Панацея

Осень... единственное время года, которое Экко так не любил. Да и за что её, собственно, любить? День стремительно сокращается, отнимая последние крупицы солнечного тепла. Светает теперь поздно, оттого просыпаться и покидать тёплую уютную постель ужасно тяжело. Снаружи тоже не лучше — сонные улицы утопают в пелене тумана, с неба, кажется, навеки затянутого тучами, моросит противный дождик, а под ногами чавкают мокрые опавшие листья. Остаётся лишь зябко кутаться в воротник, встречая промозглое дыхание утра в ожидании маршрутки. Погода в эту пору определённо не радует. Комбинация ветер-дождь не меняется на протяжении добрых трёх месяцев, сменяясь разве что перед началом зимы — тогда открывается новый босс в виде снежных осадков, заморозков и гололёда. Но это уже другая тема... А пока осень. И твои четные попытки спастись от королей мира сего. Тех самых, что с важным видом и латте в одной руке сидят в тёплом салоне авто и газуют не хуже, чем на Формуле-1. И как ловко бы ты ни отпрыгивал в сторону, как умело ни демонстрировал быстроту реакции, тебя всё равно окатит грязной жижей из лужи. Тогда-то на память и придут все красноречивые, крепкие выражения, которыми так богат человеческий язык. Но всё это сущие пустяки, блекнувшие на фоне настоящего бедствия. Его главная головная боль далеко не промокшие насквозь новые кроссовки или до одурения надоевший аромат корицы, доносящийся из каждой второй булочной... На часах два ночи. Экко не спит. Лёжа на спине, он уставшим взглядом сверлит потолок. В комнате темно, но иногда по стенам проползали причудливые столбы света. Экко следил за ними всякий раз, когда они появлялись. ...Настоящим наказанием парня было совсем другое: сидеть в прихожей и преть в куртке, пока кое-кто, проспав будильник, собирался целую вечность. Мысленно посылать того же человека в тартарары, потому что лучше идеи, чем надеть короткую юбку, в эту синеволосую голову не пришло. А потом пытаться хоть как-то согреть, крепче обнимая и пряча чужие руки в своих карманах — ведь (какая неожиданность!) на улице, оказывается, очень холодно, и этот кое-кто трясётся, как осиновый лист. Позже стоять на пешеходном переходе, облитым грязью с ног до головы, и в благодарность слышать заливистый ехидный смех. Правда, Экко потом тоже от души посмеялся. Карма настигла кое-кого моментально, обрызгав новенькую джинсовку и ту самую юбку. Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. Домой оба возвращались промокшие и чумазые. В окно тарабанит дождь, с каждой минутой становясь всё настойчивей и сильней. Гонимый ветром, он крупными каплями разбивается о стекло. Монотонный стук убаюкивал, и Экко со вздохом прикрыл тяжёлые веки, забываясь в полудреме. Но едва сон коснулся его сознания, как за стеной раздался приглушённый, надсадный кашель. Экко резко подрывается, вслушиваясь в гаркающие звуки, с тревогой подмечая, что промежутки между ними стали куда короче. Вот тебе и карма. Он трет глаза, прогоняя остатки сонливости, встаёт и выходит из комнаты. В коридоре пустой квартиры кашель слышался ещё громче. По пути Экко автоматически заглядывает на кухню, ставит чайник кипятиться. Дверь Джинкс по праву можно назвать настоящим анархическим экспонатом, сплошь разрисованным кислотными каракулями и кричащими надписями "не входить! опасно для жизни!" и "осторожно, злая собака!" В иной ситуации Экко бы постучал, но сейчас было не до норм этикета. Все формальности летят в бездну, когда с наглостью вторженца он ступает на чужую территорию. Комната встречает его спертым запахом акриловых красок, воска и чего-то металлического. А ещё густым, непроглядным мраком завешанных штор, совсем не пропускавших отсветы города за окном. — Джинкс? Комок из одеял не откликается и совсем не шевелится. Притворяется, будто абсолютно точно не мучается кашлем и полтора часа как видит самый сладкий сон на свете. Экко вздыхает, мирясь с упрямством, и наощупь, стараясь не наступить на какую-нибудь приблуду, коих у хозяйки имелось в достатке, пробирается к окну. Створка со скрипом поддаётся, впуская в комнату порцию свежего ночного воздуха. Шторы начинают бесшумно колыхаться. — Не притворяйся, — продолжает он, возвращаясь к кровати и присаживаясь на край. — Я ведь знаю, что не спишь. Но Джинкс лежит пластом, отвернувшись к стене, и как истинный партизан упорно хранит молчание. Только предательски тяжёлое, сипящее дыхание выдаёт её попытки сдержать очередной болезненный приступ. Экко нащупывает на прикроватной тумбочке знакомый контур ночника-акулы. Щелчок — и комната озаряется мягким голубым светом, выхватывая из темноты творческий беспорядок обители: рисунки на стенах, подкошенные полки с комиксами, разбросанные чертежи и шестерёнки на столе, провода от электрогитары, тянущиеся по полу. Маленький островок сумасшествия, одним словом. Он склоняется, осторожно стягивает одеяло с её головы. Пальцами убирает с лица мокрые пряди волос, ладонью прикасается ко лбу. Горячий. Джинкс не сдерживается и бухикает в подушку. Долго, надрывисто. Экко не торопит, даёт время прокашляться и только сочувственно гладит по плечу. — Меня, по ходу, сглазили, — наконец отозвалась она, болезненно вздохнув. — По-любому, — недовольно протянул Экко. — Вставай, будем думать, что с тобой делать, жертва дурного глаза. Он поднимается, заслышав закипающий чайник. Напоследок окидывает взглядом девушку — раскрасневшуюся, растрёпанную, с лихорадочным блеском в глазах — и мысленно перебирает содержимое аптечки. Жаропонижающее... обязательно. И что-нибудь от этого дурацкого кашля... — Что, будешь меня лечить? — гаденько улыбается Джинкс, с трудом поднимаясь на локте. — Типа ролевые игры, да? Отпад! Она мгновенно входит в роль, драматично прижимая ладонь ко лбу и протягивая хриплым голосом: — Ох, док, мне нездоровится... Кажется, это смертельный случай острой недостаточности... м-м... твоей игровой приставки и трёх пачек кислых мармеладок. Срочно требуется трансплантация! Иначе, боюсь, мне крышка. Экко замер в дверях, с досадливой гримасой на лице. — Жаль, что лежачего не бьют, — говорит он и скрывается за углом. Паузы хватило ровно на три приступа кашля и настойчивый звон ложки о стекло на кухне. И вот Экко уже снова в дверях, с лекарствами и кружкой нечто очень горячего. — Чего это такое? — недоверчиво спрашивает Джинкс, принимая из его рук напиток. Она сидела на кровати, закутавшись в одеяло и поджав колени к груди. — Какао с мёдом. Успокоит твоё горло. Пей. Пока девушка осторожно пробовала угощение, Экко закрыл окно, чтобы больную не продуло. Со столика взял блистер, с хрустом вскрыл одну ячейку и сунул Джинкс таблетку антипиретика. Та повертела пилюлю в пальцах, сморщив нос, но с покорностью, не свойственной её натуре, всё же проглотила. В комнате повисло неловкое молчание, изредка разбавляемое шмыганьем носа. Съезжившись и понурив гудящую голову, Джинкс пристально рассматривала молочную пенку в кружке. Болезнь, кажется, высосала из неё не только все силы, но ещё и сообразительность: никакие колкости, шутки и прочие каламбуры больше не шли на ум. Сейчас она считала себя серой, скучной и совершенно неостроумной, а потому просто молчала, небольшими порциями втягивая какао, такое сладкое и приятно отдающее шоколадом. — Я тебя разбудила? — как можно более непринуждённо спрашивает Джинкс, желая разбавить затянувшуюся тишину. Но вдруг сбивается на полуслове, осознавая всю нелепость вопроса. Она ведь прекрасно знала ответ. — Слишком... громко, да? Экко, сгорбившись, сидел рядом. Не отрываясь, он внимательно изучал инструкцию на каком-то небольшом флаконе. — Совсем нет, — его голос прозвучал спокойно, с лёгкой, поддельно-вежливой прохладой. Он наконец оторвал взгляд от этикетки и посмотрел на подругу. — Вполне свойственно человеку, натянувшему капронки в минус четыре. Зато самая красивая была, да? Джинкс хмурится и обиженно поджимает губы. Когда Экко отворачивается, показывает ему в спину язык. — Неблагодарный индюк... — Ты что-то сказала? — Я сказала, что ты совсем меня не ценишь, — с напускной важностью заявляет Джинкс, вздернув подбородок.Но весь пафос тут же разбивается вдребезги об один неожиданный, смешной и оглушительно звонкий чих. Экко хмыкнул, не в силах сдержать тёплой улыбки. — Ну да. Поэтому-то я и торчу здесь с тобой посреди ночи. От его прежней строгости не осталось и следа. Одна лишь тёплая, смиренная усталость. От этих слов внутри Джинкс что-то ёкает, замирает или щекочет — она пока не могла понять. Да только лицо вдруг обдаёт жаром, и сердце заходится в бешеном ритме, будто после километрового забега. Даже в глазах зарябило. Это могло значить только одно из двух: либо таблетки Экко полная ерунда, либо... сам Экко во всём виноват, и вообще, он глупый, глупый, глупый. — Да ты вся красная, — обеспокоенно произносит "глупый". Он поддаётся чуть ближе, и тыльной стороной ладони невесомо прикасается к её пылающим щекам. Джинкс замирает и даже задерживает дыхание. Может, у неё температура под сорок и это всё ей просто снится? Но приятная прохлада его рук ощущается особенно отчётливо, и этот взгляд, свойственный только глупому Экко, снова заставляет её сомневаться в своей неадекватности. На сумасшедших так не смотрят. — Экко... — шепчет она одними губами, и парень невольно наклоняется, страшась не расслышать её тихих слов. — Да? — Я... Ему становится не на шутку страшно. Ещё никогда он не видел Джинкс такой... робкой? И очаровательно беззащитной. — Я щас чихну! Происходит маленький апокалипсис: она чихает сразу несколько раз подряд, ещё громче и нелепее, чем недавно. Потом следует отчаянное шмыганье носом, страдальческий стон, который тут же тонет в новом душераздирающем приступе кашля. Экко смотрит на эту картину и не знает, смеяться ему или плакать. — Бомба сдетонировала? — он подаёт Джинкс пачку салфеток. Она фыркает: — Ха-ха, очень смешно. По тебе прямо комик-шоу плачет. — По мне плачет будильник, до которого осталось четыре часа. Давай-ка заканчивать это ночное рандеву. Он взял тот самый пузырёк из тёмного стекла, что стоял на тумбе рядом с полупустой кружкой какао, отмерил нужную дозу в пластиковую крышечку-мензурку. Тягучая, темно-янтарная жидкость потянулась тонкой струйкой, лениво перетекая со стенки на стенку. Воздух тут же наполнился концентрированной горечью. Джинкс постепенно начинает въезжать. — О, нет, — нервно хихикнула она, — Нет, Экко, нет! — её голос сорвался на визг. Этот ядерный запах травы и спирта... способный как минимум пробить самый заложенный во вселенной нос, как максимум — воскресить из мёртвых. Сомнений быть не могло: это была она. Та самая бурда, которую, Джинкс уверена, варят нигде иначе, как в чугунном котле. Мерзкая, тошнотворно-противная, до судороги в челюсти и спазмов в желудке гадкая. Такую добровольно могут выпить только отъявленные психи, не ладившие с головой. Джинкс от них отличало одно: она ещё планировала пожить. — Да. Это нужно выпить, — Экко протягивает крышечку с зельем к её лицу. — Давай, без лишних разговоров. Джинкс отпрыгивает от него, как от прокажённого, забиваясь в дальний угол. — Да я в принципе разговаривать больше не буду, если выпью! — тычет в него оттопыренным пальцем из-под одеяла. — Сразу с концами откинусь! — Прекращай. Не такой уж сироп и горький. Просто... слегка терпкий. — Терпкий?! Да ты сам то его пробовал? Чего только один запах стоит! Я не удивлюсь, если от него ещё и радиацией фонит! Экко скептически выгибает бровь. Он, вообще-то, был согласен. Но лучшего средства в доме просто не было, а проблему нужно решить здесь и сейчас. — Не выдумывай. Просто выпей. Будь умницей. — Ну уж дудки. — Джинкс, у меня нет сил дурачиться. Он подносит мензурку практически вплотную, но девушка воротит носом, высовывает язык и начинает брыкаться, едва не залетев коленом ему в живот. — Смерти моей хочешь, да? — восклицает она, отчаянно махая руками. — Отравить лучшую подругу?? — Да что за бред ты несёшь! — Тебе не с кем будет платить за квартиру! Подумай хоть об этом, эгоист несчастный! — Ненормальная! — не выдерживает Экко. — Я пытаюсь тебе помочь, а ты устраиваешь какой-то цирк! Она тут же затихает. Хмурит брови, с обидой глядя исподлобья. — Или тебе нравится надрывать глотку в кашле? Нравится не спать всю ночь? Вредничать, не давать себя лечить? В чём дело, Джинкс? На его вопросы отвечают упрямым молчанием. Просто невыносимая девчонка. Он делает глубокий вдох, собирая последние крохи терпения. — В последний раз спрашиваю. Ты собираешься пить лекарство или нет? Она скрещивает руки на груди. Дует щёки, как возмущённый хомяк: — Сам пей эту гадость. Экко иногда удивляется, почему его седая голова ещё не облысела. Такими темпами эта простуженная особа доведёт его до психбольницы, и тогда уже будет неясно, кто из них двоих более дурковат. — Ага... Хорошо, — произносит он, и в его тоне слышится огорчение вперемешку с усталым недовольством. Джинкс украдкой на него поглядывает, но уступать не спешит: лекарство ведь действительно горькое и отдаёт полынью... Да и сказать откровенно, ей даже нравилось, как Экко печётся о ней, отчаянно уговаривая выпить микстуру. В этом было что-то приятное, что-то льстящее её натуре. Но никаких новых попыток, уговоров и предупреждений больше не последовало. Он сидел напротив неё, опустив плечи и задумчиво смотрел на злополучную крышечку, будто на что-то решаясь. — Прости, — вдруг выдаёт он. Джинкс недоуменно моргает. Ей послышалось? Это он сейчас извиняется за её капризы? Как-то не вяжется с ситуацией. Она не успела ничего понять. Всё произошло молниеносно. Экко залпом опрокидывает жидкость и в ту же секунду наклоняется к Джинкс. Удивлённый писк слетает с уст, когда её прижимают к кровати, лишая малейшей возможности спастись от крепкой хватки. Его пальцы касаются щеки, спускаются ниже, огибая линию скул. Притягивают за подбородок, а дальше... Экко целует. Его губы, обожжённые горечью микстуры, решительно прижимаются к её сомкнутым, не ожидавшим нападения губам. Джинкс на секунду цепенеет, широко раскрыв глаза, ощущая опаляющее дыхание на своей коже и мягкость чужих губ. В смятении она принимает попытки вырваться, но Экко неумолим: тяжесть его тела буквально впечатала её в матрас. Девушка верещит, кулачками колотит его по широким плечам и крепкой груди, но удары выходят хлипкими, а звуки протеста тонут в поцелуе, таком грубом и будоражащем одновременно. И тут он воплощает свою роковую задумку в жизнь. Ту самую, из-за которой затеял всё это безумие. Большой палец, что лежал на её подбородке, находит сопротивление сжатых губ. Экко с лёгким нажимом размыкает их, углубляя поцелуй, и Джинкс в отчаянии глухо стонет, ощущая, как язык обжигает нестерпимой, тошнотворной горечью. Произошла передача медикаментов... Противоречивые чувства взрываются в ней безбашенным фейерверком. Смятение, злоба, беспомощность. Трепет. Волнение. Жажда близости. От этого голова идёт кругом. Или от вкуса спиртовой настойки. Определиться сложно. А ещё сложно избивать Экко, когда он так близко. Когда его губы жадно сминают её, даже после того, как она проглотила мерзкий сироп полыни. Когда он приоткрывает глаза, взирая на неё мутным взглядом, полным сожаления, граничащей с неподдельной нежностью. Всё её упрямство разом вытекает из тела, сменяясь долгожданной, почти болезненной слабостью. Она принимает (или делает вид) его правила: дыхание срывается, удары кулаков теряют силу, и ладошки замирают на мужских плечах. Девушка обмякает в его крепких, неумолимых объятиях, позволяя голове утонуть в подушке, а себе слегка приобнять парня в ответ. Вопреки всему она отвечает на поцелуй. Экко облегчённо выдыхает в её губы, и кажется, даже имеет наглость улыбнуться. Его бдительность ослабевает. Плечи опускаются, мышцы разглаживаются под девичьей ладошкой. Руки мягко, в извиняющемся жесте, поглаживают изгиб талии, голова слегка наклоняется, соприкасаясь с горячей щекой. Он знает, что это катастрофа. Что он вытворил невероятную глупость, последствия которой будет расхлёбывать ещё очень долго. Что одной только выходкой подорвал долгую, крепкую, мучительную пере-пере-дружбу-недоотношения. Стоит ему отстраниться — и на него обрушится настоящий ураган из её гнева. И кто знает, может, ему и впрямь придётся в одиночку оплачивать квартплату. Без привычной моральной поддержки. Но сейчас, пока она, та самая девчонка, что сводила его с ума все последние пятнадцать лет, лежит в его объятиях, отвечает на его поцелуй и тихо мурлычет, словно довольная кошка, — все эти тревоги кажутся далёкими и призрачными. Все проблемы отступают на второй план, растворяясь в простом, ясном чувстве: она здесь, она его, и он её обожает. В момент полного счастья и окрылённости Экко настигает сладкая месть. Джинкс остервенело впивается в его нижнюю губу. Резко, алчно, вкладывая в это всю свою ярость, возмущение и капельку кокетства. От неожиданной боли ему хочется дернуться, вскочить. Но вместо этого он мужественно терпит, давая Джинкс отыграться. Но воздух — штука не бесконечная. Ей стоило это учесть, планируя отмщение. Они отрываются друг от друга, тяжело дыша губы в губы. Экко приподнимается, нависая над девушкой, чьи глаза лихорадочно сверкали, то ли слезясь, то ли отражая свет ночника. Её губы влажные, припухшие от его внимания, сейчас слегка дрожали. — Придурок... Шепчут они, так тихо и сладко, что Экко даже жалеет, что это не его имя. — Придурок, — соглашается он так же тихо. — Прости. Не сдерживается и целует Джинкс в кончик носа. Она вспыхивает моментально. Кулачки вновь находят его грудь в небойких постукиваниях. — Идиот... Ты идиот! — восклицает она, теряясь между возмущением и... чем-то ещё. — Верно. И её снова невесомо целуют, только теперь в лоб. — Предатель... — Да... Извини. В правую щёку, чуть выше скулы. — Обманщик... Губы нежно касаются её виска. — ... пустоголовый кретин... На это ей только утвердительно кивают. — Это... это должно было произойти не так... — бормочет она, тыльной стороной ладони прикрывая губы. Экко всё ещё непозволительно близко, запах его одеколона всё ещё витает в воздухе, а руки всё так же находятся по её бокам. — Ты всё испортил. Секундная заминка лишь для того, чтобы подобрать нужные слова. — А мы притворимся, что это в первый раз. Как должно было быть. Без таблеток и горьких сиропов. Он лукаво улыбается, убирает выбившуюся прядь за ушко и целует примерно туда же. Джинкс окончательно сдается. Млеет от одного его ласкового, чуть виноватого взгляда. Прижимается к парню теснее. — Мармелад три пачки. Моя приставка... — размышляет в полголоса Экко, перечисляя все дары, что предстоит преподнести, дабы очистить свою душу. — И новая микстура от кашля. Эта действительно ужасная... — Дурак, — кривится она, припоминая мерзкий вкус. — Я дурак. А ты выпила лекарство и ответила мне на поцелуй. На этот раз Джинкс стукает его со всей силы, так что Экко даже ойкает. Так ему и надо.

***

За что можно любить осень? За лужи, в которых непременно наступишь, испачкав все штанины? За холодный ветер, который так и норовит продуть все уши, если утром забыл шапку на полке в прихожей? За листья, что золотом опадают с деревьев прямо тебе на голову? Или, быть может, за запотевшие стекла в автобусе, на которых от скуки можно рисовать забавные рожицы? За замёрзшие пальцы, нагло нырнувшие в твой карман "погреться" после подобных художеств. За ярко-оранжевый шарф, заботливо связанный теми же пальцами, а оттого кажущийся самым тёплым и мягким. За сообщения в телефоне, пестрящие сердечками и длинным списком ингредиентов для шарлотки. За самую вкусную шарлотку и чай с чабрецом. За уютные вечера под пледом, проведённые вместе за просмотром очередного примитивного боевика, который, конечно, выбрала она. За вскоре уснувшую девушку, которая так и не досмотрев кино, прижавшись, теперь мирно сопела рядом. Твою девушку. За её весёлую улыбку и озорной взгляд, что согревали лучше всяких обогревателей. За объятия, такие искренние и нежные. За невинные поцелуи в щёку, оставляющие следы помады на коже. За микстуру от кашля, которую она больше не пьёт без его помощи. Экко любит осень. Но ещё больше он любит Джинкс.