Обетование плоти

Воздух в комнате был густым и тяжёлым, пах сладкими духами вперемешку с лавандовым мылом. Всего несколько минут назад Уэнсдей дирижировала их телами с холодной, безраздельной властью. Её пальцы, тонкие и точные, скользили по вспотевшей коже Энид, методично и бесстрастно находя каждую чувствительную точку. Она не спешила, изучая реакцию волчицы как кейс по захватывающему убийству. Когда Синклер зажмурилась и закусила губу, пытаясь сдержать стон, медиум лишь приподняла уголки губ в слабом, почти невидимом знаке одобрения. Её прикосновения ниже были такими же выверенными — она ублажала Энид с почти научной тщательностью, двигаясь быстро двумя пальцами, следя за тем, как тело под ней вздрагивает и подаётся навстречу, прежде чем дойти до края и наконец упасть. Это был их привычный секс — секс, где вела Уэнсдей. Оборотень лежала на спине, запыхавшаяся, с растрёпанными волосами, всё ещё чувствуя на своих бёдрах вес девушки и внутри — пульсирующее эхо сильного оргазма. Аддамс же лежала на боку рядом, отвернувшись лицом в другую сторону, но Энид знала, что она ещё не успела заснуть. Волчица повернулась к ней, её палец провёл по влажному от пота позвоночнику Уэнсдей. По тому самому позвоночнику, что всегда был так напряжён, таким прямым и неприступным. — Уэнс? — Если ты в очередной раз скажешь «это было потрясающе», я выброшу твой плюшевый арсенал в окно, — послышался ровный, лишённый эмоций голос из темноты. Тот самый голос, что только что отдавал ей тихие, беспрекословные приказы. Энид фыркнула, но не отступила. Тот самый недавний миг полного подчинения разбудил в ней что-то скрытое и настойчивое. Её внутренняя альфа, вечно подавляемая этой хрупкой на вид готкой, требовала ответа. — Нет. Я хочу кое-что другое. — Она не стала ходить вокруг да около. — Теперь я хочу трахнуть тебя. По-настоящему. Со страпоном. Тишина в ответ была оглушительной. Синклер видела, как напряглись худые, острые плечи Уэнсдей. Та всегда держала дистанцию, всегда контролировала степень их близости. Сама мысль о такой уязвимости, о таком полном подчинении должна была казаться ей кощунственной. — Я его ещё не купила, — воодушевленно продолжила Энид, её голос приобрёл низкие, горловые нотки, которые она раньше приглушала, но Аддамс её не слушала, погрузившись в свои мысли. — Но обещаю, выберу самый тёмный. И самый элегантный. Тот, что будет достоин тебя. Уэнсдей медленно перевернулась. В её тёмных глазах бушевала целая буря — не гнева, а шока, анализа и… странного интереса. Острого, как лезвие бритвы. — Прямо сейчас? — её голос был ровным, но в нём проскользнула едва уловимая трещина любопытства. Энид рассмеялась, тихо и сдавленно, её смех разорвал напряжённую атмосферу. —Нет, глупышка. Я же сказала — я его ещё не купила. Уэнсдей приподнялась на локте, её чёрные глаза, казалось, сканировали каждую черточку лица Энид, выискивая подвох. —Ты... планировала это? — слово «планировала» она произнесла с лёгким оттенком удивления, не веря, что у Энид вообще появлялись мысли об этом. И тут старшая включила свои «щенячьи глаза» во всю мощь. Она не молила, а смотрела — с такой безграничной верой и жаждой, что, казалось, могла бы сдвинуть Луну с орбиты одним лишь взглядом. —Я мечтала об этом, — прошептала она, подбираясь ближе, так что их лбы почти соприкоснулись. — Я представляла, как это будет. Как держу тебя за плечи, чувствую, как ты дрожишь. Пожалуйста, позволь мне. Она видела, как кадык Уэнсдей дрогнул. Видела, как её взгляд скользнул по её лицу, выискивая малейшую ложь или неуверенность. Но находил лишь стальную решимость, обёрнутую в бархат обожания. Та самая решимость, что позволяла Энид годами пробиваться сквозь её ледяную оболочку. Младшая резко откинулась назад на подушку, уставившись в потолок. Её пальцы сжали край простыни — белые от напряжения костяшки выдавали внутреннюю битву. Её цитадель дрогнула. — Это абсурдная и физиологически противоречивая идея, — произнесла она, но в её голосе не было привычной твердыни отказа. Была… пауза. Признание. Капитуляция. — Ну Уэнс… — Энид не отступала, её взгляд стал ещё более лучистым, полным обещания и надежды. Она положила голову на одну из её оголённых грудей и нежно потерялась щекой. — Я подумаю, — отрезала Уэнсдей, закрывая глаза и отворачиваясь вновь, будто заканчивая разговор. Но волчонок знала её слишком хорошо. Она заметила, как взгляд Аддамс на секунду задержался на её руках, на цепких пальцах, способных с лёгкостью разорвать плоть, но всегда бывших такими нежными с ней. В этой мгновенной задержке Энид прочитала не страх, а оценку. Расчёт. И что-то ещё, тёмное и жаждущее, что Аддамс никогда бы не признала вслух.

***

Три дня. Семьдесят два часа. Синклер отсчитывала каждую секунду, живя в состоянии странной раздвоенности. В компании — всё та же болтливая, яркая ученица Невермора. Наедине — тихий, настороженный зверь, принюхивающийся к малейшему признаку одобрения или отказа. Но Аддамс не упоминала их ночной разговор, хотя в её поведении что-то изменилось. Она позволяла объятиям Энид задерживаться чуть дольше, её взгляд, обычно скользящий по людям как по мебели, теперь останавливался на девушке с долгим, аналитическим выражением, от которого у волчонка ёкало сердце. В субботу около полудня Уэнсдей, одетая в длинную юбку и свою лучшую рубашку, холодно сообщила, что уходит на «обязательный семейный обед». — Постарайся не превратить нашу комнату в подобие клетки с волками, как в первый день этого года, — бросила она на прощание, уже стоя в дверях. — Постараюсь! — бодро ответила Энид, чувствуя, как у неё подкашиваются ноги. Это был её шанс. Как только дверь закрылась, она, не теряя ни секунды, натянула лёгкую куртку, и подождав пять минут, почти побежала к выходу из общежития. Она заранее нашла на карте небольшой магазин на окраине Джерико, под вывеской «Эрос и Танатос», который, по слухам, посещали некоторые старшекурсницы. Дорога в автобусе промелькнула в тумане. Энид сидела с наушниками в ушах, уткнувшись лбом в холодное стекло, и повторяла про себя, что всё, что она делает, — абсолютно нормально для взрослой девушки. Но её внутренний волк скулил от страха и предвкушения. Магазин оказался маленьким, тёмным и пахнущим чем-то резким, сладковатым и непривычным. В помещении играла какая-то странная, томная музыка. Входя внутрь, Синклер почувствовала, как уши наливаются жаром. Она втянула голову в плечи, стараясь казаться меньше, хотя её розовая куртка кричала в этом полумраке. — Чем могу помочь? — из-за прилавка появилась полноватая женщина лет тридцати с безразличным лицом и идеальным макияжем. Энид вздрогнула. —Мне… э-э… нужно… кое-что, — она проговорила, глядя куда-то в район витрины с наручниками. — У нас много всего, — парировала консультант, не меняя выражения. — Может, уточните? — Страпон, — выпалила Энид, чувствуя, как слово обжигает её губы. — Самый тёмный. На лице женщины мелькнула тень интереса. —Для себя или в подарок? — уточнила она, выходя из-за прилавка. — Для… для девушки, — прошептала Энид, готовая провалиться сквозь землю. — Она… она очень любит чёрный цвет. И… эстетику. — Понятно, — консультант повела её к дальнему стеллажу. — Тогда, возможно, эта модель. Чёрный матовый силикон, минималистичный дизайн. Очень тактильно приятный. Основание анатомическое, для комфорта носящего. Энид смотрела на аккуратный, глянцево-чёрный предмет, который женщина держала в руках, как на посадочный модуль с другой планеты. Он и правда был красивым. Строгим. Таким, который мог бы понравиться Уэнсдей. — А… а ремни? — спросила она, чувствуя себя полным профаном. — В комплекте, — женщина наклонилась и достала коробку. — Регулируемые, из мягкой кожи. Хотите примерить? — НЕТ! — Энид чуть не вскрикнула, затем, покраснев ещё сильнее, добавила: — Я верю вам на слово. — Как скажете, — женщина невозмутимо понесла коробку к кассе. — Лубрикант будете брать? Рекомендую на водной основе, он не будет выступать в химическую реакцию, а также легко смывается водой. — Да, конечно, — кивнула Синклер, хватая первый попавшийся прозрачный флакон с полки. Она сунула продавщице деньги, не глядя на неё, судорожно схватила пакет, засунула в рюкзак и почти выбежала из магазина, глотая свежий воздух полной грудью. Покупка в пакете жгла ей сумку всю обратную дорогу. Она чувствовала себя то преступницей, то первооткрывательницей. Вернувшись в общежитие, она первым делом, дрожащими пальцами, привязала к ручке двери их комнаты ярко-розовую резинку для волос — их условный знак «не беспокоить». Затем, убедившись, что коридор пуст, она заперлась изнутри. Оборотень поставила пакет на свою тумбочку и села на кровать, пытаясь унять дрожь в коленях. Через несколько минут она наконец успокоилась и глубоко вздохнула. Потом, решившись, разделась догола. Ей почему-то казалось, что так будет правильнее. Честнее по отношению к Уэнсдей. Она открыла коробку. Внутри, на чёрном бархате, лежал тот самый «инструмент» и аккуратно свёрнутые ремни. Они оказались на удивление сложными. Энид запуталась в пряжках, неправильно проделала лямки, и они свисали нелепыми петлями. Она бормотала ругательства себе под нос, чувствуя, как её уверенность тает с каждой неудачной попыткой. — Чёрт, как же это всё работает? — в отчаянии прошептала она, стоя возле кровати голая, с болтающимися ремнями в руках. В этот момент замок щёлкнул, и дверь открылась. На пороге стояла Уэнсдей. Она замерла, её чёрные глаза, обычно такие невыразительные, расширились от шока. Взгляд скользнул по обнажённому телу Синклер, по беспомощно свисающим ремням, по чёрному предмету, лежавшему на кровати. На её лице не было ни гнева, ни насмешки. Только чистое, безмолвное изумление. Энид вскрикнула и попыталась прикрыться руками, чувствуя, как по её коже разливается волна унижения и стыда. — Я… я думала, ты на обеде! — выдохнула она. — Событие было короче, чем предполагалось. Дядю Фестера накрыли полицейские, пришлось закончить раньше срока, — механически ответила Уэнсдей, не отводя от неё взгляда. Она медленно вошла и закрыла за собой дверь, щёлкнув замком. Её взгляд упал на розовую резинку на ручке. — Я вижу, ты подготовилась. — Уэнс, прости, я… — Энид была готова умирать прямо сейчас. Уэнсдей скинула ботинки, пальто и подошла ближе. Её движения были осторожными, как у человека, приближающегося к дикому животному. —Покажи, — тихо сказала она. Энид, не в силах выдержать её взгляд, опустила глаза. Аддамс присела перед девушкой на колени , пальцы дотронулись до ремней, взяли их из её дрожащих рук. —Неэффективно, — констатировала она, и в её голосе не было насмешки, лишь констатация факта. — Ты оставила слишком много слабины. Он должен быть частью тебя. Одним уверенным движением она поправила лямку, и щелчок пряжки прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты. Энид вздрогнула, чувствуя, как ремень плотнее прилёг к её коже. — Вот так, — Уэнсдей встала и отступила на шаг, окидывая её оценивающим взглядом. В её тёмных глазах бушевали противоречивые эмоции — любопытство, страх, и та самая заинтересованность. — Теперь он сидит как следует. Она повернулась и медленно пошла к своей кровати, опускаясь на край. Она сидела с идеально прямой спиной, её руки лежали на коленях. Ждала. Поза была такой же безупречной и собранной, как всегда, но Энид, привыкшая читать малейшие нюансы в её поведении, уловила едва заметную дрожь в кончиках её пальцев, лежащих на чёрной ткани платья. Это крошечное проявление неуверенности, эта трещина в ледяной маске, стала для Энид последней каплей. И этот её вид — этот немой вызов, эта добровольная уязвимость — сломал что-то в оборотне. Вся её нервозность, весь стыд превратились в огненный шквал желания, такой интенсивный, что у неё перехватило дыхание. Разрешение было получено. Молчаливо, но получено. Грудь вздымалась, сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял гул собственной крови. Она не подошла. Она буквально набросилась на Аддамс. Её движение было резким, почти грубым, продиктованным внезапно сорвавшимся с поводка инстинктом. Она толкнула Уэнсдей на спину, прижавшись к ней всем телом, и с силой, которой сама не ожидала, прижала её запястья к кровати по обе стороны от головы. Запах её духов, кожи и чего-то неуловимого, исключительно уэнсдеевского, ударил в ноздри, опьяняя. Младшая издала короткий, испуганный звук, больше похожий на всхлип. Её тело мгновенно окаменело, стало жёстким и негибким. Глаза, широко раскрытые, смотрели на Энид с немым, животным ужасом. Она не сопротивлялась, не пыталась оттолкнуть. Она просто застыла, парализованная страхом и шоком от такой стремительности, от потери контроля над ситуацией, которую сама же и спровоцировала. Синклер, ослеплённая жаждой, ничего этого не видела. Она прижалась губами к её шее, ощущая под ними бешеную пульсацию артерии. Её зубы слегка задели кожу, и она почувствовала, как Уэнсдей вся содрогнулась, словно от удара током. Её руки рванулись к её одежде, к изящным пряжкам и маленьким пуговицам на её рубашке, срывая их с отчаянной, неловкой силой. Ткань с неприятным звуком поддалась. — Энид… Её имя, вырвавшееся из губ Уэнсдей прямо возле её уха, прозвучало не как страстный шёпот, а как стон. Как мольба. Сдавленный, полный настоящего, неприкрытого страха. В нём не было и тени того холодного любопытства, что был там минуту назад. Был только чистый, первобытный ужас. И этот звук, как удар хлыста, пронзил туман в голове Энид. Он был острее и громче, чем всё, что она слышала до этого. Он вонзился в её сознание, заставив вздрогнуть и остановиться. Она замерла, оторвалась от её шеи, чтобы посмотреть на неё. И наконец увидела. Увидела широкие, испуганные глаза, в которых читалась паника. Напряжённое, почти болезненное выражение на бледном, как полотно, лице. Пальцы, с такой силой впившиеся в покрывало, что костяшки побелели. Ужас охватил саму Энид. Ледяной волной он прокатился по её спине, гася пожиравший её огонь. Что, чёрт возьми, она творит? Синклер, которая обещала себе быть нежной, которая годами пробивалась сквозь защиты, сейчас сама грубо ломала всё, что сформировалось до этого. Она тут же отпустила её запястья, как будто они были раскалённым железом, оставив на нежной коже красные отметины. Оборотень откатилась, давая ей пространство, чувствуя, как слёзы накатывают в её глаза. — Уэнсдей? Боже, прости… я… я не хотела… — её голос дрожал, срывался на шепот. — Мы можем остановиться. Прямо сейчас. Мы можем просто забыть. Прости, прости, прости… Аддамс всё ещё лежала неподвижно, часто и поверхностно дыша, словно только что пробежала марафон. Она закрыла глаза, и по её лицу пробежала тень. Внутренняя битва была написана на её чертах так ясно, как будто Энид читала открытую книгу. Страх против любопытства. Уязвимость против доверия. Унижение от потери контроля против жажды нового, запретного опыта. Длинные ресницы дрожали, а из безупречной прически выпало несколько прядей. Она подняла руку и закрыла глаза предплечьем. — Нет, — наконец выдохнула она, не открывая глаз. Голос был тихим, но твёрдым. Решение было принято. — Не останавливайся. Просто… не так. Энид кивнула, протерев глаза тыльной стороной ладони. Она наклонилась и на этот раз поцеловала её с бездонной, почти болезненной нежностью, в которую вложила всё своё извинение, всё своё обожание, весь свой испуг. Поцелуй был медленным, вопросительным, почти робким. И губы Уэнсдей наконец ответили — сначала неуверенно, почти неощутимо, затем с большей уверенностью, её собственные губы начали двигаться в ответ, мягкие и прохладные. — Хорошо, — прошептала Энид, отрываясь, её дыхание смешалось с дыханием ворона. — Хорошо. Только скажи, если что-то будет не так. Обещай. Уэнсдей молча кивнула, и в этом кивке было больше доверия, чем в любых словах. Она снова двинулась к её одежде, но теперь её прикосновения были медленными, почти ритуальными, полными благоговения. Она расстегнула оставшиеся пуговицы. Каждая открывала новый участок бледной, почти фарфоровой кожи, тонкие ключицы, кружевной бюстгальтер чёрного цвета. Она помогла ей снять верх, затем юбку, аккуратно сложив их на стуле рядом, пока Уэнсдей не осталась лежать в одних лишь чёрных чулках и кружевных трусиках. Она была потрясающе, сюрреалистично красивой, и старшая на мгновение застыла, просто глядя на неё, пьянея от этого зрелища, от сознания, что ей позволено это видеть. — Можно? — она провела пальцем по резинке чулка на её бедре, ощущая под подушечками гладкий шёлк и тёплую кожу. Уэнсдей снова кивнула, её глаза были прикрыты, но губы трогала та самая, редкая, почти невидимая улыбка, обещание тайны, в которую ей только что позволили заглянуть. Волчонок наклонилась и поцеловала её в ключицу, ощущая вкус её кожи — чистый, с лёгким оттенком мыла и чего-то неуловимого, что было сутью Уэнсдей, затем опустилась ниже, к кружеву бюстгальтера. Она провела языком по коже над тканью, чувствуя, как сосок набухает и твердеет под ним, отзываясь на её прикосновение. Потом она отвела чашечку в сторону и взяла тёмный, напряжённый бугорок в рот, лаская его языком и губами, то нежно, то с лёгким нажимом, экспериментируя и следя за реакцией. Аддамс тихо вдохнула, её спина выгнулась, отрываясь от матраса. Пальцы с чёрным маникюром вцепились в светлые волосы Энид, не отталкивая, а притягивая, запутываясь в прядях. Синклер не торопилась. Она ласкала одну грудь, затем другую, заставляя младшую извиваться под ней, её дыхание становилось всё более прерывистым, губы приоткрылись, выпуская тихие, короткие выдохи. Потом она двинулась ещё ниже, целуя её живот, выступающие тазовые косточки, проводила языком по линии чулок, чуть выше резинки, ощущая мурашки, бегущие по коже Уэнсдей. Она сняла с неё последнюю преграду, и медиум инстинктивно, стыдливо попыталась сомкнуть ноги, но Энид мягко, но настойчиво удержала её за бёдра. — Ты в безопасности, — прошептала она, глядя ей прямо в глаза, пытаясь передать всю серьёзность своего намерения. — Я обещаю, что буду нежна. Она опустилась между её ног. Сначала она просто смотрела, заворожённая, на открывшуюся ей картину, на её интимную красоту, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди от благоговения и желания. Потом она наклонилась и коснулась губами её клитора, сначала легко, едва касаясь. Аддамс вздрогнула и издала тихий, сдавленный звук, её бёдра дёрнулись. Энид ласкала её языком. Медленно, нежно, она выстраивала ритм, чувствуя, как тело девушки постепенно расслабляется, открывается, становится влажным и горячим. Когда Синклер почувствовала, что Уэнсдей достаточно готова, она ввела один палец во влагалище, медленно, давая ей привыкнуть к новому ощущению, к заполненности. Уэнсдей застонала, низко и глубоко, её бёдра затрепетали, начали едва заметно двигаться в такт её пальцам. — Ещё? — тихо спросила Энид через некоторое мгновение, её голос был хриплым от возбуждения. — Да… — был всего лишь сдавленный шёпот, но для оборотня он прозвучал громче любого крика. Старшая добавила ещё один палец, двигаясь в том же неторопливом, глубоком ритме, пока Уэнсдей не начала активно двигать бёдрами, её стоны становясь громче, увереннее, теряя остатки скованности. Она была вся отдана ощущениям, её тело стало гибким и отзывчивым. Только тогда, убедившись, что Аддамс полностью готова, Энид потянулась за лубрикантом. Она выдавила холодную, прозрачную жидкость на резиновый пенис страпона и тщательно, медленно, почти с медитативной сосредоточенностью размазала его рукой, согревая своей кожей. Зрелище было настолько откровенным и интимным, таким актом подготовки к главному, что у неё перехватило дыхание. Она чувствовала на себе взгляд Уэнсдей, пристальный и тяжёлый. Уэнсдей наблюдала за этим с широко раскрытыми глазами, полными смеси страха, стыда и неукротимого возбуждения. Её ноги были раздвинуты. Когда Энид, закончив, переместилась между её бёдер, она заметила, как колени ворона задрожали, а её пальцы снова впились в простыню. — Эй, — мягко сказала Энид, кладя тёплые ладони на её внутреннюю сторону бёдер и нежно поглаживая большими пальцами напряжённые мышцы. — Всё хорошо. Мы будем медленно. Очень медленно. Ты скажешь мне, когда. Уэнсдей кивнула, сжав губы, её взгляд был полон решимости, смешанной с детской незащищённостью. Энид направила наконечник к её входу, всё ещё скользкому от её слюны и её собственных соков. Она надавила совсем немного, всего лишь прикоснувшись. — Так? — спросила она, заглядывая ей в лицо. Уэнсдей кивнула, её лицо было искажено концентрацией, брови сдвинуты. Синклер надавила сильнее, и кончик, тупой и твёрдый, медленно вошёл внутрь. Уэнсдей резко прошипела, её глаза зажмурилась и она инстинктивно дёрнула головой. — Больно? — немедленно спросила Энид, замирая. — Немного, — выдохнула Уэнсдей, её голос был напряжённым. — Просто… Медленнее. Энид подчинилась. Она двигалась миллиметр за миллиметром, позволяя телу Уэнсдей принять её, привыкнуть к новым, странным ощущениям, к глубокой заполненности, к тому, что её пространство теперь занимает кто-то другой. Она следила за её лицом, за малейшим изменением в её дыхании, и только когда выражение боли и напряжения сменилось на сосредоточенное удовольствие, она вошла полностью, до самого основания. Остановилась, давая им обеим осознать произошедшее. Они обе замерли на мгновение, тяжело дыша, их взгляды встретились. Энид чувствовала каждую пульсацию Уэнсдей вокруг себя, её плотное, обжигающее тепло. Это было невероятно, почти мистически интенсивно. Она была частью её. Самой сокровенной частью. — Двигайся, — прошептала Уэнсдей, и в её голосе звучала хрипота от нарастающего возбуждения. Волчонок повиновалась. Она начала с медленных, нежных, почти робких толчков, выстраивая ритм, прислушиваясь к каждому звуку, к каждой реакции тела под ней. Сначала она двигалась неумело, тело сильно напрягалось. Скорость нарастала постепенно, естественно, как прилив. Она держала Уэнсдей за бёдра, её пальцы впивались в нежную кожу, ощущая работу мышц. Звук их тел, сливающихся воедино, наполнил комнату — глухие, влажные хлопки, учащённое, прерывистое дыхание, настойчивый скрип кровати, в такт которому теперь стучал их пульс. Энид ускорилась, её движения стали более уверенными, мощными, продиктованными нахлынувшей страстью. Она входила в неё глубже, сильнее, находя такие углы, которые заставляли Уэнсдей вскрикивать, и Аддамс встретила её страсть, её бёдра поднимались навстречу каждому толчку, её ноги обвились вокруг её талии, притягивая её ближе, глубже. Её стоны, обычно такие тихие и сдержанные, теперь вырывались громко, без всякого стеснения, хриплые и настоящие. Она была дикой, раскованной, полностью потерявшей контроль, отбросившей все свои принципы, и это было самым прекрасным, самым волнующим зрелищем, что Энид когда-либо видела. — Да, вот так… — рычала Энид, её собственное тело было на грани, её мышцы горели, а в низу живота клубился горячий, тягучий комок наслаждения. — Боже, Уэнс, ты так прекрасна… Она чувствовала, как младшая приближается к краю. Её внутренние мышцы сжались, её тело напряглось, как тетива, её дыхание стало судорожным. Энид вцепилась в её бёдра, приподнимая их, меняя угол, углубляя проникновение до предела, и это стало последней каплей. Оргазм Уэнсдей не был тихим. Это был громкий гортанный стон, в котором смешались боль, удивление и бездонное, всепоглощающее удовольствие. Её тело выгнулось дугой, застыло в немом крике на несколько бесконечных секунд, а затем обмякло, дрожа в мелкой, продолжительной судороге, волны которой Синклер чувствовала вокруг себя. Оборотень переждала её, чувствуя, как её собственное тело отвечает симпатическими волнами удовольствия, прежде чем медленно, крайне осторожно выйти из неё и рухнуть рядом, совершенно обессиленная, с мокрым от пота лицом и трясущимися руками. Синклер растянула пряжку и стянула с себя аксессуар. Они лежали несколько минут, просто дыша, в полной тишине, нарушаемой лишь их тяжёлыми вздохами и отдающимся в ушах гулом. Потом Энид повернулась на бок, её лицо сияло восторгом, благоговением и безграничной любовью. — Боже мой, Уэнсдей! — её голос сорвался, звонкий и счастливый. — Это было… это было невероятно! Ты была невероятна! Ты видела себя? Слышала? Я… я никогда не чувствовала ничего подобного! Никогда! Она говорила без умолку, её слова лились рекой — восторженные, немного бессвязные, полные любви и обожания. Она гладила её руку, её плечо, не в силах остановиться, выплёскивая наружу всю переполнявшую её эйфорию. Уэнсдей не отвечала. Она лежала на спине, глядя в потолок, её грудь всё ещё быстро вздымалась. Но на её губах, обычно не выражающих ничего, играла улыбка. Не та, редкая, едва заметная, что была лишь намёком. А настоящая, широкая, безмятежная улыбка, которая делала её лицо почти неузнаваемым, лёгким и бесконечно красивым. Она повернула голову, посмотрела на сияющую, болтающую Энид, и её улыбка стала ещё шире, в уголках глаз обозначились лучики морщинок. Энид увидела это и замолчала, её собственное сердце замерло от переполнявшего его чувства. Потом она нежно, бережно обняла её, прижалась щекой к её плечу, всё ещё влажному от пота, и просто лежала, чувствуя под ладонью ровный, успокаивающийся стук её сердца, вдыхая её знакомый, родной запах, теперь смешанный с запахом секса и близости. Никакие слова не были нужны. Всё было сказано. Всё было понятно. Стена не просто дрогнула. Она рухнула, и на её месте возникло что-то новое. Хрупкое, пугающее, но невероятно прочное. Доверие. И новая, глубокая, неразрывная связь между ними.