! А ещё мы с тобой официально признаем наши отношения, дадим друг другу клятвы, которые про “в болезни и в здравии”... – …и только смерть разлучит нас! – В точку! Я останусь с тобой до конца твоей трагической, очень короткой жизни. Ты умрёшь совершенно внезапно, и никто не найдёт твоих следов… – Я не собираюсь никого больше целовать! – Ага. – И приставать ни к кому не буду! – Даже к Минхо-хёну? – Минхо – это святое! Я не могу к нему не приставать! – Хан Джисон, мы ещё толком встречаться не начали, а ты уже мне изменяешь! И руки свои от меня убери! И губы! Фу!