Перспектицид

Я привык бороться. Сам не знаю, откуда во мне столько запала, но это слово почему-то преследует меня всю жизнь: в далеком детстве дрался со старшими и младшими братьями за игрушки, в школе запойно штудировал учебники, чтобы оказаться в первых местах рейтинга, в университете уже бороться приходилось с самим собой — с усталостью, выгоранием, желанием бросить все и уйти в пожизненные кассиры. Благо, мир не принимал мои труды как должное. Я привык выходить из любой схватки победителем. Теперь мое существование — это новое сражение, впервые настолько рискованное и с нереально высокими ставками. О, нет, речь не об игре. Хотя в ней, кажется, я тоже надолго не задержусь — вся передняя часть моей шеренги похожа на перекрученный фарш, а ведь это только начало. В последнее время я постоянно ощущаю себя на мушке: кажется, будто в голове, спине или животе ужасно свербит одна точка прицела. Удивительно, я слишком долго не мог описать это чувство, а вот теперь, действительно оказавшись под прицельным огнем, все понял! Да, я в опасности. Смертельной опасности. Вот только грозит не снайперская пуля: пожалуй, она мне предпочтительней, чем та смертельная ловушка, в которую я уже загнан. Однако как же хочется жить… Это желание сейчас мне кажется парадоксальным и немного лживым. Даже сам задаю себе вопрос: Пак Су Ен, а не лицемерная ли ты мразь? Хотел бы жить — устроился бы на третью работу, а не доверился незнакомцу в костюме и с сомнительным предложением. Глупо было идти, неизвестно за кем, неизвестно куда, и неизвестно зачем, надеясь, что случится магия. Справедливости ради, чудо действительно произошло. Теперь я умру не из-за своего диагноза — как боюсь больше всего, — а от пули в сердце. Даже болезнь не вела себя со мной так подло. На игры меня привело отчаяние. Да, сейчас это кажется совершенно нелогичным, однако в тот переломный момент мне почудилось, что с неба спустился ангел, пообещавший изменить мою жизнь. Удивительно, но я оказался достаточно недоверчивым и излишне подозрительным — трудно принять на слух эту комбинацию, но на то и нет необходимости. Я понимал, что влезаю в какую-то незаконную схему и был готов на нее трудиться. Тогда мне казалось: лучше за решеткой, но живым. Теперь же роли распределились иначе: я пострадавший и я фактически мертвец. Иронично, я хотел спасти свою жизнь и этим старанием подвел себя к смерти еще ближе. Конечно, я не знал, что иду на игры. Честно говоря, мало что понял и из слов ведущих, если этих людей в красных комбинезонах, похожих на морскую звезду Патрика из известного детского мультфильма, можно было так назвать. Однако теперь все стало предельно ясно как божий день: я оплошал, совершил неверный выбор, угодил в такой капкан, из которого невозможно выбраться, не потеряв ногу. Черт возьми, я оказался прав лишь в одном — происходит нечто преступное. Но уж то, что умру, играя в детскую игру, и подумать не мог! Звучит настолько глупо и стыдно, что мне хочется засмеяться. Еще одно странное желание, которое, кажется, вызвано ядреной амальгамой чувств. В фильмах обычно с этого и начинается сумасшествие — с неконтролируемого смеха в неуместных ситуациях. Боюсь представить реакцию окружающих бедолаг: впереди люди падают замертво, а какой-то парень бесстыдно ржет, утирая мокрые глаза. Они действительно колко слезятся — боюсь даже моргнуть. Сам не понимаю, что сейчас происходит внутри меня, но это знакомое чувство. Я испытывал подобное, сидя в кабинете гематолога несколько месяцев назад. Тогда сердце колотилось так бешено, как после погони, дыхание застревало в легких, а мне хотелось только кричать и плакать от страха. Теперь происходит что-то похожее. Но сейчас у меня будто есть шанс спастись — стоит лишь дойти до розовой линии финиша. Море волнуется два… Отвратительный механический голос отзывается дрожью во всем теле, и вместе с ней приходит необходимый электрический импульс. Следуя его зову, даже не успев додумать об этом, срываюсь и бегу вперед, в самую толчею людей, живых и на моих глазах умерших. Буквально переступая через их трупы, я не ощущаю ничего. Либо потрясенный мозг не успевает обрабатывать информацию, либо вспыхивающие эмоции натыкаются на блок. Думать и чувствовать некогда. Однозначно я в шоке, однако уже сейчас предаюсь благословенному отрицанию: просто не могу поверить в происходящее и действую по заводу. Мои глаза все видят, но не могут осознать. И, пожалуй, именно этот ступор спасает мне жизнь. Иначе я бы давно поддался панике и словил пулю в лоб. Адреналиновая энергия бьет через край. Кажется, что у меня бы сейчас хватило бы сил подпрыгнуть и улететь в космос. На этом заряде я несусь вперед, позорно легко игнорируя кровь, от которой скользят подошвы. Всю человечность и сочувствие во мне притупляет нежелание лежать рядом с этими телами. А живые тела ничем не лучше. Образовавшееся столпотворение мешает движению. Я, честно, стараюсь лавировать между этими зелеными мужчина и женщинами — последний рывок, времени остается до смешного мало, и нужно лишь на последних силах доскочить до финиша. И именно в этот критический момент в меня сбоку врезается туша. Живая. Да еще и цепкая: я не успеваю даже повернуть голову, как по железной хватке на предплечье понимаю, что это мужчина. И откуда он взялся на мою голову? Впрочем, удивительного в этом мало: пытаясь скорее спастись, игроки толкаются. Мне просто не хватает на это времени. Перегруженный мозг соображает туго, исправно работает лишь страх. Испугавшись ввязаться в потасовку и замедлиться, я, наоборот, хватаю этого коллегу по несчастью за шиворот и с силой волоку рядом. Благо, что остается считанные метра три. Но зато что происходит за розовой линией! Игра окончена. Инерция заставляет сделать еще несколько шагов. Вернее, я бы их сделал, но мой невольный напарник буквально притягивает меня к земле так, что даже не успеваю сгруппироваться. Удар о пол болезненный, однако пуля в грудину явно сделала бы хуже. Впрочем, все равно от ее наполнения никакого толку: легкие отказываются принимать воздух, сердце настойчиво старается пробить себе выход, а пустой желудок скручивается в опасном спазме. Я просто закрываю глаза, в которых еще до этого сделалось темно, и судорожно пытаюсь сделать вдох. За глухим стуком крови в ушах даже не слышу творящийся вокруг хаос. А может, все они, как я, молчат, стараются отдышаться, застыли в немом ужасе. -Мы победили! Слышишь, победили! Выжили, мы выжили! Слышу этот крик так, будто нахожусь на дне бассейна, а источник звука на поверхности. Я бы рад внимать его так и дальше, но меня буквально заставляют всплыть. Перед глазами — лицо, расплывчатое, незнакомое: широко распахнутые глаза, все раскрывающиеся губы. Как-то интуитивно понимаю, что трясет меня за плечи тот самый мужчина, который только что едва не оставил меня за линией. Едва не убил. Его вопль набатом все громче повторяется в голове, и я инстинктивно закрываю чужой рот ладонью. В своем собственном сухо, словно после марафона. Но вот на щеке мокрая капля. И на подбородке тоже. Из распахнутых в ужасе глаз капают соленые слезы. Однако наконец-то крика не слышно. *** Я не знаю, сколько моей голове нужно времени на осознание реальности происходящего. Ледяной ступор сковывает тело при каждом движении, будто собственная кожа стала мне мала, а перед глазами, даже если не закрывать их, стоят летящие, как в очень замедленной съемке, капли крови. Раз за разом проверяю одежду, тру лицо и волосы, однако заляпанными красным оказались только мокасины. Их я давно снял. Удивительно даже. Так много человек умерло, а я даже не испачкался почти. Недавние воспоминания вливаются в мозг подозрительно медленно, проигрываются раз за разом. Вместо страха и сочувствия теперь ощущаю лишь липкую позорную радость — я жив, я победитель. От этих мыслей тошно, однако я, кажется, сравнительно хорошо держусь. Всего несколько минут назад в общей комнате были крики, визги, плачь, мольбы и угрозы. Видимо, реальность настигла остальных быстрее. И результат их размышлений можно будет узнать прямо сейчас: идет голосование за прекращение или продолжение игр. Поочередно участники жмут на красную или синюю кнопки и прикрепляют к костюму соответствующие нашивки. Удивительно, но «за» голосов достаточно, порой их количество даже начинает лидировать. Организаторы объяснили правила: можно уйти, разделив поровну выигрыш. Ждать приходится долго, потому что отсчет номеров идет с конца, а мне повезло с ним: 007, счастливый. Что выбрать, я решил сразу, поэтому ожидание для меня — пытка. Один на один с собственными мыслями, и даже не знаю, какие пугают сильнее: о том, что произошло сейчас или что случилось несколько месяцев назад. По своей сути они равнозначны и работают теперь в усиленном темпе, чего не скажешь о чувствах. По правде сказать, к вакууму в душе я уже привык, ведь пребываю в нем практически год. Кажется, у меня там все атрофировалось до такой степени, что я не могу проникнуться ужасом перед произошедшим и даже сожалением. — Номер 007. Моя прострация оказывается настолько сильной, что не сразу понимаю, к кому обращается организатор. Помогает только оздоровительный толчок в спину от соседнего номера. Возможно, через минуту он пожалеет, увидев мое решение. А я пока что шагаю босиком к пульту через импровизированный туннель разделившихся во мнении игроков. Кажется, с обеих сторон что-то кричат, и это так громко, что слова сливаются во что-то неразборчивое. Уже не думая, ударяю кулаком по синей кнопке и вешаю на грудь нашивку. Мой голос уже вряд ли бы что-то решил, потому что у болельщиков «за» сохранился перевес, однако он все равно вызывает бурную реакцию обеих сторон: радостные и раздосадованные крики. Хочется просто заткнуть уши — с этой единственной мыслью бреду в самый конец толпы. — Как вообще можно было нажать синюю?! — даже не знаю, по какому признаку я узнаю своего недавнего знакомца: может, его голос успокоился и теперь звучит громким шепотом, но зато стальная хватка на плече такая же. — Уже забыл, как мы едва выжили?! Как едва смогли? — Я бы точно смог, если бы только кое-кто не прицепился, — отвечаю тем же тоном, но немного тише. — За продолжение проголосовал не только я, так что, пожалуйста, отругай кого-то другого. В этот раз я вырываюсь и направляюсь к оставленной где-то на полу обуви. — Если ты решил покончить с собой, то это не значит, что с тобой должны умирать еще люди! — униматься тот, похоже, не собирается, а я действительно не понимаю, почему стал объектом его недовольства. Вернее, прекрасно понимаю. Однако выбор нам был дан не просто так, и я могу его сделать. Возможно, поплачусь потом за это, а может, выйду из игры миллиардером. И останусь живым. — Ошибаешься. — я, подумав над этим действием дольше, чем над цветом кнопки, сажусь прямо на мокасины, чтобы не было так холодно. Ступни будто заледенели. — Я очень хочу жить. Поэтому остаюсь в игре. Что правда, то правда. И в этой страшной игре, и в спокойной жизни за стенами этого ужаса я нежилец. Будь оно иначе, никогда бы не заговорил с настолько странным типом, как тот вербовщик. У меня нет масштабных мечт и целей, по правде говоря, даже планов на будущее нет. Чтобы это будущее у меня вообще было, нужны деньги. Много денег, этих двадцати четырех предложенных только что миллионов не хватит. Мне нет смысла возвращаться домой с пустыми карманами — там, как и в игре, я могу умереть очень глупой смертью. Говорить об этом я ни с кем не хочу, однако мой, как надеюсь, красноречивый взгляд не вносит в мужчину под номером 113 понимания этого. Но прогресс есть: он больше не пытается достучаться до моего здравого смысла, голоса которого я сам не слышу уже давно. Вместо этого молча опускается рядом, всплеснув руками так, словно попытки убедить меня его утомили. Возможно, это был не первый раз за сегодня. — Пак Су Ен, — представляюсь, чтобы уж точно сменить курс. — Джин Нам Хи, — глухо отвечает мне собеседник. И его вид, и интонация, и закрытая поза с прижатыми к груди коленями: все указывает на неприятие и всестороннюю усталость. — Если действительно хочешь жить, то голосуй за прекращение. Многим одолжение сделаешь и себе в том числе. Ничего на свете не стоит того, чтобы так жестоко умереть. — Это непросто. Ты разве здесь от хорошей жизни? — моя, например, не стоит уже ничего, но у меня нет желания развивать с ним эту тему. От недавней больной, истеричной жизнерадостности в Нам Хи не осталось ничего. Естественно, его сюда привела какая-то ужасная передряга, однако, честно говоря, на глаз он мне кажется человеком, у которого даже не может быть проблем: бледная кожа, модная стрижка, мягкие округлые черты лица и аккуратный, пусть и с небольшой горбинкой, нос. Другое дело, что волосы сейчас растрепаны, а спортивная форма сплошь в красных пятнах и, кажется, рвоте — первая играя ему далась явно тяжелее, чем мне. При мысли о том, откуда они, начинает тоже воротить, поэтому я цепляюсь взглядом за его профиль, прикидывая, что его обладатель вполне может быть моделью или блогером. — Спасибо, что выручил, — игнорирует достаточно риторический вопрос Нам Хи. — Я не специально, — пожимаю плечами и перевожу взгляд на табло, где с перевесом буквально в один голос побеждает синий цвет. Мысль о том, что я поспособствовал этому не вызывает ничего, кроме тошноты. Но, возможно, все прозаичнее, и это из-за голода. — Впредь будь осторожнее. Впереди еще будет шанс откинуться. Потому что игры продолжаются. *** На моей груди серийный номер — 007. Семь лепестков, семь гномов — сказочное, везучее число. Только вот я уверен, что дело не в волшебстве и даже не в крепкой уверенности Нам Хи, что с такой комбинацией цифр я обязательно дойду до конца. Справедливости ради, зародилась она в нем лишь после того, как мы пережили еще одну игру. Кажется, мой невольный товарищ достаточно суеверен. Я же привык полагаться лишь на себя: физический труд мне до осточертения привычен, поэтому мое тело готово к нагрузкам, а прирожденная внимательность не чужда — так что я не рвусь приступать к заданию первым, сначала внимательно наблюдаю за другими номерами. После трех испытаний их стало уже ощутимо меньше, голосование с каждым днем прекращается все быстрее, но с одни результатом. Мы с Нам Хи придерживаемся изначальных решений, однако все равно стабильно сцепляемся в споре после каждого, и происходит это все надрывнее и жарче. Сегодня вот он схватил меня за грудки и посмотрел в лицо с такой яростью, словно я пообещал завтра своими руками обеспечить его проигрыш. Его моральное состояние все ухудшается, контроль над эмоциями дается все сложнее, однако винить Нам Хи не за что. Пожалуй, его реакция даже более живая и естественная, чем моя. Честно, понятия не имею, почему мы, не сговариваясь, держимся вместе. Ощущение, будто для меня это дополнительное задание со звездочкой — я слишком привык быть одиночкой, поэтому даже слабая близость кого-то разбивает мою душу на осколки забытых эмоций. Это и удивление, и раздражение и что-то болезненно теплое, как пролитая на кожу кислота и ожог от нее. Интересно, как быстро Нам Хи сбежит, узнав причину моего нахождения здесь? Пока же он держится подле: на играх, на обеде, даже в свободное время не отходит далеко и поменялся кроватью с каким-то номером, чтобы спать подо мной. Мне кажется у него нечто вроде синдрома спасенного — если такового нет, то я хочу быть его первооткрывателем. Возможно, он думает: если Су Ен помог ему единожды, то сделает это снова. Проблема в том, что Су Ен не знает, как помочь даже себе. Пока что все идет благополучно: как минимум, я еще живой, но, по ощущениям, лишь физически. Внутри тяжелый и все сжимающийся вакуум. Постепенное убывание людей вокруг меня угнетает и толкает на мысль, что я рискую вскоре не вернуться следующим. Деформация сознания происходит постепенно и неприятно: игра настолько захватывает меня, что не получается много думать ни об умерших, ни о живых. Наверное, поэтому я не рвусь ни в одну из неожиданно образовавшихся групп взаимопомощи, хотя меня и приглашают номера с такими же синими нашивками. Я не доверяю ни им, ни себе — порой думаю, что не хотел бы делить выигрыш с таким количеством людей, и при этом уверен: многие из них думают так же. Все мы акулы, но мои зубы тупые. — Знаешь, для решившего умереть человека, у тебя потрясающий аппетит, — замечает между делом Нам Хи. В его хмуром голосе уже привычное мне осуждение, однако, несмотря на полярность наших убеждений, мы вместе сидим на его кровати — просто она нижняя. Время ужина. Пища нехитрая, но для существования сгодится любое топливо, да и я привык питаться рабочими пайками. Я ем неспешно, потому что незаживающие язвы во рту болят, но все равно стараюсь затолкать в себя всю порцию даже в отсутствие аппетита. Мой друг уже который день поступает глупо: съедает лишь половину, позволяя мне бесстыдно забрать остаток. Питаться через «не хочу» я привык после пары обмороков на работе. — Я ем для выживания. Чтобы была энергия на все эти бегалки и прыгалки. Тебе советую делать так же, потому что в следующий раз я тебе помогать не стану. — Кусок в горло не лезет, — объясняет мой бедолага-товарищ. — Да и я привык сидеть на диете. Это, на самом деле, заметно. Мы с Нам Хи одного роста, но если мне костюм с номером точно впору, то на нем он висит, точно на вешалке. А ведь мой вес даже слегка недотягивает до нормы, однако этому есть объяснение. Нам Хи же не выглядит ни рабочим, ни больным человеком. Больше похож на неудачливого актера или айдола, правда, этот лоск постепенно сходит с него: застиранная форма все равно в новых пятнах крови, волосы засалены, худое лицо становится все более осунувшимся. Только глубоким вечером, когда мой друг понемногу успокаивается, на его щеках загорается румянец, а губы становятся улыбчивыми. Он даже порывается со мной поговорить на отвлеченные темы. Это меня отвлекает от навязчивых мыслей, за что я благодарен. — Почему ты оказался здесь? — не могу удержаться в один момент от вопроса. Нам Хи он явно не нравится. Он отвечает уклончиво: — Потому что хотел жить лучше. Но это не стоит того! Вот так. Пока кто-то один борется за жизнь, другой мечтает об удобствах настолько некрепко, что готов отказаться и сдаться. Я завидую таким людям. Сам-то смогу хотя бы помыслить о выплате долгов, собственной квартире, ремонте и машине, только когда буду уверен: доживу. Не помню уже, как жить с этой уверенностью — что для тебя настанет следующий год. Существуй в моей жизни эта простая константа, я бы никогда не нажал синюю кнопку. — А я оказался тут, потому что должен спасать себя, когда времени на это совсем мало. И вовсе не важно, чем я болею. Имеет значение лишь то, сколько стоит моя панацея. Делюсь ответной откровенностью и надеюсь, что в моем голосе укор звучит явственно. Нет, я вовсе не пытаюсь сопоставить наши мечты, просто пусть он перестает переиначивать мое решение продолжать. У всех в этой комнате свои демоны, которых эти несчастные не смогли одолеть, однако у многих из них все еще есть такая роскошь, как возможность просто жить, слышать свое сердце и дышать. Неважно, как, где и за какую сумму — тоже бы так хотел. Нам Хи глядит на меня с таким первобытным удивлением, что мне приходится задуматься: что же такого в моем признании? Мой необговоренный напарник впервые пристально разглядывает меня, будто пытаясь найти в моем лице признаки неизвестной ему смертельной болезни. Что же, пусть ищет, они все внутри, и я не очень хочу развивать эту тему с ним. В сущности, мне самому неважно, чем я болею — пусть бы то был рак, муковисцидоз или что-то похуже, — достаточно просто того, что без дорогостоящего я не проживу долго. Я уже отдал на это все свои деньги, влез в долги, устроился на несколько работ, и все равно этого оказалось недостаточно. Все это время чувствую себя лошадью, бегущей за морковью на удочке. Нам Хи как будто даже потрясен этим открытием. Надеюсь, ему совестно. В его темных глазах поблескивает мое же отражение: вижу это благодаря удачно падающему свету, что мягко желтит лицо Нам Хи и ореолом подсвечивает торчащие на макушке волосы. Все еще придерживаюсь мнения, что он вполне мог бы прославиться на медийном поприще, если не сделал этого уже. Будет печально, если такая прекрасная внешность погибнет здесь, на играх, не успев мелькнуть на экранах. И отчего-то мне кажется, именно с этим связана его долговая яма. Этот парень в целом для меня загадка. Я каждый день вижу его красивое лицо, высокий силуэт, слышу голос, однако все еще не понимаю, что со мной за человек. И, пожалуй, это останется мне неизвестным, возможно, даже до самой смерти, если она произойдет в этих стенах. Единственное, что отчетливо понимаю: у него едет крыша. Каждый мой голос «за» он воспринимает как личную попытку убить его, и, кажется, такими темпами скоро я точно получу по лицу, зато каждую пережитую игру встречает с улыбкой и слезами истерики. Во все остальное время Нам Хи вроде нормальный парень, только пуганый и молчаливый. Напоминает зашуганного уличного котяру. Скорее всего, встреться мы в каком-то обычном месте, я узнал бы его с иной стороны. — Мне жаль, — едва слышно бубнит Нам Хи, пряча сцепленные в замок руки между колен и приковывая в ту же точку взгляд. — Скажешь то же самое, когда я концы отдам на какой-нибудь игре. — я давно не слышал сожаления в свой адрес, и теперь оно вызывает лишь ледяную злость. Не на человека. На ситуацию, из-за которой меня приходится жалеть постороннему. — Ну, или когда мы будем с победителями деньги делить, — уже спокойнее добавляю, когда вижу, как тряхнулись плечи Нам Хи, который, несмотря на безысходность, упорно не хотел думать о смерти и даже ругал за это меня. Ведь игры-то все еще продолжаются. *** Третий день игр. Прятки. Сложно даже представить такое, но за моей спиной бродят два человека с автоматами, нас разделяет лишь занавеска, а мою руку сжимает Нам Хи, статуей держа палец у губ. Будто я настолько дурной, чтобы сдаться, когда время практически вышло. Правила крайне просты, но, как всегда, их осложняет риск умереть. Бывает, ты маленький, играешь во дворе с друзьями, и тогда кажется, что упустить мяч, быть догнанным или пойманным водой смерти подобно. А потом ты взрослый человек, перепробовавший все, спустивший свою жизнь на ее продление, и за проигрыш в детской игре действительно можешь умереть. Гробовую тишину площадки то и дело прерывают автоматные очереди. Каждый такой раз рука Нам Хи дрожит, и мне приходится удерживать ее своей. Понимаю, что бедолагу вновь одолевает страх смерти, однако я сам отправлю его навстречу ей быстрее пули, если из-за него нас обоих найдут. Укрытие я придумал гениальное и небанальное. Игровая площадка представляет собой самый настоящий городок — разве что домики размером с одну комнату. А мы в нем Кены и Барби, которые под заевшую детскую песенку ищут, где спрятаться. В правилах не было отмечено, можно ли передвигаться после окончания мелодии, так что бегаем все время, как муравьи в лабиринте своих ходов. Постепенно прятки превращаются в догонялки и даже самую настоящую охоту. Звуки выстрелов и предсмертные крики постепенно перекрывают все еще звучащую в ушах музыку. От месива фантомных и настоящих звуков хочется оглохнуть, однако я все же жду окончания обратного отсчета — на поиск игроков у морских звезд тоже ограниченное время. Несмелое облегчение трогает уставшие колени, сбивается дыханием в горле. Я уже чувствую себя в очередной раз выжившим, победителем. Наше с Нам Хи место продуманное, опасное и полностью положенное на удачу. Разумеется, нашли мы его не сразу, но вот теперь стоим в подобии детской спальни, держась за руки за плотными занавесками и, для уверенности, прижимаясь к оконной раме. Через стекло видна лишь стена соседнего домика, отделенного узким проходом. Положение рискованное, в котором рассекретить могут с двух сторон, однако в этом вся его прелесть: заметив воду с улицы, мы можем успеть спрятаться за стеной, а вошедший внутрь, напротив, не сразу додумается искать нас на столь видном месте. Думать о вероятной одновременности этих событий я не хочу. Хоть и остается продержаться какой-то десяток секунд, чувствую, как Нам Хи трясет. Не могу сказать, что сам спокоен: судя по звукам шагов, в спаленку вошли сразу двое. Едва слышно их, скрип шкафа, матраса, половиц. Методом исключения они доберутся и до окна. Однако я имею робкую надежду на победу, до которой осталось так мало. Умереть сейчас было бы гораздо хуже, чем на глупых сахарных сотах. Пять, четыре, три, два…. Неосознанно крепче сжимаю узкую ладонь Нам Хи, но тот лишь устало прикрывает глаза. Его бледное лицо блестит от пота, а сам он выглядит так, будто сейчас свалится в обморок. Меня тоже переполняет до краев — эйфория, освобождение, сама жизнь. Один. Решаю дать Нам Хи отдышаться и сам медленно выскальзываю из-за занавеси — по правилам, после окончания отсчета выжившие должны присоединиться к водам, которые доставят их к выходу. Я просто рад, что продлил свое существование, что победил. Но чувство безмерной радости оставляет меня так же быстро, как и накатило в свой черед. Страшное осознание ударяет в мою грудь: невесомо, неощутимо, но больно. Я с отупевшим интересом рассматриваю приставленное ко мне дуло — несколько секунд у меня уходит на понимание, что это, и еще больше на отрицание. Не могу поднять глаза. Я не понимаю, почему это происходит, ведь я уже выжил, выжил не для того, чтобы сохранить этот статус на лишнюю минуту. Во рту мгновенно сохнет. Я не понимаю, в какую ловушку попал, играя по каким по правилам. — Время вышло, — без надобности напоминаю. Увы, даже я, привыкший к борьбе, бессилен перед настоящим страхом: мой голос звучит не уверенно, а словно с просьбой. — Теперь я должен пройти за вами к выходу? На меня смотрят две пары глаз, но я не вижу этого, а чувствую. Пара бездушных одинаковых масок смотрится сюрреалистично, словно бредовое удвоение в опьянении. Тот «треугольник», что тычет в меня автоматом, делает угрожающий толчок, буквально прибивший меня к стене. Краем глаза бросаю взгляд на занавеску, за которой все еще незамеченный Нам Хи и, честно говоря, завидую. Липкий страх, прямо как на первой игре, связывает внутренности в косу и размягчает кости. И, кажется, от недавнего облегчения мне теперь только хуже. Время вышло. Я победил. Но почему меня все равно приравняли к проигравшему? Наверное, это аллегория всей моей жизни. Каких бы высот ни добивался, я тут же скатывался с них кубарем: диплом Сеульского университета не дал мне достойной работы в свое время, мои материальные достижения давно проданы, взаимная любовь и попытка создать семью вовсе стоили мне здоровья и, в перспективе, жизни. Я привык бороться, но отчего-то мои старания каждый раз встречают непробиваемую преграду. И вот сейчас эта чудовищная несправедливость разрывает мое плечо, вынуждая совсем вжаться в стену. Я не чувствую, как затылок ударяется об нее, не чувствую, как пальцы впиваются в подоконник, за который стараюсь держаться. Все меридианы тела пронзает вспышка острой боли — она накатывает резким приливом, чтобы тут же соединиться в одной простреленной точке, множась в миллион раз. Мне хочется сгруппироваться в один комок, пережать несчастное плечо, защититься. Но не могу двинуться от парализующего ужаса. И только совсем ослабевшие ноги прибивают к полу, на который я неловко скатываюсь по стене. Что происходит надо мной — вижу сквозь мутную пелену тускнеющего сознания, однако даже с зажмуренными глазами понимаю, что мои мучители еще со мной. И только это останавливает меня от самозабвенного крика боли: работающий в аварийном режиме мозг все еще ищет пути к выживанию. Звуки, запахи, картины — все сливается в непередаваемую какофонию тошноты и текущих из глаз слез. Смутно вижу, как красный комбинезон недвижимо стоит надо мной, а затем исчезает из поля зрения, оставляя наедине со своей болью и полным непониманием. Челюсти плотно сжаты до скрежета. На меня даже не стали тратить пули, понимая, что я отправляюсь к праотцам и без помощи. Сам удивляюсь, как моя голова может генерировать подобные мысли в такой момент, но ситуация мне ясна как божий день. На играх необязательно проиграть, чтобы умереть. И нельзя верить, будто люди с автоматами будут играть по правилам. Простое озарение приходит ко мне только в болезненной агонии. Я все это время пытался выжить на территории монстров, которые составляют и херят правила, как хотят. Я не игрок. Я кукла Кен в игрушечном домике, с которой передумали играть. Через несколько минут мое шокированное сознание начинает проясняться. Играющая над головами детская песенка вызывает уже большую тошноту, чем вид моей окровавленной олимпийки. Боль настолько разъедающая, что мне тяжело держать ее в себе. Хочется разделить с кем-то. К смерти я шел долгое время, но даже не думал, что она придет самостоятельно, и этот момент я встречу с дрожащим от страха Нам Хи, который вместе со мной протирает пол. Честно, увидь нас кто со стороны, то решил бы, что пуля досталась именно ему. Парнишка настолько бледный и застывший, что мне хочется побить его по щекам, но я не могу заставить себя и двинуться. Зато Нам Хи находит идеальный момент, чтобы удивить меня. — О Господи, у тебя кровь течет… — Буду знать. — даже говорить тяжело, во рту сухо, словно после долгого бега, а любое движение отзывается свинцовой тяжестью в мышцах. Нам Хи подползает ко мне, все еще бледный, медленный. Я удерживаю его локтем здоровой руки от непоправимой ошибки. Если в наших условиях вообще есть смысл думать об этом. — Только не трогай меня сейчас. Однако у Нам Хи нервный порыв героизма. Кажется, любая его активность держится на каком-то порыве — страх, самозабвение, желание выжить. — Не могу. Должен помочь, как ты мне на первой игре. — униматься он не собирается. Даже голос неожиданно звонкий, твердый, бьющий по ушам в пульсирующем молчании. Мне от этого только хуже. Боль никуда не девается, так еще и Нам Хи надоедает, оказывая себе же медвежью услугу — стараясь унять чувство долга, рискует обнулить мою помощь. Шевелиться совершенно нельзя. Наверное, я впервые готов сдаться, остаться на этом полу истекать моей проклятой кровью. Даже если в играх мне осталось место, я не представляю, как справляться со следующими испытаниями. Тяжело разобраться даже с этим — Нам Хи, отторгая мои протесты, так яростно пытается добраться до моей раны, что между нами завязывается потасовка. Его близость уже начинает мне докучать. Я не хочу завязывать какие-либо отношения с человеком, который может не дожить до завтра. Это накладывает определенную ответственность за теперь уже общее выживание и, в случае чего, память об ушедшем. Я не готов. И Нам Хи определенно тоже. Это очевидно из его дрожащих ладоней, которые мне едва удается держать на расстоянии. Он отчаянно не хочет потерять меня, хотя я не нанимался его ангелом-хранителем. И не могу спасти даже себя. — Руки свои убери! Кому я сказал?! — сам не замечаю, как начинаю кричать, и отталкиваю своего нерадивого доктора. По-настоящему непробиваемую стену между нами может возвести лишь правда. — Я ВИЧ-инфицирован. Мне уже все равно — настолько привык, что люди от меня шарахаются. Признаюсь без особого труда и наблюдаю, как вытягивается лицо Нам Хи. Он опускает глаза вниз и не сводит взгляда с кровяного пятна на моей одежде. Но я прекрасно понимаю, что он изучает собственные руки. Какое-то время мы молчим, пока машинный голос громкоговорителя не напоминает, что игроки должны покинуть игровую зону в сопровождении. Мысль о встрече с «треугольниками» отзывается рыхлых страхом в мышцах так резко, что я поднимаюсь на ноги, игнорируя тяжесть, старательно заворачиваю плечо в свободный край кофты и затягиваю. Боль вспыхивает под опущенными веками ярко, свежо. Я не хочу испытать это снова. Поэтому приходится вновь бороться. — Прости, — вполголоса извиняется Нам Хи, пока плетется рядом на маленькой кукольной улочке. — Я снова не смог тебе помочь. Либо звучит неубедительно, либо во мне играет обидчивый эгоизм. Считаю, сейчас простительно — в конце концов, это я истекаю кровью, пока Нам Хи снова отделался легким испугом. Рана ужасно саднит, но если бы я разделил эту боль с кем-то, мне бы не было легче. И в сущности… зачем ему мне помогать? В этой игре геройствовать бессмысленно. Сколько человека ни спасай, завтра он будет рисковать собой снова. Я бы этого не хотел, но выбора у меня нет. С такой установкой я иду дальше, с ней же смотрю на людей с автоматами, гадая, нет ли среди них того, кто меня ранил. Наверное, я не должен был выжить для них. В глубине души опасаюсь получить контрольную пулю в спину и успокаиваюсь лишь тогда, когда ощущаю кожей прохладу нашей уборной. Далеко не лучшее место для того, чтобы подлататься, но выбора у меня особо нет. Нам Хи продолжает следовать за мной бесшумной тенью — как маленький ребенок или даже щенок. Его бы в игровую комнату сплавить, но в этом месте опасно так шутить. Мне вообще не до него. Второй раз за день я выхожу победителем из дуэли со смертью: мое ранение оказывается несерьезным. Я совсем не разбираюсь в медицине, однако из-за моих проблем мне пришлось многое узнать о кровеносной системе человека в свое время. Быстро вспоминаю о ключичной артерии и начинаю ненавидеть «треугольников» еще сильнее. Им было мало просто убить меня. Они хотели, чтобы я несколько минут страдал, барахтаясь на полу, как рыба, в луже собственной крови. Их мотив я не понимаю, в отличие от садисткой негуманности. Сокращение количества игроков? недельный план на работе? удовольствие? — один хуже другого. Я жалею лишь о том, что не смог прокусить язык и харкнуть кому-то из них в лицо. Раз хотели моей крови — получайте! — Су Ён… — ах, да, конечно же, мой незадачливый товарищ все еще со мной. Даже по мере сил помогает, рвет мою простынь на лоскуты, которыми можно сделать перевязку. Мы сидим на полу под раковиной и говорим шепотом — лишняя мера предосторожности, потому что послеигровой наплыв на санузел уже закончился, и теперь здесь благословенно пусто. — Как же ты заразился? Нам Хи любопытный. Очень. Я понял это давно. Однако в мире не существует человека, которому я мог бы рассказать эту историю. — Работаю санитаром, — отвечаю резко, уклончиво и предельно нехотя, чтобы не было ясно, насколько сильно я действительно не желаю развивать эту тему. На Нам Хи это действует подобно пощечине. Я даже не понимаю, с чем переборщил: с тоном или жестикуляцией. — Если не хочешь стать следующим в этой цепочке, то тебе стоит вернуться в общую комнату. В сущности, бесполезное предостережение. — Я ведь не касаюсь твоей раны, — замечает он, сосредоточенно продолжая трещать тряпками. — «ВИЧ-инфекция передается половым путем, через кровь или от матери к ребенку». Нам в школе на уроках об этом рассказывали. — У тебя очень хорошая память. Даже голос, прямо как из социальной рекламы. — Неудивительно! — отзывается Нам Хи, усмехаясь сам себе. — Меньше года назад я еще сидел за партой и зубрил математику. Это откровение немало меня удивляет. То, что мой друг по несчастью довольно юн, ясно и без слов. Однако я и не догадывался, что настолько. Все это время мне думалось, будто он связан со сферой медиа, а там уже без смазливой мордашки даже не пустят на порог. Справедливости ради, Нам Хи действительно красив — не как приторно затонированный айдол, а по-настоящему, словно сорвал куш в генетической лотерее. Лучше уж бы в настоящей. Тогда бы он своими длинными ресницами и точеным подбородком украшал билборды на улицах Сеула, а не готовил перевязку для умирающего меня. Причин паниковать прибавилось, но здесь мне спокойнее — сидя на полу грязного туалета и в компании Нам Хи. Над нами залитая моей опасной кровью раковина. Мы решили оставить этот беспорядок с надеждой, что никто не захочет ею воспользоваться. Краем сознания понимаю, что это, вероятно, последний такой момент. Пуля так и осталась в моем теле. Во-первых, мне нечем ее вытащить, а во-вторых, если бы какой-то инструмент и попался под руку, я бы не рискнул: истечь кровью все еще не поздно. А мне еще хочется побороться, насколько бы ранение ни понижало мои шансы. Какое-то время я еще продержусь. И главное, успеть выиграть эту жизнь. Близость Нам Хи меня удивляет и даже заставляет вспомнить что-то светлое из прошлого, когда я еще был здоров и не одинок. У меня была большая семья, любимый человек, будущее, однако все это покинуло меня в мгновение ока. Даже родные люди стигматизировали меня, ровно как и мало эрудированная часть близкого окружения, для них я стал ходячей проказой, наркоманом, распутником, бог знает, кем еще, а самое страшное — тенью на репутации. Реалии нашего общества мне вполне понятны, однако я все равно не могу не злиться на них. Моя самая большая мечта — поправиться и вернуть свою прошлую жизнь. Может, это по-детски, но мне ужасно хочется показать им. Однако для этого я должен быть здоров. Насколько в моем случае возможно. — Су Ён, а насколько у тебя плохо?.. — в ответ морщусь, потому что пытаюсь пошевелить туго перетянутым плечом. Нам Хи немо продолжает этот разговор недоумением на лице. И тогда я понимаю, о чем его речь. — Я узнал о своем диагнозе не сразу. Помимо него была куча проблем со здоровьем из-за фиговых графиков на всех моих работах, и вот эти болячки помогли моему иммунитету сесть. Врач сказал, лечение нужно начать немедленно. — Поэтому ты не хочешь прекращать игры… — не спрашивает, а самостоятельно заключает Нам Хи, опуская глаза в пол. Наверное, так он признает свое поражение в нашей войне приоритетов. Его плечо немного прижимает к моему. Его пальцы лежат на полу так близко к моим, что мне невольно хочется их потрогать, ощутить гладкость и тепло человеческой кожи. Кажется, у меня тактильный голод. Такой, что я готов ластиться к любому, кто не чурается меня. Нам Хи, все еще задумчивый, тихо, про себя, продолжает, однако так и не решившись озвучить очевидную истину — я умру: — Потому что на лечение нужны деньги. Без них тебе бессмысленно возвращаться, ведь тебя там ждут те же испытания… только скрытые… — Да, я могу откинуться. Как и здесь, — освобождаю его от необходимости приходить к этому выводу самостоятельно. Сказать это вслух тяжело. Я уже смирился с тем, что болен, но вовсе не с тем, что умру. Надежда во мне еще горит. Пульсирует в простреленном плече. — Поэтому я буду играть до упора. Пока не уйду отсюда с деньгами. Мы сидим в тишине. Руки все еще на холодном безразличном полу. Впервые близость этого парня меня не раздражает, а будто наоборот, поддерживает. И будто пытаясь окончательно убедить меня, Нам Хи шепчет: — Давай победим вместе. Будем и дальше помогать друг другу, а потом разделим выигрыш. Звучит утопично. Искренне не понимаю, как в его голове может сохраняться подобное мышление, но все равно согласно киваю. В сущности, мне неважно. У меня нет другого варианта, кроме как дойти до конца и выжить. Как, с кем — неважно. *** Четвертый день игр. Я переоценил себя просто в чертовой степени. Нет, конечно, я еще жив, так что жаловаться нельзя — все-таки снова выбыло много бедолаг. Однако сегодня у меня уже не получается игнорировать то, что бешеный картизол напрочь гнал из моей головы. Я ужасно устал. Плохое питание, сон по пять часов и даже долгий физический труд в любое состояние и погоду мне известны лучше, чем хотелось бы. Однако как же все это усложняют мысли о смерти. Пусть к ним я тоже должен был привыкнуть давно, реальными они стали только в этом месте как воплощение моего главного страха. Здесь спать невозможно — слишком много посторонних звуков, слишком много пустеющих каждый день кроватей, очень много мыслей о смерти. И есть тоже — пусть меня, в отличие от Нам Хи, не выворачивает от непрекращающегося страха, но все же моему измученному телу нужно больше пищи. Сейчас я говорю именно о приземленной физической усталости. Морально я переживу любой апокалипсис. Если выйду отсюда живым, то знайте, я продержался на одних силе духа и миске риса с яичницей. Мое тело само по себе уже не может выносить такие нагрузки — рана по-прежнему болит, все мышцы разом ноют до такой степени, что любое движение становится невозможным, голова горит от температуры. По сути, меня атакуют три разных вида боли, и такие совпадения мне очень не нравятся. Недомогание я почувствовал еще утром, однако иного выбора, кроме как идти играть, никто не предоставил — что здесь, что в обычной жизни больничными меня обделили. Зато удача, отпечатанная на спине номером 007, все еще при мне — сегодня я справился только потому, что соревнование было больше на логику, чем на подвижность. Нам Хи считает, что это мой главный козырь. Я считаю, что уже не доберусь до конца. Конечно, это не означает, что я сдаюсь. Опускать руки смерти подобно, а мне к ней и без того путь бесплатный. Однако даже мое маниакальное стремление тупится, встречаясь с реальностью: даже на свой ярус мне удалось закарабкаться с трудом, а ужин впервые оказался пропущен. Наверное, настолько ужасно я себя не чувствовал никогда. Теперь же будто весь (и без того враждебный ко мне) организм разом ополчился против меня. Конечно, когда пеленаешь открытую рану пользованной простыней, промываешь водой в туалете и, по сути, оставляешь на божью милость, проскакивает мысль, что заражение неизбежно. Еще и с моим сниженным иммунитетом. Я лишь надеялся, что это произойдет медленнее. Но с некоторых пор мой главный враг — моя же кровь. Все, что лишает меня жизни, — я сам. А моим другом себя считает Нам Хи. Естественно, его тревожит мое состояние. Я ничуть не удивлен, когда с трудом разлепляю горящие веки и вижу его физиономию. Нам Хи сначала осторожно заглядывает, а затем, не встретив протеста, на который у меня, честно, нет сил, залезает на мою кровать. Я прячу глаза в сгибе локтя. Так возникает ощущение уединения. — Я хотел взять и твою еду, но мне не позволили, — тихо, словно прощупывая почву, начинает юноша. Мне отвечать нечего и незачем. Помощи я не просил и есть бы сейчас не стал. — Как ты себя чувствуешь? Сможешь завтра участвовать в игре? Если чего Нам Хи и не занимать, так это наивной прямолинейности. Не знаю, причиной тому возраст, воспитание или отчаяние, на котором держатся наши странные взаимоотношения спасителя и спасенного. Почему-то сомневаюсь, что мы можем поменяться ролями. Я так сильно хочу победить, что мне не важно, сделает ли это кто-то вместе со мной. Нам Хи так сильно желает выжить, что готов бросаться в крайности. Наш изначально неправильный симбиоз начинает давать сбои, когда один из участников выходит из строя. Молчу. Пусть истолкует тишину, как хочет, а я сам не знаю, открою ли глаза утром. — Су Ён… неужели же мы проиграем? А я, может, уже. Но подумать об этом не получается толком. Наверное, я никогда не узнаю, что продул, ведь это случится лишь в случае моей смерти. Пока еще могу сделать хоть шаг, он будет в сторону финиша. Даже если из последних сил. Даже если бесполезно. — Су Ён, — голос Нам Хи теперь еще жалобнее, — убеди меня, что это не так… Мне бы самому сначала убедиться в этом. Я буквально слышу, кожей чувствую, как его трясет. В последнее время это происходит все чаще — замкнутость, тремор, истерики со слезами. Если он действительно отсюда выйдет, ему понадобится психотерапевт. Благо, деньги будут. Мне приходится невольно наблюдать его отчаяние и надежду. Однако я уже понял, что это место живет по своим особым законам, многие из которых никогда не будут раскрыты игрокам. Мучаясь от жара и боли, я, конечно, не могу не думать, за что получил свою пулю и почему красным звездам так важно сокращение числа игроков, однако вместе с тем в голову лезут уже и другие мысли. Например, что было бы, найди меня окровавленным, но еще живым, другой «треугольник». Или — почему никто не довел мою смерть до конца. Рассуждать об этом уже нет смысла, однако нужно чем-то отвлекать мозг от плавящей его боли. Смысл лишь в том, что правила выживания в этом месте написаны теми, кому своей жизнью рисковать не придется. И Нам Хи должен был уже это понять. — Су Ён, — снова он меня зовет. Еще тише, но уже точно зная каждое будущее слово. Ощущение чужого присутствия начинает сильнее давить по мере того, как голос Нам Хи оказывается звонче, а его тело — ближе к моему. Машинально открываю глаза и тут же щурюсь от режущего света. Прилегший рядом Нам Хи заботливо заслоняет собой люстру, чуть приподнявшись на локте. Его лицо выражает лишь заинтересованность, словно моя потенциальная ложь откроет ему секрет игр. — Хочешь, расскажу тебе, как оказался здесь? Набрал долгов, как и я сам, как остальные четыре сотни наших товарищей по несчастью. Мне неинтересно. Вот бы Нам Хи скорее понял, что разжалобить меня, заслужить мою симпатию и поддержку не получится. Я просто сам не знаю, переживу ли завтрашний день. Голова уже горит настолько, что я чувствую, как от пота мокнут волосы надо лбом. Мозг просто взрывается от яркого света и гула голосов внизу. Я не хочу слушать чьи-то истории. Я хочу раздеться догола, запереться в темной тихой комнате и выжить. Однако Нам Хи находит в нашем монологе что-то риторическое. — Так вот… Я вообще не из Сеула. Родился в такой глуши, что даже называть не стану — ты о таком точно не слышал. Ну, знаешь, такие селения, где еще принято заводить кур и рожать но много детей. Я, вот, третий ребенок из пяти. — звучит как начало какой-то волшебной сказки, тон у Нам Хи убаюкивающий и нежный, а я не могу расслабиться, уже предчувствуя какой-то кошмар. У таких историй обычно один сценарий. — Это всегда ужасно раздражало. Старших загружали делами, младших нянчили всей семьей, а куда подевать средних? Ни туда, ни сюда. Да и в целом сама деревня была ни туда ни сюда. Рай для стариков и детей, сам знаешь, как это. Веришь или нет, я с самого детства мечтал оттуда сбежать. Вроде маленькие дети любят бегать по полям и лазать по деревьям, а я всегда ненавидел. Я тоже помню свое детство, не такое тихое и зеленое. Су Ён родился в мегаполисе, его первый вдох уже был с выхлопными газами заводов и машин. Хоть семья и была столичной, детей у них тоже было немало. Су Ёну, также среднему, приходилось постоянно соревноваться с братьями и сестрами за внимание родителей, игрушки, сладости, карманные. Получалось у него с переменным успехом. А затем он тоже решил уйти. Та же схема. — Поэтому, как только кончилась школа, я рванул в большой город на сбережения родителей. Они у меня настолько древние, что до сих пор хранят все деньги наличкой дома. Я даже не задумался перед тем, как обчистить все заначки… Теперь понимаю, что это было слишком самонадеянно. Но раньше я мыслил другими категориями и свято верил, что быстро устроюсь в Сеуле и заработаю гораздо больше денег. Мне претила работа в офисе или на заводе, потому что люди там годами копят на жилье и машины. Максимализм во мне хотел всего и сразу, а я сам — быть моделью или актером. И я был уверен, что стану именно тем счастливчиком, которого заметили и быстро превознесли. А вот и оно. Значит, чутье меня еще не подводит, и Нам Хи действительно создан для медиа. Я тоже помню свой момент отправления в большое плавание: кричащая на пороге мать, миллион СМС от братьев и девятнадцать лет жизни, уместившиеся в походном рюкзаке. Нет, я не брал ничьи деньги — только свои, заработанные в супермаркете неподалеку от дома. Я рассорился со всеми домашними перед уходом, и на то было миллиард причин. Дальше там находиться было невозможно. Не отрицаю, что в этом была и моя вина. — Но я провалился. На одном кастинге, на другом, третьем. А деньги кончились быстро. Сеул оказался совсем не таким, как я представлял: грязным, дорогим и пофигистичным. За одну только обувную коробку, где были только кровать и тумбочка, мне приходилось отваливать большую часть месячного бюджета. Найти работу — это еще большее испытание. Я не хотел горбатиться за мелкие деньги, которых хватает на аренду и два похода в магазин. Однако мне повезло, потому что после одного кастинга мне все же позвонили. Но только этот господин предложил мне работать не для агентства, а лично на него, в клубе. Моя дурная голова даже не подумала о подвохе и включилась лишь тогда, когда один огромный иностранец уже вжимал меня лицом в стол. Тогда я даже не знал, что так кто-то делает… А самое страшное в том, что мне было все равно… все равно, пока мне платят деньги. Вот же шлюха, правда? Все равно. Тогда. Сейчас… Вслушавшись, даже не замечаю, как тон Нам Хи из успокаивающего становится холодным, жестким. Его рука, на которую парень опирается, сжимает верх моей подушки. Я понимаю, что мы добрались до той струны его души, которую больнее всего задевать — и даже непонятно, к чему эта исповедь. И у меня есть такая. Она тоже связана с мужчиной. Видите ли, в моих рассуждениях о потрясающих внешних данных Нам Хи есть неосознанная доля субъективизма. Просто я ценю мужскую красоту гораздо сильнее большинства моих знакомых. Мой любимый человек, с которым я планировал прожить всю жизнь, который много лет мне лгал, не был верен, заразил смертельной инфекцией и поспособствовал моему пребыванию здесь, был мужчиной. Долгие годы я был уверен, что поделюсь этой частью себя с семьей лишь под дулом пистолета. Так в итоге и вышло. Конечно, никакого огнестрельного оружия не было. В руках я держал только бесконечные больничные счета. У меня нет желания делиться чем-то настолько сокровенным с незнакомцем, даже если сегодня мой последний день. — Деньги, деньги, деньги… Будь они у тебя, ты бы легко оплатил свои лекарства, да? А я бы смог исполнить свою мечту, когда был от нее на расстоянии вытянутой руки. Хочешь знать, почему он меня выгнал? — это таинственное «он» Нам Хи произносит особенно, с почти что священичьей интонацией. Однако божественного почтения там не чувствуется. Только издевка и ненависть. А может, я постепенно теряю связь с реальностью — его голос уже звучит внутри моей головы, у самого уха. И я даже чувствую на нем лихорадочное дыхание и сухие губы. — Еще выставил долг и дал ровно минуту общения с моим личным коллектором. Там такой вышибала… лучше уж сразу в петлю, чем к такому в руки. А провинился я лишь тем, что защищал себя. Он знает, что я ранил клиента ножом, но до сих пор упускает из виду, что я этот нож не приносил. Знал, что есть такой фетиш?! Чтобы больше крови, криков, слез… Я успел познакомиться с ним с обеих сторон. И жалею только, что не прикончил того ублюдка. Тогда бы не пришлось выплачивать ему компенсацию просто за то, чтобы его дряхлая туша снова благословляла клуб своим присутствием! Дыхание Нам Хи опаляет ушную раковину, щеку, шею. Или это просто жар. Я уже не чувствую, не понимаю. Я где-то в космосе, в прострации, в черном вакууме, у меня онемели руки и ноги, а голова хочет только спать. Во рту неимоверно сухо и отвратительно, на душе — тоже. Похоже, его тоже не ждет рай за предела игр. Однако, в отличие от меня, он еще знает, как выжить во внешнем мире. Еще не у точки безысходности. — Если бы только выплатить этот долг… и умолять его принять меня обратно. Только там я получал достойные деньги. Я ненавижу этот клуб. И его тоже ненавижу. И мужиков. И раздеваться для них, становиться на колени, быть чьей-то подстилкой. Но это единственное место, где я смог зажить, где мои мучения отказались ненапрасными. Голос Нам Хи снова тихий и мягкий, как всегда. Я уже не понимаю, настоящий он или пришедший мне в горячке. Нить соображения окончательно рвется, когда чувствую ладонь Нам Хи на своей щеке. Его пальцы очерчивают острый подбородок, ногтями задевают губы — медленно, мучительно и непривычно. Я не хочу открывать глаза и убеждаться, что это происходит по-настоящему. И он этим пользуется. Пальцы заменяет язык, его мокрая гладкость трется об отросшую щетину, а я могу лишь отвернуться. Щека и шея совсем горят под его плотными, размашистыми поцелуями, и мне хочется орать во все горло, потому что невыносимо жарко. Только сам не слышу голоса, если он вообще звучит. Нам Хи прижимается плотнее, оплетая меня своими конечностями, как щупальцами. — Не делай вид, что тебе не нравится. Я видел, как ты на меня смотришь, — тихо-нежно шепчет он, создавая живой контраст с железной хваткой его тела поверх моего. Мне тяжело вдохнуть, потому что объятие сдавливает грудь, а чужое колено не позволяет даже чуть подняться. И голову больше повернуть не могу. Отросшие ногти царапают самые щеки, пока Нам Хи не перестает мучить меня губами. — Так, как они все. Эти мерзкие твари. Ты тоже такое любишь, когда на четвереньках и больно? А может, сам ходил в такие клубы? Неважно. Просто помоги мне выйти отсюда живым, и я отплачу тебе сполна. Хочешь, прямо сейчас? Смешно подумать, но я даже не сразу понимаю, о чем он. Нам Хи поднимается на локоть и какое-то время просто рассматривает меня. Его собственное лицо плывет перед моими глазами лихорадочными красными пятнами и напоминает белую маску с двумя черными дырами. Открываю рот, чтобы попросить его перестать, а он только того и дожидается. Нам Хи наклоняется так резко, что наши зубы сталкиваются с отрезвляющей болью, и проникает языком в мой рот. Не целует, нет. Так это одностороннее действие назвать нельзя. Я обеими руками упираюсь в его плечи, однако сразу понимаю, что сейчас мы не соперники. Острый ноготь давит на верхнюю челюсть так сильно, что прорывает десну до крови. Но, кажется, Нам Хи уже не помнит, чем это чревато. Он занят тем, чтобы буквально вылизать мои губы, зубы, ротовую полость. — Что ты кривишься?! Я знаю, тебе такое нравится. Раньше мне нравились решительные парни, в одного такого я влюбился и считал своей семьей. Однако теперь любое воспоминание об этом табу, как и тема поцелуев, секса и любой близости. Узнав о положительном ВИЧ-статусе, я решил больше никогда не строить отношений с людьми, ни дружеских, ни романтических. Нет, я вовсе не считаю, что подобные мне должны ставить крест на своей жизни, однако точно уверен в том, что не смогу больше никому довериться на сто процентов. Так, как сейчас, я не был близок с человеком уже очень долгое время. И эта близость мне не нравится. Хочу как-либо это выразить, но язык Нам Хи вмиг сменяется ладонью. — Ты же поможешь мне, как сделал это тогда? Твой номер 007, а мой — 113, значит, без тебя мне никак. Понимаешь?! С этого момента я приковываю глаза к потолку. От света мне, по ощущениям, разъедает глаза, однако лучше уж ослепнуть, чем наблюдать за истеричным безумием Нам Хи. Мое температурное тело отбивается всеми немощными теперь конечностями, однако бедер все равно касается благословенный холодок. Пытаюсь пнуть Нам Хи ногами, но будто каждая моя попытка лишь помогает ему освободить мой низ от спортивных штанов. Я пытаюсь подать голос, но парень только удобнее перехватывает мой рот ладонью. Теперь мне трудно еще и дышать. Но куда сложнее — принять, что со мной происходит. Конечно, я знал, что так бывает. Однако не мог и предположить, что сам когда-то стану жертвой — слабой, больной, пойманной в самый уязвимый момент. Мне страшно и стыдно. Я готов бороться и не имею на это сил. Я молюсь, чтобы нас кто-то заметил, и не переживу унижения, если это случится. Я не понимаю, какой защиты хочет от меня Нам Хи, если сам теперь может подавить меня. Из-за тяжелого лихорадочного дыхания над ухом мне не слышно, как он возится со своей одеждой, как старательно надрачивает свой член, должно быть, думая именно о женщине. Это чистое сумасшествие, и здоровый, еще не слетевший с катушек Нам Хи понял бы. Все последующее ощущаю тоже неярко, будто даже не со мной. Краем мысли только понимаю, что Нам Хи делает это так впервые, потому что входит в меня моментально. Боль вспыхивает почти незаметно, но все равно нарастает с каждым разом. Я хвалю себя за то, как хорошо смог абстрагироваться, представить, что это лихорадочный бред, однако все же понимаю, что и до этого был не совсем в своем сознании. Может, ничего и не происходит… Мои руки достаточно крепко упираются в Нам Хи, однако уже просто для того, чтобы отодвинуть его лицо дальше от моего, — большего сделать не могу. Я не хочу видеть его выпученные глаза, не хочу, чтобы он ненароком перекрыл мне воздух. И бороться тоже уже не хочу, не в силах. Мне хватает того, что зубы бессильно вгрызаются в чужую руку, а ватные ноги больно врезаются в корпус кровати, а не моего обидчика. Остается только перетерпеть, отключиться, потерять сознание. Тело невыносимо горит. Я балансирую на грани обморока и впервые в жизни хочу проиграть. Меня спасает лишь то, что Нам Хи не хватает надолго. Его пыхтящее дыхание превращается в резкий мощный выдох, ругательство сквозь стиснутые зубы. Но даже после этого он не оставляет меня в покое. Будто боясь, что я позову на помощь, он то занимает мой рот собой, то опять затыкает кулаком. И повторяет свои действия по кругу, не знаю, сколько раз. Его просьбы помочь победить, спасти, сохранить, уберечь звучат в моих ушах даже после того, как парень затихает, все так же лежа рядом и обвивая меня ремнями из собственных рук и ног. Я привык бороться. Но сейчас жалею, что не мертв. *** Утро последнего дня. Я понимаю это без подсказок — хотя бы потому, что поднимает с постели меня Нам Хи, старательно избегая контакта взглядом. Свет уже не такой яркий. И в общей комнате царит гробовая тишина, словно ни одного бедолаги больше не осталось в живых. Нам Хи меня, как мешок картошки, бросает на плечо и, кряхтя от тяжести, спускает на пол по лесенке. Я жалею, что проснулся, что вижу, что, шатаясь, все еще стою. Вчера у меня была мечта выжить. Сегодня просто о том, чтобы больше не существовать. Мы плетемся к толпе игроков. Они заняты ожиданием своей участи: организаторы готовятся отвести своих кукол в новый ад. Наше с Нам Хи появление не остается незамеченным. Конечно, не может быть такого, чтобы нас никто не увидел, не услышал. Более реальным выглядит то, что при всей гласности никто не пришел на помощь, — я привык не ждать ее ни от кого. Мне кошмарно, совестно, страшно. Я не сделал ничего, чтобы стыдиться, однако все равно ощущаю себя так, будто до сих пор без штанов, весь в поте и семени, и со стороны это видят. Но нет же… Нам Хи с особой тщательностью одел меня еще до подъема. Я просто мысленно все еще там, где со мной делают непозволительные вещи, но только теперь при зрителях. У них злые, осуждающие глаза. Мне тошно от попыток угадать их мысли. Организаторы уводят нас в игровую комнату, в которой мы не были ранее. В ней нет пола, только две платформы, соединенные парой тонких рельс, и звучит отвратительная музыка. Правила сегодняшнего соревнования крайне просты, однако еще до их оглашения я знаю, что не справлюсь. Для меня победа уже просто стоять на ногах. Нам Хи моего настроя не понимает. Он, кажется, совсем уже не осознает, что происходит. — Как нам повезло! Парное соревнование! Считай, мы уже на той стороне. Его хватка на моем плече жесткая, непривычно сильная. А может, теперь слабый я сам. Мне бы хотелось отшатнуться, уйти от него дальше или даже отсоединить свою руку от тела. Нам Хи знает, что без его помощи я распластаюсь на полу, и пользуется этим как возможностью держать меня на мнимом поводке. Теперь к этому человеку у меня не осталось иных чувств, кроме отвращения — это я еще могу понять моим атрофированным сознанием, которое не воспринимает уже ничего. Что мне игры, деньги, победа, когда я упал и расшибся в паре шагов от них. Я не сдаюсь, но знаю, что не перейду эту пропасть. Особенно с ним. Однако мы все равно становимся в очередь из бедолаг, каждый из которых точно хотел бы оказаться в ее конце, и наблюдаем, как игроки с криком падают вниз. Когда приходит наш черед, я ощущаю, как Нам Хи трясет. Пожалуй, теперь он похож на себя привычного, трусливого, но еще в трезвом уме. Периферийным зрением вижу его напряженные желваки, поджатые губы и понимаю, что он практически на грани. И сам я не лучше — с красным лицом, сальными волосами, потерявшим смысл взглядом. Когда-то мы были командой, уравновешивающей друг в друге безысходность и надежду, но сейчас наши отношения стали созависимыми. Один без другого не сделает и шага. Нам Хи мягко толкает меня в спину, вынуждая приблизиться к краю платформы, где нас ждет пара «треугольников» с незаменимыми автоматами. Чтобы перейти на другую сторону, нужно опираться на напарника, шагая по своей рельсе. Но, конечно, без изощрений здесь не обходится. — Су Ён… Это будет нетрудно. Верь мне, — едва слышно шепчет Нам Хи, преданно глядя мне в глаза снизу вверх. Он сидит предо мной на корточках и помогает с экипировкой: одним цветным ремнем сцепляет мои ноги на расстоянии шага, а затем другими перетяжками соединяет попарно наши крепления справа и слева. И даже проверяет на прочность. — Мы выберемся отсюда. Нужно только немного перетерпеть этот этап, и мы будем богатыми и свободными! Мы делаем шаг на металлические перекладины. О каком терпении говорит Нам Хи? Я не представляю, какими махинациями врачи смогли бы заставить мой севший иммунитет бороться с заражением, а ведь моего напарника по выходу, вероятно, ждет то же: бесконечные болячки, диагноз, звучащий как приговор, и долговая яма. От этой мысли я впервые за много дней усмехаюсь. И Нам Хи не может этого не заметить. Понимаю, над таким нельзя смеяться, но мне невыносимо забавно от того, как попытки этого парня выжить привели его к пику, с которого он свалится кубарем. Я совершенно неподходящий партнер для этой игры. У меня и на обычном-то полу в глазах плывет и ноги ватные, а здесь, на неопределенной высоте во много метров, и вовсе координация слетает до настроек младенца. — Су Ён! Шагай! А как шагать? Под нами глубокая пропасть, разрисованная яркими цветами, а над головами — тошнотворная детская песенка и таймер. На другой стороне выживание и еще один шаг к победе. Безотрывно смотрю в перекошенное лицо Нам Хи и не хочу, чтобы он выигрывал. Когда-то я уже спас ему жизнь, теперь пожинаю плоды своей безразличной доброты. Может, перед глазами темнеет, а может, Нам Хи действительно уже не кажется мне красивым. Я узнал изнанку этого человека. И изнанку игр, в которых не победить. — Двигайся! Двигайся, идиот! — крик Нам Хи уже больше походит на визг. Его руки, которым он упирается в меня, плотнее смыкаются, и я сам до скрежета поджимаю челюсти, чтобы не заорать от боли в простреленном плече. — Су Ён, прошу тебя. Все для тебя сделаю! Хочешь часть моих денег? А хочешь, мы еще раз ляжем в одну кровать и… Сил удерживаться на округлой скользкой рельсе у меня уже нет. Слышать окончание фразы — тоже. Нарастающая боль в икрах дает понять, что долго не продержусь. И если даже это случится, если я погибну вместе с ним, то хотя бы перед смертью не буду слышать о произошедшей мерзости, дам ему отпор, который не смог в нужный момент. Нам Хи хотел, чтобы Су Ён привел его к победе, но сам же лишил его остатков воли к ней. Я поступлю так же. Когда я подаюсь вперед и смещаю руки на его грудь, Нам Хи еще не понимает меня. А затем, когда я наваливаюсь на него всем телом, его руки тоже смыкаются за моей спиной, а в глазах блестит чистый ужас. Пока мы летим вниз, его чертов крик заглушает свистящий в ушах ветер и музыку. Я уже смирился, что не выйду победителем из игр, однако мысль о том, что именно из-за меня Нам Хи тоже выбывает, мешает мне чувствовать себя проигравшим. И это ощущение перекрывает собой момент тяжелого приземления.