Зима с запахом любви и крови

Машина скрипела на поворотах, старый «Жигуль» упрямо пробирался по занесённой снегом дороге. Лес стоял стеной — тёмный, плотный, будто молчаливый свидетель чужих жизней. Снег кружился в воздухе и ложился на обледеневшие стёкла, словно хотел скрыть от Эвелины всё, что ждало её впереди. — Скоро приедем, — сухо бросила тётя Алиса, сжав руль так, что побелели костяшки пальцев. Эвелина молча кивнула. В её руках дрожала маленькая сумка — единственное, что осталось после квартиры, где когда-то пахло кофе и мамиными духами. Теперь там — только пустота. Посёлок встретил их тишиной. Ни машин, ни прохожих. Дома — одинаковые, серые, с облупившейся краской на окнах. Всё выглядело так, будто время остановилось в этом месте. Машина остановилась возле двухэтажного деревянного дома. В темнеющем небе тянулся дым из трубы — тяжёлый, едкий. — Привыкай, — сказала тётя, выходя из машины. — Здесь теперь твой дом. Эвелина подняла глаза на это здание. Оно казалось чужим, холодным и недобрым. Скрипучие ступени, тёмный подъезд, запах сырости. Где-то внутри громко лаяла собака, и этот звук отдавался эхом в груди, пробуждая странное чувство — будто сама судьба предупреждает её: назад пути нет. Она вошла в дом, и первое, что почувствовала — резкий запах табака, смешанный с запахом старых стен. В гостиной сидел её дядя Денис с бутылкой, не удосужившийся даже встать при их появлении. Его взгляд был тяжёлым, мутным, и Эвелина сразу поняла: с ним ей лучше не пересекаться. — Вот она, — буркнул он. — Ну, живи. Тётя вздохнула и повела племянницу наверх. Комната была маленькой, с железной кроватью и выцветшей шторкой на окне. За стеклом — снег и голые деревья. Тишина такая, что казалось, посёлок вымер. Эвелина села на кровать, обняла колени и впервые позволила себе заплакать. Внутри было ощущение: будто холодная зима этого места впитала её дыхание и сердце, обещая, что впереди будет только кровь, любовь и ледяная тьма. *** Несколько дней она почти не выходила из дома. Только наблюдала из окна, как дети пробегают по заснеженной улице, как женщины с тяжёлыми сумками тащатся из магазина, а подростки толпятся возле остановки, смеясь слишком громко и вызывающе. В утро, когда Алиса разбудила её словами: «Собирайся, в школу пора», сердце Эвелины сжалось. Новая школа значила новые взгляды, новые лица и — новые тайные страхи. Здание оказалось таким же серым и строгим, как и сам посёлок. Высокие сугробы у крыльца, скрипящие ступени, двери, пахнущие краской и чем-то старым, кислым. В коридоре сразу стало тихо, когда она вошла. Чужая. Новенькая. Девушка с хрупкой фигурой, с длинными светлыми волосами, спадающими на плечи, и глазами, в которых читалась усталость, не свойственная её возрасту. — Эвелина Серафимова, — представила её Лилия Павловна строгим голосом, толкнув очки выше на переносице. — Ваша новая одноклассница. Класс зашумел. Кто-то прыснул со смеху, кто-то прошептал что-то соседу. Сразу же чувствовалось: здесь каждый давно занял свою роль — и новенькая станет объектом любопытства, а может, и чего похуже. Эвелина села за последнюю парту у окна. Снаружи кружил снег, и ей хотелось раствориться в этих белых хлопьях, лишь бы не чувствовать на себе чужие взгляды. В первом ряду заметно выделялся парень с рыжими волосами и тяжёлым взглядом — он усмехнулся, пихнув соседа локтем. Чуть дальше — темноволосый, с ухмылкой, смотрел прямо на неё, не отводя взгляда. И рядом с ним сидел тот, что казался главным: тёмно-каштановые волосы, светло-карие глаза, уверенная поза. Его лицо выражало смесь интереса и насмешки. Рома Пятифанов. Эвелина почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она ещё не знала, что это имя станет для неё символом и любви, и боли, и чего-то гораздо более страшного.