Last mistake

«Ледники не растают, мы всё сдохнем от жажды

В высохшем Иордане, каждый, слышишь? Каждый!»

– KSB Muzic

На оконной раме от некогда целого стекла осталось только множество режущих осколков по краям. Холодный воздух продувал комнату, завывал и нагонял не только запах гари с улицы, но и лютую тревогу. Сирена постепенно стихла, осталась лишь звенящая тишина. Мужчина стоял, сгорбившись посреди помещения, наплевав на острое стекло на полу, и держался за ноющее запястье. По руке струей, сквозь плотно сжатые пальцы, стекала темно-алая кровь. Воздуха критически не хватало, Дмитрий тяжело дышал, стараясь хоть как-то удержать себя в сознании. Судя по его состоянию, город точно не в порядке, улицы опять в огне и пыли. Наконец он выпрямился, оглянул и комнату, и плачевно выглядящую рану. Через всё запястье шел длинный порез, почти доходящий до сгиба локтя. Да уж, младший братишка не даёт о себе ни на секунду забыть. Главное – не отключиться сейчас прямо здесь. Он выглядел как побитый кролик, прижимающий к голове уши в ужасе перед хищником. Быть в столь уязвимом положении совсем тому не нравилось. С божьей помощью и милостью Днепровский добрался таки до спасательного чемоданчика. Громко шикнул от соприкосновения раны с перекисью. Дико больно, но всяко лучше, чем потом ходить с какой-нибудь инфекцией или заражением крови. Надоедливый звон в ушах всё никак не уходил, и вряд ли вообще уйдет ближайшие дни. Зрение замылилось, но Дима все же мог видеть хоть немного, и этого хватило, чтобы до конца отработать и перевязать руку бинтом. Тот же почти сразу стал пропитываться кровью. Холодно сидеть на полу, тем более в непогоду без отопления. Хоть улицы и были немного пригреты весенним солнцем, воздух все равно жутко промораживает до самых костей. Вдруг – резкая боль в висках. Киев закашлялся и тут же пожалел. Ощутился солоноватый привкус, а уже через секунду на ладони, которой он прикрыл рот, расползлось пару кровавых капель. – Чого ж ще не вистачало. – Тихо выдохнул он, снова закашлявшись.

***

В голове – сплошная пустота, а перед лицом на столе стопки бумаг, одна за одной сложенных друг на друга. Глаза бегают туда-сюда по строчкам, в третий раз перечитывая одно и то же предложение. Видимо, сказывается недосып. Кофеин больше не помогает в принципе, такое его количество организм уже не в силах выдержать, вот, по всей видимости, и игнорирует. Михаил откладывает ручку и устало потирает глаза. Когда он в последний раз нормально спал? Хороший вопрос, которым он и сам задаётся какие сутки. От прежней Мишиной гиперактивности не осталось и следа, будто испарился тот человек, коим он был когда-то. Когда-то, когда ещё не воевал с собственным братом. Язык не поворачивался называть Дмитрия Киев – братом. Теперь он лишь один из тех, кого нужно победить и преодолеть на пути. Не верилось, что пару веков назад они за друг друга готовы были и сжечь, и сгореть самим. Даже Миша, огня боявшийся больше всего на свете, отголоски прошлого остались. А самое обидное и ироничное – у них даже внешность связана. Нет бы матушке-природе наделить Московского нормальным, самым обычным блондом, но нет же! Обязательно надобно впихнуть эту едкую рыжизну и сюда. В памяти плавали неразборчивые отрывки того, как в детстве они смеялись и радовались такому милому действию. Москва вдруг поднялся, обернулся к окну и оперся о подоконник. Внизу, с высоты шестидесятого этажа, стелился город, исчезая нескончаемым кольцом зданий где-то в дымке за горизонтом. Миша потянулся к шее, и уже через минуту сжимал в руке золотой крестик. Тот самый, который он зачем-то хранит по сей день. Красивый, резной, потертый сильно от времени, много раз менялась цепочка. Он ловким движением открыл форточку, и воздух хлынул так резко, что чуть не скинул со стола бумаги. Московский снова опустил взгляд на ладонь, поднял её и хладнокровно разжал пальцы над пропастью этажей. Украшение полетело вниз, а он и не посмотрел вслед.

***

Здание ООН кипело жизнью как всегда. Столицы суетились и бегали туда-сюда, пока Михаил размеренно перебирал бумажки на своем месте. Он итак знал, что будет сегодня говорить и кому, но лишний раз перечитать записи лишним не будет. Тут дверь распахнулась, и в зал не церемонясь вошел Дмитрий Олегович, с волосами цвета яркого пламени. Ни следа блонда, ни единого волоса, напоминающего о брате. Да, по-детски, может слишком мелочно, но какое же удовольствие ему доставило сначала стоять с краской перед зеркалом, а потом и смотреть в шокированное лицо Москвы перед собой. Он осел на стул и по инерции немного крутанулся на колёсиках, не переставая ухмыляться ни на мгновение. Опрометчивое резкое движение рукой вызвало волну боли, но тот только секундно поморщился. Бинт из-под пиджака виднелся, и вероятно, Михаил тоже заметил. – Что это за детский сад, Киев? – Спросил всё еще ошарашенный действиями брата младший. Быть честным, он старался выкинуть из головы тот крестик, мол, просто безделушка, однако теперь ощущение... вины? кольнуло с новой силой. – Ти про що? – Он поднял брови, будто действительно не понимал, о чем речь. – Ты на утренник собрался идти или на собрание? – Продолжал сыпать вопросами, проигнорировав слова Дмитрия. – Що тебе знову не влаштовує? Особисто мені все подобається. – Язвительно бросил Днепровский, все также ухмыляясь и теребя в пальцах прядь ярких рыжих волос. Мишин шок уже перешел в раздражение, но тот не успел высказаться из-за внезапно объявившегося из ниоткуда Берлина, оповестившем о начале заседания. Это была последняя точка в их истории, окончательная минорная нота. Теперь не существует больше Мити и Мишутки – теперь они только Киев и Москва. Бездушные столицы на враждующих сторонах.

***

Сколько лет прошло? Ах, он и не вспомнит. Белокурые волосы подхватывались холодным северным ветром, пробирающимся под пальто. Монумент, символ единения трёх народов, сейчас стоял голой бетонной плитой. Флаги сняты, нет ни песен, ни веселья, ни братьев. Николай стоит на постаменте, подняв голову к пасмурному небу. Казалось, сама природа оплакивала происходящее, тучи все сгущались и сгущались, пока не превратились в тяжёлую стену без единого проблеска голубого. Алые глаза бегали по округе, будто выискивая что-то, что уже потеряно. Они так и не смогли понять друг друга. Ни Михаил, ни Дмитрий, даже после, казалось бы, мира, не предпринимали попыток найти контакт. А Коля просто устал. Устал мирить братьев, бегать за теми и читать нотации, как детям малым. И видимо, никогда они больше не встретятся так, как раньше. Нет их семьи теперь, и не будет уже никогда.