Все, что тебя касается

Сонный гул машин, шепот тысячи людей, ток, бегущий по проводам, — все не давало продохнуть новому постояльцу. Квартира пахла пылью, одиночеством и пирогами, намекая на неисправную вентиляцию. Макс поставил на пол картонную коробку, единственную, которую рискнул нести сам, и окинул взглядом свое новое убежище. Типичная «хрущёвка». Тесный коридор, ведущий в крошечную кухню, за ней — комната, где помещались лишь кровать, шкаф и одинокая тумбочка. Идеально. Чем меньше пространство, тем меньше шансов что-то разрушить. Он снял плотные кожаные перчатки, почувствовав на руках бродячий сквозняк, что скрипел половицами, пытаясь напугать его. Пальцы дрогнули — привычный, въевшийся в подкорку страх. Не прикасайся. Не чувствуй. Не живи. Загайский сжал ладони в кулаки, ощущая нервное покалывание, импульсом передающееся от запястий к плечам. Знакомое с детства глухое потрескивание жило в нем сгустком энергии, желающим вырваться наружу. Потомок древнеславянских богов — гроза в клетке из плоти и костей. Макс понятия не имел, какая из его прабабок на Иван-Купала прыгала с Перуном через костёр. В чемодане он обнаружил старый семейный альбом, сразу узнав, какая из этих величественных дам всего столетие назад, сбросив оковы благопристойности, пустилась в пляс под одобрительные крики односельчан, а затем, схватив за руку молодца божественного, ринулась с ним через кострища с венком из ромашек. Коснувшись края выцветшей фотографии, он замер — вдруг явилась картина: вот его прабабушка, сметая на своём пути зазевавшихся девиц и сбивая с ног ухажёра соперницы, лихо перепрыгивает через самое высокое пламя, а её цветастая юбка вздымается таким вихрем, что искры от костра в панике разлетаются во все стороны. Теперь Макс смотрел на портрет с совершенно новым чувством — не просто родственницы, а героини приключений, о которых семейство предпочитало скромно умалчивать. Оставалось только найти того самого предка и спросить: «Ну что, дед, как там полёт?» Раздался стук в дверь. Заяц вздрогнул, и лампочка в коридоре мигнула и с треском погасла. Проклятье. Бесконечные переезды, шепот стаканов в купе, рев самолётов и тысячи мигающих строчек на табло вылетов, — как же он устал от этих бесконечных переездов. Ходячее ненастье. Так он всегда себя чувствовал — стихийным бедствием в кедах, косухе и ярких жёлтых очках. Макс, минуя чемодан, разбросанную обувь и тумбочку, подошёл к двери. — Кто там? — его голос прозвучал хрипло и незнакомо. Он слишком редко говорил вслух. — Сосед! Напротив живу, — донесся из-за двери непринужденный, слегка глуховатый голос. — Ты там ничего не взрывал? У меня роутер сбросился. Макс замер. Вот оно. Началось. Еще не прошло и двух часов. Он молчал, надеясь, что тот уйдет. — Эй? — голос не унимался. — Ты новый сосед? Мужик, открой, я не кусаюсь. Просто связь пропала в самый разгар катки. Загайский глубоко вздохнул, натянул перчатки и, движимый чувством вины за роутер, открыл дверь, оставив цепочку. На пороге стоял парень его возраста, в растянутом домашнем костюме. Он щурился через очки в тонкой металлической оправе. В его руках была картонная коробка с пиццей. — А, живёшь, — констатировал парень. — Я Серёжа, с соседней двери. Принёс, значит, пиццу в честь твоего новоселья. Один всё равно не съем. Заяц смотрел на него, не в силах найти слов. Эта бытовая, абсолютная нормальность была ему так чужда, что казалась сверхъестественной. — Спасибо, — пробормотал он. — Я, я не могу. — Аллергия? Или на диете? — Серёжа без приглашения просунул коробку с пиццей в щель между дверью и косяком. В этот момент его пальцы в нелепой случайности коснулись обнаженного запястья Макса поверх перчатки. Время остановилось. Макс отпрянул, ожидая всего. Вспышки. Треска. Крика боли. Он ждал, что запах жареной пиццы смешается с запахом горелой плоти. Ничего. Серёжа просто поправил очки на переносице другой рукой. — Ой, прости, задел. Ну, я тогда пойду. Роутер, кстати, заработал. Видимо, глюкнул. Если что, я через стенку. Слышно всё, кстати, так что если будешь взрывать что-то посерьёзнее — предупреждай, — он рассмеялся. Шевелев развернулся и пошел к своей двери, насвистывая какой-то незамысловатый мотивчик. Макс застыл в дверном проеме, сжимая в руках коробку с теплой пиццей. Он смотрел на спину уходящего соседа, а в ушах у него стояла оглушительная тишина. Кожа, место прикосновения, где обычно оставались ожоги у других, кто касался, ничего не чувствовала. Ничего, кроме призрачного тепла чужой кожи. Он медленно закрыл дверь, прислонился к ней спиной и впервые за долгие годы позволил себе просто подышать. Кухня, маленькая, с засохшим кактусом, встретила приветливым скрипом окон и одиноким холодильником. Нужно было заземлиться. Выпить чаю. Включить воду. Заяц повернул чуть ржавый кран, и струя тут же забурлила, запенилась, ударив в раковину с такой силой, что брызги полетели на стену. Он застонал и зажал ладонью глаза. Так всегда. Все, чего касался, ломалось, портилось, выходило из-под контроля. Снимать квартиру было плохой идеей, когда ты — ходячая энергоустановка и потомок Перуна в десятом колене. Макс это понял минута в минуту, когда от тревоги закипел чайник, не подключенный к розетке. Вопросов не убавилось. Почему же этот добродушный сосед спокойно смог дотронуться до его божественного дара. Макс выглянул за дверь — на лестничной клетке всё так же не горела лампочка. Вода с шипением капала из неплотно закрытого крана на кухне. Ветер завывал за окном, но внутри Макса было тихо. Он так и просидел на полу в коридоре, прислонившись к двери, пока пицца в коробке не остыла окончательно. В голове стучала одна-единственная мысль, безумная, невозможная, как луч света в абсолютно тёмной комнате. Серёжа прикоснулся ко мне. И ничего не произошло. Макс медленно поднял руку и стянул перчатку. Шрам на тыльной стороне ладони, оставленный десять лет назад случайной вспышкой гнева, тускло белел при свете белой люстры. Загайский повертел кистью, снова прислушиваясь к внутренним ощущениям. Скрежетание и гудение силы никуда не делось, оно всегда было с ним, фонируя на расстоянии. Правда, привычного вихря, готового сорваться, не было, будто кто-то поставил буйного зверя на паузу. Он коснулся пальцем металлической ручки двери. Громкий щелчок, и свет в подъезде погас. Макс вздохнул. Нет, сила никуда не делась. Она была при нем. Просто… этот Серёжа. Он был каким-то… Неуязвимым.

***

Наступило утро, его разбудил настойчивый стук в дверь. Макс поправил перчатки, которые не снимал даже во сне, и открыл. На пороге снова стоял Серёжа. В тех же очках, в растянутом свитере и с ящиком инструментов в руке. — Привет. У тебя тут вода со вчерашнего вечера по стояку бежит. К тебя снизу бабка жалуется, что у неё капли текут сквозь потолок. Можно войти? Посмотреть. У Макса похолодело внутри. Вода. Он вспомнил — шипящий кран на кухне. Он, конечно, заметил, но боялся подойти, боялся коснуться… — Я… Я сам… — начал он бессмысленное предложение. Шевелев уже проскользнул в коридор, уверенно двинулся на кухню, будто прожил здесь всю жизнь. Макс, парализованный страхом и странным любопытством, последовал за ним. На полу под раковиной — лужица. Вода с шипением и свистом вырывалась из неплотного соединения. Молодец, Заяц, забыл вчера перекрыть воду после чаепития. — Ага, я так и думал. Гайка треснула. — Серёжа без лишних слов поставил пустое мусорное ведро, присел на корточки и потянулся к трубе. Заяц замер у порога, сердце колотилось где-то в горле. Он ждал, что сейчас всё полетит к чертям. Что трубы лопнут, затопят всех, что из крана ударит ток, что Серёжа вскрикнет от боли… А сосед спокойно покрутил что-то ключом, который достал из кармана. Шипение прекратилось. — Всё. На время хватит, но надо новую покупать. — Он поднялся, вытер руки о штаны и посмотрел на Макса. — Ты чего стоишь как вкопанный? Всё же нормально. И это было самое невероятное. Всё было нормально. На Макса не смотрели с ужасом или подозрением. Его не винили. Ему просто починили кран. — Спасибо, — снова выдавил Макс, чувствуя себя идиотом. — Не за что. — Серёжа убрал инструменты. — Кстати, о пицце. Ты её так и не съел? Небось, стеснялся. Ладно, я тогда побегу, на удалёнку опоздать не хочется. Если что — стучи. С трубами я дружу. Максим медленно подошел к раковине. Он смотрел на блестящую, мокрую гайку, которую только что держал в руках тот парень. Парень, который вошел в его логово, прикоснулся к его хаосу и ничего не заметил. Ни вспышек, ни наэлектризованного воздуха, ни леденящего душу холода. Он медленно, медленно, как сапер, обезвреживающий бомбу, протянул голую руку и коснулся крана. Лампочка над раковиной мигнула один раз и перегорела. Вода в трубах жалобно застонала. Но это было уже не так страшно. Потому что теперь он знал, что по соседству живет тот, кто может это починить.

***

Дни потянулись в странном, новом ритме. Макс всё так же не спешил применять дар своей проклятой крови, но теперь его страх стал иметь границы. Эти границы звались «Серёжа». Он начал замечать закономерности. Когда Серёжа был дома (а работал он, судя по всему, из дома, и Макс слышал через стену мерный стук клавиатуры), буря внутри него стихала до тихого, почти безобидного штиля. Это было похоже на то, как если бы кто-то установил громоотвод прямо за стеной, принимая на себя все его молнии. Макс даже начал спать без перчаток. Это было маленькое, никому не ведомое преступление против собственной природы, которое казалось величайшим достижением. Зависеть от кого-то — даже от такого незаметного, спокойного соседа — было страшнее, чем зависеть от собственной силы. Силу он знал. А Серёжа был загадкой. Однажды вечером Макс не выдержал. Он стоял на кухне и смотрел, как закипает вода в чайнике — обычный электрический, самый дешевый, купленный в ближайшем магазине. Он боялся греть воду руками. Чайник закипел, выключился, и в этот момент из-за стены послышался смех Серёжи — он, видимо, с кем-то говорил по голосовой связи. Он не взорвался на осколки, словно начал бояться Серёжу за стенкой. Этого было достаточно. Идея, безумная, оформилась в его голове. Серый не просто не боится. Он… гасит её. Силу. — Как будто я рядом с ним становлюсь обычным, — Заяц в зеркало на себя посмотрел впервые за много лет без страха. Ему нужно было проверить. Не для того, чтобы воспользоваться этим. Просто чтобы знать. Чтобы понять границы своего нового, хрупкого мира. Он налил в стакан воды. Рука дрожала. Вышел в подъезд и поставил стакан на пол у двери Серёжи. Потом вернулся к себе, оставив дверь приоткрытой. Максим стоял в своем полумраке и смотрел на тонкую полоску света из-под двери соседа. Собрал всю свою силу, весь свой страх, всю накопленную за годы ярость и направил это в одну точку — на тот хрупкий стеклянный стакан. Воздух в коридоре затрепетал. Запахло озоном, как перед грозой. Ёмкость задрожала, заходила ходуном, и жидкость забурлила, закипая без всякого огня. В этот момент дверь Серёжи открылась. Кареглазый вышел, вероятно, сходить в выбросить мусор, и почти наступил на стакан. Он остановился, увидев его. На лице отразилось чистое, неподдельное недоумение, пальцы коснулись стекла. — Тёплый, — пробормотал он себе под нос. — Странно. Шевелев поднял подарочек, посмотрел вокруг пустое пространство, пожал плечами и отнес к себе находку, чтобы вылить воду в раковину. Макс прислонился к стене в своей прихожей, истерический смех подкатывал к горлу. Его трясло. Он только что направил на беззащитный стакан силу, способную свалить с ног быка, вскипятить кровь в жилах, а этот… этот человек поднял его и унес, чтобы не мешал под ногами! Сережа даже не испугался, он был озадачен. Это было одновременно самое смешное и самое страшное, что происходило с Максом за всю его жизнь. Загайский дополз до своей спальни и рухнул на кровать, утыкаясь лицом в подушку. Его била мелкая дрожь. Не от силы, а от дикого, всепоглощающего облегчения, смешанного с животным страхом перед необъяснимым. За стеной послышались шаги. Потом тихий стук в его дверь. — Эй, сосед? — позвал Серёжа. — Ты не знаешь, у нас тут сквозняки что ли? У меня бумаги со стола сдуло, как ветром. Всю папку разбросало. Макс задохнулся. Он не смог ответить. — Ладно, — вздохнул Серёжа. — Спишь, наверное. Извини. Шаги удалились. Макс лежал и смотрел в потолок. В его груди бушевала настоящая буря. Буря надежды. Впервые подумав, что, возможно, не нужно учиться это контролировать. Возможно, ему просто нужно было найти того, рядом с кем он мог быть собой. Со всей своей внутренней грозой.

***

Прошла неделя. Хрупкое перемирие с реальностью, которое Макс заключил благодаря соседу, начало давать трещины. Голод и необходимость жить как-то дальше заставили его выйти из своей берлоги. Максим стоял в очереди на кассе с корзиной, в которой лежали самые простые продукты: хлеб, макароны, тушенка и самое нужное — туалетная бумага. Он надел толстые перчатки, хотя на улице было плюс пятнадцать, и молился всем древним богам, чью кровь он в себе носил, чтобы ничего не случилось. — Картой, — прохрипел он кассирше, когда подошла его очередь. Она провела его картой. Терминал издал недовольный писк и погас. — Странно, — покачала головой девушка и попробовала ещё раз. Терминал не реагировал. — У вас, может, наличные есть? — беспокойно спросила девушка. — Нет, — с ужасом прошептал Макс. Он чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Кассирша вздохнула и пошла за другим терминалом. В этот момент замерли все кассы в магазине. У продавца на противоположном конце зала отключился сканер штрихкодов. Даже электронные весы у фруктового отдела сбросили показания. В магазине повисла недоуменная тишина, нарушаемая лишь тяжкими вздохами людей в очередях. — Ладно, забирайте пока бесплатно, — махнула рукой кассирша, смотря на Макса как на прокаженного. — Идите, идите. Видимо, сбой какой-то. Загайский схватил пакет и выбежал из магазина, чувствуя на себе десятки осуждающих взглядов. По пути у него в кармане зазвонил телефон. Незнакомый номер. — Алло? — осторожно ответил он. — Макс? Это Серёжа, сосед. Старшая по подъезду дала твой номер, — он стал говорить громче. — У тебя там всё в порядке? У меня только домашний сервер лег, и кот нахулиганил, батарейку в лоток закопал. Такое ощущение, что где-то рядом прошел электромагнитный импульс. Ты не в курсе? Макс замер посреди тротуара. — Я, я был в магазине, — признался он. — А, понятно. Ничего, бывает, — Серёжа будто кивнул на том конце провода. — Кстати, если ты ещё не дошёл, купи мне, пожалуйста, таблетку. Деньги потом. Макс не знал, смеяться ему или плакать. Он только что устроил локальный апокалипсис в «Пятёрочке», а его сосед просил его купить батарейку. \*\*\*🪻 Максим долго стоял перед квартирой Серёжи, не решаясь постучать. Пока он переминался с ноги на ногу, его плечом задела девушка, выходящая с мусорным ведром. — Простите, — пробормотал Максим, инстинктивно отпрянув к двери. Его локоть с глухим стуком ударил как раз в то место, где он не решался постучать рукой. Стук вышел нелепым и громким. — Отличное начало, — с горькой усмешкой подумал он, ожидая, когда дверь откроется. Его неуклюжесть преследовала по пятам, и уже дар мог засчитаться проклятьем. Шевелев открыл, и взгляд сразу стал намного теплее при виде парня из квартиры напротив. — Вот, спасибо, — он взял батарейку. Его пальцы снова случайно коснулись руки Макса. И снова — ничего. Только лёгкий, едва уловимый разряд чего-то тёплого и приятного, что не имело ничего общего с молниями. — Прости за задержку, — пробормотал Макс. — Да забей. У меня сосед сверху любит в дрель ночью играть, вот это настоящая катастрофа. Заходи, чай пить будем? Как раз сериал новый хочу посмотреть. Как же Сережа ошибался, называя катастрофой какого-то жильца дома, а не того, кто устроил конец света вдали от него. Загайский колебался секунду, но шагнул через порог. Квартира Серёжи была такой же маленькой, но уютной и заставленной техникой. Холостяцкая берлога наполнилась ароматом чая, и хозяин запустил сериал. Макс старался дышать ровнее, сжимая в руках кружку. Он боялся посмотреть на экран, боясь, что тот вот-вот взорвется. — Расслабься, — вдруг сказал Серёжа, не отрывая глаз от экрана. — Со мной всё всегда работает. Проверено. И это было правдой. Ноутбук не зависал, интернет не пропадал. Макс впервые за долгие годы смотрел что-то, кроме стен своей комнаты. Он украдкой смотрел не на экран, а на Серёжу. На то, как он улыбается глупым шуткам, как поправляет очки, как его глаза отражают голубой свет монитора. Он чувствовал себя в безопасности. И вместе с тем приходило осознание — это было опаснее, чем любые проявления силы раньше.

***

На следующий день Шевелев уговорил его съездить в центр за какой-то редкой микросхемой. — Не бойся, я с тобой, — сказал он. У входа в метро Макс замер в ужасе. Турникеты. Электроника. Тысячи людей. — Серёж, я не могу, — его губы задрожали. — Можешь. Иди за мной. — Серёжа приложил свою карту. Зелёный свет. Он прошел и обернулся. — Давай. Макс сделал шаг. Он приложил свою карту. И всё началась полная вакханалия. Все турникеты в радиусе полусотни метров дружно щёлкнули, открывшись. Сирена системы безопасности взвыла на весь вестибюль. Люди, сначала ошарашенные, тут же ринулись в образовавшиеся бреши, пользуясь внезапной акцией. Работник метро у выхода развёл руками и полез за рацией. Серёжа схватил Макса за рукав и потащил за собой. — Бежим! Пока не очухались! Они бежали по эскалатору, обгоняя удивлённых пассажиров, и Серёжа смеялся. Он смеялся! — Видел?! Это же гениально! Ты — мечта безбилетника! Макс, задыхаясь от бега и паники, смотрел на его смеющееся лицо и чувствовал, как что-то в его груди тает. Этот человек не просто не боялся его силы. Он находил её забавной. Уже вечером они вернулись домой, с микросхемой и парой круассанов из пекарни во дворе дома. Стоя у своих дверей, Макс вдруг понял, что не хочет расходиться. Тишина его жилища теперь казалась ему громче любого грома. — Серёж… — он начал и запнулся. — Спасибо. За сегодня. И за всё. Серёжа повернулся к нему, улыбка сползла с его лица, сменилась на что-то более серьёзное, тёплое. — Да брось. Со мной скучно не бывает. Особенно с тобой. Он посмотрел на Макса прямо, не отводя глаз. И Заяц увидел в этом взгляде не жалость, не страх, не любопытство. Он увидел понимание. — Я, я бы мог… — Макс сделал шаг вперёд. Его рука без перчатки дрогнула. Он медленно, давая Серёже время отпрянуть, протянул её, чтобы прикоснуться к его щеке. Он ждал, что лампочки в подъезде взорвутся, что сработает пожарная сигнализация. Но ничего не произошло. Только его пальцы коснулись тёплой кожи, и Серёжа прикрыл глаза, слегка наклонив голову к его прикосновению. — Видишь? — прошептал Серёжа, не открывая глаз. — Всё нормально. И в этот момент Макс понял, что самая разрушительная сила во вселенной — не молнии и не ураганы. А это тихое, тёплое, всепоглощающее чувство, которое наконец-то нашло выход и не стало крушить всё вокруг, а просто заполнило его самого до краёв.

***

Затишье, такое случайное и редкое, надломилось при холодном свете луны. Максима трясло на кухне, взгляд упал на пол, где он пять минут назад прошёлся босиком по осколкам от чайника. Он все забрызгал, хрупкие пальцы зарылись в кудряшки, сжимая до волос, падающих снежинками. Всё началось с кошмара. Яркое, словно воспоминание, — он видел не костры Ивана Купалы, а нечто древнее и пугающее: дуб, разваленный ударом молнии пополам, и старика в дождевой туче, чей гнев обрушивался на землю ливнем и градом. В третьем часу от полуночи он проснулся от того, что его простыня была мокра от пота, а по рукам бегали не искры, а целые змейки молний. Он не контролировал их. Они бились о стены, оставляя черные следы, и он не мог их остановить. Это длилось всего минуту, но паники хватило на всю ночь. Серёжа, разбуженный звонком, влетел в квартиру, на удивление не запертую. Макс впервые доверился себе, что он не сможет причинить боль близкому человеку. Шевелев просто обнял его, приняв на себя остаточные разряды. Они щипали кожу, но были безопасны. — Я не управляю этим, Серёж, — дрожал Макс. — Это не я. Это что-то во мне просыпается, и я не знаю, что это. Мне нужно понять, что я такое, пока это не… не поглотило меня целиком. Пока я не навредил тебе по-настоящему. Присутствие соседа казалось обманчивым, как глаз бури. Серёжино присутствие действовало как успокоительное, но он не лечил корень болезни — жгучее любопытство к собственной природе. Загайский, глядя на прислоненный к кактусу старый альбом, сказал в пространство, больше себе, чем Серёже, сновавшему по кухне с аптечкой: — Надо бы туда съездить. В ту деревню. — Зачем? — Серёжа достал бинт и капнул перекисью на него поверх стёкол очков. — Я нанес вред себе. Эта критическая точка, надо силу обуздать и больше не беспокоиться, — Макс сгрёб пальцы в замок. — Одному страшно. Серёжа поставил бутылек на стол, взяв Максима за пятку, начиная обрабатывать. — А я с тобой. У меня как раз от компа глаза болят. Смена декораций. Поедем в выходные, — попытался подбодрить Шевелев. Макс улыбнулся, а потом почуял мурашки, вспомнив, что даже такое божество, как он, боится щекотки. Дорога в электричке стала для Макса испытанием на прочность. От сжатия в комок нервов лампочки в вагоне мигали, стекла дребезжали как в дурном триллере. Серёжа, не глядя, накрыл его руку в перчатке своей ладонью. — Тихо, грозный мой, — сказал он просто, и Заяц почувствовал, как знакомый гул отступает, уступая место теплу, идущему от этих спокойных пальцев. Он впервые не отдернул руку, а перевернул её, позволив их ладоням соприкоснуться. Это было страшнее, чем касаться металла. И в тысячу раз приятнее. За окошками тянулся горизонт из багряных осин, рек спокойных и властных, табличек черных с названием станций. Макс выдыхал на мостах, покрытых зеленью и мхом, чувствуя, что где-то здесь сама природа ждёт своего властелина. Всё стучало и гремело, Шевелев уши прикрывал, начиная жаловаться на закладывание. И Заяц находил это забавным: мол, тебя даже мой грохот не оглушает, а тут всего лишь старенький потёртый состав тревожит. Сережа задрожал: с детства не особо он переносил громких звуков, и Максу захотелось всё это приглушить. Он взял голову Серёжи и положил к себе на колени, прикрывая ушные раковины обнажённой ладонью. Вместо боли и страха Шевелев успокоился; белым шумом соседа его накрыло и успокоило. На станции он задремал, а Заяц держался за бумажную обёртку, что дала ему продавщица пирожков, и силы, истраченные на заземление, вновь копил. По приезде они заселились; в съёмной комнатке в райцентре парни лежали на двух узких кроватях. В темноте Макс слушал ровное дыхание Серёжи и думал, что это самый мирный звук на свете. — Спишь? — тихо спросил он. — Нет, — ответил Шевелев заспанно. Видимо, на него упал груз работы по ночам, и недосып взял верх. — Спасибо. Что ты здесь. Из темноты донёсся сонный вздох. — Да брось. Спи уже. Письма предка, что передавались в семье Загайских как легенда, наутро привели их в полуразрушенный дом. Пахло прелью и забвением. Никаких подсказок, только пауки и муравьи их встречали с распростёртыми объятьями. Щемящая тоска и скрипучие половицы вынудили их выйти обратно на улицу. Старик, ковырявшийся у забора, проводил их мутным взглядом. — О, Перунов наследник, вновь прячется за кожей, — проронил он. — Эй, мужик, если что-то знаешь, выкладывай, — пригрозил Шевелев. — А таких, как ты, мальчик, наша земля не любит, — мужчина свёл брови. — Всё повторяется, как и сто лет назад. — Вы знали мою бабушку? — Макс подошёл к нему. — Да, первая красавица на деревне, да потом на неё участь неблагодарная упала, — он опёрся на белую трость. — За связь с божественным проклятье на род приняла. Заяц задрожал. Сережа приобнял его за плечи. Солнце покраснело. — Что было сто лет назад, дедок? — Серёжа пытался до истины докопаться. — Так, некий Загайский здесь утопился, сила его забрала на дно, никто больше не нашёл. Макс понял, о каком предке идёт речь. — Как снять проклятье-то, скажи, я покончу с этим. — Надо природе вернуть то, что от дуба забрали; ваш предок ошибся, преподнеся болоту не то сокровище. — И что это такое? — Макс всё ещё не мог понять. — Только потомкам известно, я лишь проводник. А вы, мальчики, осторожнее на Спящем болоте-то, — буркнул он в спину. — Оно злопамятное. Серый взял Макса за руку и указал на дорожку, которая и должна была их туда привести. Километр показался прогулкой по небу. Перед ними оно предстало. Болото лежало в низине, чернильное и безмолвное. Оно манило, как обрыв. Заяц почувствовал, как по коже побежали мурашки — не его страх, а что-то древнее, чужое. — Пойдём? — Серёжа тронул его за локоть. — Ты же слышал? — Ну и что? Может, оно просто хочет поговорить. Они шли по краю, и Макс рассказывал то, что помнил из прабабкиных историй. О кострах, о прыжках, о гневе, который можно приручить любовью. И чем дальше, тем тяжелее становился воздух. Шёпот листьев сливался в неразборчивый ропот. Макс внезапно замер, побледнев. — Серёж, Он здесь. Тот, от кого я произошёл. Его обида. Она в самой земле. — Голос его сорвался. — Он говорит, что я недостоин. Что я прячу его дар, как вор. Ветви деревьев склонились над ними без ветра. Серёжа крепче взял его за руку. — Ты не вор. Ты — хранитель. И делаешь лучше, чем он, раз не жжёшь всё к чёртовой матери! — крикнул, разозлив духов места, Серёжа. И в этот момент земля ушла из-под ног Макса. Край топи, скрытый под ковром мха, обвалился. Холодная жижа засосала его по колено. Это была не просто грязь — это была сама ненависть, тянущая его на дно. — Отпусти! — выкрикнул Макс, но трясина тянула. Шевелев, не разжимая руки, упёрся ногами в кочку; его пальцы побелели. — Держись! — с алиной в голосе произнёс. Загайский посмотрел в глубь болота, в его слепую, чёрную душу, и крикнул не своё оправдание, а его: — Забери меня! Ему есть что терять! А я... я просто друг! Он боится силы, а я боюсь за него! Возьми меня, если тебе нужна жертва! И он шагнул вперёд, навстречу топи, позволив ей забрать себя. Липкий холод обнял его, вырвал из рук Макса. Сознание поплыло, в ушах зазвенело. Он видел, как Заяц тянется к нему, и последним, что он почувствовал, был ослепительный всполох в глазах. Увидев, как болото поглощает Серёжу, Макс не ощутил прилива силы. Всё наоборот — его гроза утихла, оставив леденящую, абсолютную пустоту. И в этой мгле всплыло единственное ясное воспоминание — прабабушкин амулет, маленький деревянный цветок папоротника, лежавший у него в кармане. «Для того чтобы путь найти, коли заблудился», — говорилось в старом дневнике. Он не стал рваться. Вместо этого он изо всех сил швырнул амулет в чёрную воду, туда, где только что скрылась голова Серёжи. — Найди его! — крикнул он не болоту, а ей, той бесстрашной девушке с амулетом. — Верни его! Он — мой путь! Амулет, упав, не утонул. Он лёг на поверхность, и от него побежала светящаяся дорожка, упёршаяся в грудь Серёжи. Злобный ропот стих. Гневная тень, столкнувшись с такой жертвой — одного, готового умереть, и второго, отдающего последнюю надежду, — отступила. Обнаружив искупление. Болото с глухим вздохом отпустило их. Они выползли на твердь, мокрые, дрожащие, и рухнули в объятия друг друга. — Идиот, — хрипел Макс, вцепившись в мокрый свитер. — Я тебя чуть не потерял. — Зато теперь я знаю, какого это — быть громоотводом, — выдохнул Серёжа; его лицо было серым от грязи, но живым. Они сидели на краю, плечом к плечу, и смотрели, как амулет медленно тонет, унося с собой старую вражду. Он был потерян, но подарил им нечто большее — уверенность, что вдвоём они способны пройти через любую трясину. И когда их губы наконец встретились в поцелуе, пахшем болотом и надеждой, ни одна лампочка в округе даже не дрогнула.