Пепел с крыши Розового Мотеля

Всё на месте — цветы и трава.

Ты сгорел — я осталась жива.

Сигаретный дым резко ударил в нос, приятно разливаясь по внутренностям. Дешёвая сигарета из круглосуточного с усилием зажглась под крышей из чужих ладоней, и слабая струйка дыма поднялась вверх, смешиваясь со свежим предрассветным воздухом. Чёрт, как же давно Ки Хун его не чувствовал. Ему нестерпимо хотелось курить. Сделать хотя бы одну затяжку, зажав между зубами тонкую трубочку, выкурить хотя бы половину сигареты, однако призраки не могут брать в руки вещи в привычном понимании: ладонь просто проходит сквозь предмет, не способная поднять его вверх. Призраки вообще мало что могут. Их удел — одиноко странствовать по улицам, заглядывая в чужие окна и ища в них успокоения. Их жажда к жизни, стремление сделать мир лучше, человечнее, нередко играет с судьбой шутку, давая возможность не уходить из него слишком рано. Проклятие или дар свыше? Это не имеет значения, когда всё, что тебе позволено — невидимой тенью ютиться около потока живых людей, наблюдая со стороны. Ки Хун не помнил, как вновь оказался на земле. Он даже не знал, был ли кроме него здесь кто-то ещё, однако мысли об этом были последним, о чём он мог бы подумать. В один момент Ки Хун просто проснулся здесь, рядом с ним, и в ужасе подпрыгнул на месте, тяжело дыша. Он его не услышал: так и продолжил крепко спать, хмуро сдвинув брови, пока Ки Хун с недоверием осматривал собственную руку, прозрачно-голубоватую, будто она принадлежала не менее, чем Будде. Неживую. В памяти были свежи воспоминания о том, как это произошло. Как, стоя на краю высокой цилиндрической платформы, Ки Хун упрямо и решительно смотрел на него. Ну же, давай. Прекрати этот спектакль ради неё. Она останется совсем одна, о ней некому заботиться, ты знаешь. Пожалуйста. Минуты тянулись долго и вязко, и в глазах Ки Хуна проступила обжигающая влага из так и не выпущенных наружу слёз, когда к нему неожиданно пришло горькое осознание, в которое он до последнего отказывался верить: Ён Иль ему не поможет. Может, в момент, когда он положил на стол нож или предложил выиграть голосование, убив кружков, он действительно стремился дать ему шанс выйти отсюда живым. Может, за эти два дня внутри него сумело всколыхнуться нечто смутно напоминавшее человечность. Ки Хун хотел надеяться на это. Однако здесь и сейчас, наблюдая, как на платформе остался лишь Ки Хун и маленький свёрток с младенцем, Ён Иль выбрал. Не людей — систему. И это укололо Ки Хуна больнее, чем наличие у него чёрной маски. С того дня, как в его руках погиб Сан Ву, Ки Хун знал, что смерть и в половину не так страшна, как ему казалось ранее. Это лишь неизбежная часть человеческого существования, завершающая очередной цикл в природе. Однако в тот момент, когда время заканчивало отсчёт последних трёх минут его жизни, Ки Хун впервые вновь почувствовал то, чему, казалось, больше не было места в его отравленной жизни. Страх. Липкий и леденящий, противный. Ему было страшно прощаться. Уходить, не зная, что случится с малышкой. Уходить, так и не сумев попрощаться с теми, кто имел право его услышать. Уходить, чтобы провалиться в пустоту и обрести покой, доказав, что выбор собственной смерти стоит того, чтобы сохранить единственное, что делает нас людьми — совесть. Ки Хуну не хотелось идти, но тело давно всё за него решило: он бережно опустил малышку на холодную бетонную плиту, разглаживая края запачканной кофты, и оставил на её маленьком лобике последний невесомый поцелуй. Это было правильно. Ён Иль обещал, что позаботится о победителе, и за последние несколько часов это было единственным, в чём Ки Хун не смел усомниться. Шаг назад. Где-то сзади его непременно ждёт обрыв, но оглядываться Ки Хун не хотел: боялся, что, посмотрев назад, просто не сможет решиться сделать то, что должен. Он нашёл глазами камеру, упрямо глядя в объектив, и тихо произнёс, зная, что он его услышит: — Мы не лошади. Мы люди. Люди... Он хотел сказать что-то ещё, довести мысль до конца, но каблук соскользнул с края платформы, и, не желая закрывать глаза, Ки Хун позволил фразе повиснуть в воздухе, пока тело рассекало воздух с невероятной скоростью, падая с тридцатиметровой высоты. Он ни о чём не жалел. Глухой удар по голове, вязкое ощущение крови под собой, смутный взгляд на чьё-то скорбящее лицо — всё это, казалось, происходило с кем-то другим, как будто он подглядывал за остатками своей жизни из-под толщи воды. Он стал призраком уже тогда? Или это был предсмертный бред, который прокручивал его умирающий мозг? Словно от третьего лица Ки Хун наблюдал за тем, как огненный шар окутывает остров и его собственное тело, но это больше не приносило боли. Это было тем, за чем он вернулся. А дальше — пустота. От особенно сильного порыва ветра и закружившегося воспоминания Ки Хун поёжился, как если бы ещё мог ощущать холод. Белая рубашка без номера тихо на нём шелонулась, а волосы растрепались по направлению ветра. Он долго наблюдал за ним, невесомо облокотившись о перила на скрещенные руки: Ин Хо неумело прикрывал сигарету рукой, пытаясь спрятать за внутренней стороной пиджака, и то и дело щёлкал зажигалкой, поднося её к основанию. Выходило паршиво: ветер на крыше беззастенчиво врывался и туда, не давая маленькому огоньку как следует распалиться. Ки Хун покачал головой и лёг на скрещенные руки, вновь смотря перед собой. Пусть делает, как считает нужным: чужая морока с несчастной попыткой закурить его ничуть не волнует. Надо было отдать Ин Хо должное: вид отсюда был невероятный. Жёлто-розовое небо неспеша разливалось над крышами Сеула, прогоняя последние видимые звёзды. Город всё ещё спал вместе со своими жителями, погружённый в приятную умиротворённую тишину, и лишь верхушки далёких небоскрёбов врезались в линию восхода Солнца, напоминая о том, что люди вот-вот примутся за свои привычные дела. Ки Хун и не представлял, что на крыше Розового Мотеля можно найти нечто подобное: для него это здание всегда было не более, чем сердцем поиска Игры —, однако Ин Хо, сам того не зная, нашёл способ его удивить. На мгновение Ки Хун даже почувствовал небольшой укол сожаления: при жизни ему как-то не доводилось вот так стоять с кем-то на крыше многоэтажки, смотря на город с невероятной высоты, и под звуки щебетания рассевшихся на проводах птиц молча вместе встречать начало нового дня. Было в этом что-то личное, почти интимное. Казалось, в мире, погружённом в сонную идиллию, существовали лишь они одни, и впервые делить рассвет с Хван Ин Хо отчего-то ощущалось правильным, необходимым. А не должно было бы, Ки Хун это понимал. Понимал, но ничего не мог с собой поделать. Нечто, чему Ки Хун сам не до конца мог найти объяснение, неизменно удерживало его рядом с Ин Хо. В моменте он мог на него сердиться, разочаровываться, кричать и на призрачных ногах уходить подальше, однако, остыв, всегда возвращался. Это не было силой свыше, что привязала бы его душу к человеку напротив — Ки Хун был в праве навсегда уйти, похоронив всю боль и непонимание от неправильно построенного прошлого. Однако пугающая правда была в том, что после каждого последующего раза, за которым всё глубже обнажались неидеальные, острые углы Хвана Ин Хо, сердце Ки Хуна непроизвольно сжималось от тяжёлого осознания: он был готов их принять. Ки Хун ведь даже его настоящее имя узнал совершенно случайно, поздней ночью стоя около одинокого банкомата в знакомом районе, когда Ин Хо держал в руке собственную золотую карту. После этого он притворно дулся на него ещё несколько дней, но скорее лишь из-за чувства уязвлённого достоинства, чем от настоящего предательства. Сил, как и желания, злиться на Ин Хо не находилось: то ли смерть смыла с него остатки грязных и болезненных чувств, то ли за это время он успел увидеть достаточно, чтобы понять, насколько сильно Ин Хо сожалел обо всём, что между ними произошло. Он приходил сюда нечасто: один раз, чтобы забрать стопки призовых денег, и второй, чтобы... молча побыть в его, Ки Хуна, старой комнате. С его последнего нахождения там ничего не изменилось: всё те же подтёки на стенах, выцвевшая розовая мебель и мрачные полугорящие лампы. Хорошее место для того, чтобы без подозрений притаиться от слежки, но слишком мёртвое, чтобы заходить по собственному желанию. Но Ин Хо пришёл. Пришёл и около получаса неподвижно простоял на середине ковра, пусто глядя на кровать. Когда-то Ки Хун спал в ней, видя человека, скрытого за чёрной маской, в ночных кошмарах, а сейчас находился напротив прогнувшегося матраса с ним плечом с плечу, наполняя воздух их слившемся в одно тяжёлым дыханием. Это было... по-другому. Словно нечто изменилось между ними в этот момент, став менее напряжённым, смирившимся. В тот вечер Ин Хо долго изучал опустевшую комнату, пока не наткнулся на настенный календарь, застывший на тридцать первом октября. Дне, который завершил набор в тридцать седьмую игру. На ватных ногах он сделал несколько шагов по направлению к нему, в упор смотря на собрание маленьких циферок. Лёгкое прикосновение левой руки — и бегунок даты сместился на ноябрь. Седьмое. Это незамысловатое движение стало последним, что Ин Хо сделал в стенах мотеля несколько месяцев назад. Ки Хун не думал, что он ещё когда-нибудь сюда вернётся, но вот они вновь были в Розовом Мотеле, наблюдая за городом с его крыши. Иногда Ки Хуну казалось, что он понимал Ин Хо слишком сильно, иногда — что не понимал вовсе. Он видел, как Ин Хо было плохо. Как на первых порах его без остановки мучали кошмары, пока пластинка таблеток не стала его постоянным спутником. Как Ин Хо ночами на пролёт ворочался на кровати в своей маленькой съемной квартире, мучаясь от бессонницы. Иногда Ки Хун ложился рядом, не желая оставлять Ин Хо в таком состоянии одного. Кровать была одноместной, жутко неудобной, и он нередко сворачивался калачиком где-то на краю, прижимая невидимую руку к плечу Ин Хо. Так ему отчего-то становилось спокойнее: дыхание выравнивалось, мелкая дрожь уходила, и у Ин Хо наконец получалось провалиться в менее тревожный сон, даже не вскочив среди ночи от очередного кошмара. Он почти ничего не ел и бутылками вливал в себя алкоголь, но пьянеть у него никогда не получалось. Впрочем, ему было нельзя. Ин Хо старался быть хорошим отцом. Правда старался. После смерти Ки Хуна он забрал малышку к себе и продолжал заботиться о ней, практически не отходя от маленькой колыбельки. Ин Хо брал её на руки, ритмично покачивая, и со всей бережностью, на которую был способен, прижимал к себе. Неумелые, но мягкие прикосновения оставались на её крошечном теле, обёрнутом в ту самую кофту, словно Ин Хо боялся причинить боль этому крошечному созданию. Но дети слишком чутки к чужим эмоциям. Даже сквозь толстый слой ткани малышка чувствовала его страх и неловкость: она часто и много плакала, успокаиваясь лишь от того, что слишком выматывалась от собственных слёз. Она вообще слишком много плакала, хотя Ки Хун помнил её вовсе не такой. Однажды, когда Ин Хо стоял посреди комнаты, пытаясь укачать заплаканную малышку ко сну, Ки Хун решился к ней подойти. По её щекам катились слёзы, а крики вырывались из горла чаще, чем вздымалась слабая грудная клетка. Спокойным и глубоким голосом, как делал это всегда, Ин Хо умолял её заснуть, но она не желала его слушать. Тогда Ки Хун сделал несколько шагов настречу, заглядывая в маленький свёрток. — Ты неправильно её держишь, — упрекнул он, подставляя призрачную руку ей под голову. — Главное — фиксировать рукой её головку, а ты просто держишься за тело. Вот она и плачет, потому что ей больно. Второй рукой он потянулся к свёртку, игнорируя то, как сильно застучало его собственное невидимое сердце, стоило взгляду опуститься на зелёную кофту. Один невесомый поцелуй на её лбу, лёгкая, но слегка грустная улыбка — и девочка в чужих руках притихла, сонно прикрывая глазки. С губ Ин Хо слетел короткий удивлённый вздох, и он в неверии поднял взгляд в то самое место, где находился Ки Хун. Он был слишком уставшим. На его лице струились смесь благодарности и недоверия, уязвимости, которую Ин Хо всегда стремился скрыть, выходя в большой мир. От этого вида — совсем открытого и отчаявшегося — что-то с треском разбивалось в самом Ки Хуне, разлетаясь на сотни осколков. Когда Ин Хо смотрел сквозь него так, он позволял себе успокаивающую мысль о том, что Ин Хо чувствует его присутствие. Знает, что он всё ещё здесь. Это было вовсе не то, как Ки Хун представлял себе Ведущего. Раньше, когда Ведущий был безликим символом бесчеловечной Игры, верить в его существование казалось легче. Жестокий, извращённый кровью образ из его воображения не был способен на нечто более глубокое. Особенно на страдание. Боль. Было просто ненавидеть его, не отделяя от живого человека под маской, но как же он ошибался: Ин Хо, казалось, был вылит из боли, путаясь в собственных суждениях и идеалах. Взгляд Ки Хуна смягчился и вновь упал на мучавшегося с сигаретой Ин Хо. Вид был по истине жалким. Ки Хун позволил себе едва различимый грустный смешок. Мягкая улыбка зацепила краешек его губ, и он вздохнул, сжалившись, делая несколько шагов в сторону Ин Хо, чтобы прикрыть сигарету собой. Бессмысленный по своей сути жест: Ки Хун ведь не более, чем подсвечивающийся поток воздуха, не видимый окружающим, но то ли из-за заигравшего чувства жалости к Ин Хо, то ли из-за иллюзорного желания вновь ощутить себя живой частью этого мира он стал напротив, заставляя сигарету пройти сквозь собственное тело. Это сработало. Огонёк смог разжечься чуть сильнее, и Ин Хо, по прежнему прикрывая сигарету правой ладонью, поднёс её ко рту, делая первую затяжку. Ки Хун смотрел на него как завороженный, отчего-то желая запечатлеть в памяти каждую деталь. Первый луч восходящего солнца красиво упал на лицо Ин Хо, заставляя его едва заметно прищуриться. Радужка его глаз просветлела, став золотистой, а привычные морщины разгладились на свету, откидывая приличный десяток лет. Не сошла с лица лишь усталость, давно ставшая неизменной частью его облика: казалось, она, наоборот, стала лишь ещё видимее, отчего ощущалась почти физически. Пустой, уязвимый взгляд врезался в единственную точку где-то внизу, пока фигура продолжала оставаться неподвижной. Ин Хо тяжело моргнул, словно веки были налиты свинцом, и тряхнул головой, избавляясь от какой-то болезненной мысли. Отросшая чёлка на его лбу разлетелась в разные стороны, и Ки Хун мог поклясться, что, если бы не проклятая клетка в виде призрачного тела, то он без раздумий завёл бы непослушные пряди Ин Хо за ухо. Ну, чтобы не мешали курить, конечно же. Он уже хотел проследить за его взглядом, как вдруг Ин Хо сильно закашлялся, быстро отводя сигарету от лица и едва не роняя за ограждение. Ки Хун удивлённо моргнул, глядя, как от знакомого бычка Ин Хо сгибается пополам, опираясь о перила: он и сам всю жизнь выкуривал исключительно эти, дешёвые, но до удовольствия крепкие, резко бьющие в голову. — Дурак, — без злости усмехнулся Ки Хун, протягивая руку к сигарете. Она ожидаемо прошла сквозь неё, отчего Ки Хун разочарованно поморщился. — Раз уж в первый раз курить взялся, то и начинать надо с чего-то попроще. Затягиваться надо коротко и неглубоко, а то так только горло разорвёшь. Конечно, Ин Хо его не услышал. Прожигая сигарету немигающим взглядом, спустя минуту он всё же осмелился сделать вторую затяжку. Упрямый. На этот раз, примерно понимая, чего ожидать, он осторожно, скорее интуитивно вдохнул, едва заметно морщась. Ки Хун наклонился ближе, как будто мог поправить его пальцы. — Вот так, медленнее, — похвалил он, задерживая вторую руку на его плече. — Сейчас должно быть легче. Подрагивающими пальцами Ин Хо отвёл сигарету ото рта, выдыхая клубок дыма. Секунду Ки Хун наблюдал, как его челюсти крепко сжимаются, а язык внутри приходится по нёбу, пробуя задержавшийся никотин на вкус. От крепкой затяжки на самом краю его глаз Ки Хун различил едва заметную влагу. Ин Хо вовсе не получал удовольствия от сигарет, предпочитая им алкоголь, однако упрямо и неумело продолжал курить, морщась каждый раз, когда тлеющая трубочка попадала ему в рот. Как будто он наказывал себя ей, бросая вызов собственной голове. — Брось ты это, — выдохнул Ки Хун, — всё равно не твоё. Ты с какой-нибудь философской книгой смотрелся бы естественнее, чем с этим огрызком табака. Ин Хо вновь зажевал во рту сигарету, морщась чуть меньше, чем в первые два раза. Вдруг он приоткрыл рот, выдыхая, и хрипло, едва различимо пробормотал: — Я, — Ки Хун не был уверен, что ему это не почудилось, задержав дыхание, чтобы не пропустить ни звука, — я не смог... Брови Ки Хуна в удивлении приподнялись, почти дрожа от звучания чужого голоса. Такой же, как и ранее. Ин Хо слишком редко произносил что-то наедине с собой, выдавливая из себя слова только по особой необходимости. Было в его фразе нечто болезненное, цепляющее за душу, словно он хотел вместить в неё гораздо больше того, что ощущал на самом деле, но нужных слов подобрать не получалось. Он признавался во всём и сразу: о том роковом дне, о том, как тщетно складывались его попытки всё исправить, о малышке, которой он даже не удосужился дать имя. Ки Хун устало вздохнул и придвинулся ближе. Минуту он молчал, наблюдая за тем, как Ин Хо снова делает затяжку, впуская в лёгкие резкий вкус табака. — Если ты хочешь знать, то я ни о чём не жалею. — Вдруг медленно произнёс Ки Хун, отвечая на незаданный вопрос. Взгляд переместился на розовеющий рассвет, под которым в домах начинали зажигаться первые утренние огни. — И я не злюсь. Ни на тебя, ни на твои идиотские правила, ни на твой выбор. Тогда я думал, что не смогу перестать, но сейчас... злости просто нет, понимаешь? Ин Хо сделал ещё одну затяжку, окутывая себя облаком дыма. У него получалось всё лучше с каждым разом, однако на лице не проступило ничего, что бы смутно указывало на то, что смысл слов Ки Хуна до него дошёл. Конечно же, ведь живые люди не могут слышать мертвецов. Это свело бы их с ума. И всё же Ки Хуну хотелось думать, что слова предназначались ему. — Иногда я думаю, что должен был погибнуть ещё тогда, — внезапно признался Ин Хо. — На том поле в самой первой игре. Тело бы сожгли — и дело с концом. Это было бы правильно. Ки Хун перевёл на него взгляд, морщась. — Звучит отвратительно. Ты специально выбираешь такие слова, чтобы я закатил глаза? Ин Хо хмыкнул, ведя плечом в неизвестном направлении. — Мне казалось, что всё, что я делал, имело смысл. Было неизбежным. — Окурок полетел вниз с крыши, и Ин Хо потянулся за второй сигаретой, ловко её зажигая. — А теперь я не знаю, ради чего это всё. — Иногда, чтобы обрести смысл, нужно просто жить, — легко заметил Ки Хун. — И он найдёт тебя сам. Поверь мне. Отросшая чёлка скрывала лицо Ин Хо от его взгляда, и Ки Хун просто уставился на переливающееся всеми оттенками розового небо. — Здесь очень красиво, — выдохнул он, смотря, как кружатся в воздухе птицы. Ин Хо тоже посмотрел вперёд, туда, где просыпалась настоящая, яркая жизнь, но облегчения от утра не испытал, отрешённо сбивая ботинком с крыши маленький камешек. — Я бы хотел туда вернуться. — Смотря себе под ноги, прошептал Ин Хо. — Не Ведущим. И даже не солдатом. Я бы вернулся туда игроком, чтобы прервать наконец этот бесконечный круг. — Не смей так говорить. — Резко ответил Ки Хун, хмуро сдвигая брови. — Иначе я воскресну и своими руками тебя придушу, когда ты этого не ожидаешь. У тебя есть она. Есть Джун Хо и определённо кто-то ещё. А у неё — только ты. Ин Хо продолжал отстранённо смотреть вниз, пока слабый ветерок гулял в его растрёпанных волосах. Он не говорил ни слова, но Ки Хун знал, что, должно быть, в его голове творился настоящий балаган. Отравляющий, холодный. Ки Хун сжал зубы поплотнее, вытягиваясь перед ним во весь рост. — Мы все делали выбор и сталкивались с последствиями. Это ведь твои слова, Ин Хо. Я сделал то, что считал правильным. И ты тоже. Я прыгнул бы ещё тысячу раз, если бы так было нужно, — будто в подтверждение своим словам Ки Хун посмотрел вниз, оценивая высоту. Этажей пять, не больше. — Единственное, чего мне действительно хотелось, это чтобы ты понял. По щеке Ин Хо вдруг одиноко скатилась слеза, оставляя под собой мокрую дорожку. Ки Хун всей грудью втянул воздух, проходя сквозь ограду, чтобы на одних лишь носках удержаться на краю крыши. Его призрачные пальцы нежно огладили чужое лицо, проходясь по подсыхающей полоске. Шея Ин Хо покрылась едва ощутимыми мурашками, словно от холода. — И теперь я вижу, что это так. — Успокаивающе, совсем искренне улыбнулся Ки Хун. — Ты не плохой человек, Ин Хо, и я благодарен за то, что ты уничтожил остров и позаботился о ней. — Он сделал паузу, заглядывая в глаза напротив. Ин Хо слабо поднял на него взгляд, и Ки Хун наконец встретился с ним глазами, хоть Ин Хо и не мог этого видеть. Красиво. Почти по-настоящему. Слабый вздох сорвался с его губ, и Ки Хун с нежностью и тоской склонил голову, переходя на полушёпот: — Но знаешь, чего я действительно хочу? Не чтобы ты изменился. Не чтобы просил прощения. И даже не чтобы жалел. Он приблизил своё лицо к нему, пока руки плавно передвигались с щёк на плечи, крепко сцепляясь за чужой спиной. — Я хочу, чтобы ты хоть раз услышал меня. По-настоящему. — Прошептал Ки Хун, словно боялся, что кто-то сможет его подслушать. — Чтобы мои слова дошли вот сюда, — пальцем одной руки он коснулся области груди Ин Хо, где предположительно находилось сердце, — а не растворились в воздухе. Я... чёрт, это, наверное, так неправильно, но кто меня осудит, верно? Я даже рад, что остался тут. Пусть и не совсем так, как хотелось бы, но главное, что рядом. С ней и с тобой. Ин Хо стоял неподвижно, почти перестав дышать. Рука с занесённой для затяжки сигаретой так и осталась висеть в воздухе, пока всё его тело било дрожью, окутанное нетипичным холодом. Он до крови прокусил губу изнутри, тут же зализывая маленькую ранку, и тяжело вздохнул, прикрывая глаза, будто из груди вырвали что-то важное. — Холодно. — Прошептал он в тишину. Ки Хун разочарованно покачал головой, продолжая держать его в недо-объятьях. Он знал, что его прикосновения приносят холод, что поток призрачного воздуха оставляет за собой лишь дрожь и ощущение незавершённости, но всё равно решил не выпускать Ин Хо из рук, крепко хватаясь за его лёгкое пальто. Хотя бы так. Он ведь мог позволить себе подержать его чуть подольше, задерживаясь на ощущении жизни. — Я знаю. — Пробормотал Ки Хун ему в шею. — Но если я тебя отпущу, разве тебе станет легче? Несколько минут они так и стояли в обнимку: облокотившийся об ограждение мужчина, держащий в руке дешёвую сигарету, слишком отличную от тех, что предполагал бы его статус, и свернувшийся вокруг него призрак, из объятий которого не хотелось выскальзывать. Солнце на три четверти успело подняться над домами, а из подъездов, словно муравьи, повалили спешащие на работу люди, прощаясь с родными на пороге собственных домов. — Нет. — Тихо прозвучал ответ на заданный вопрос, и Ин Хо слабо прикрыл глаза, запоминая ощущение призрачного прикосновения.