падение в забвение

      Тэхён останавливается в дверях трактира, стоит плотным шторам сомкнуться за его спиной. Слуха касается дымчатый аромат благовоний и хмеля, но он ненавязчивый. Свежесть ночи ощущается вдоль каменных стен, окутанных тем же полумраком, что и оставшаяся позади улица. Альфа прошёл под тёмный навес, суливший долгожданный отдых. Тело изнывало после протяжённой дороги. Его гложет стремление обзавестись ночлегом — путь в столицу выдался не из лёгких.       Даже если нога его ступает здесь в первый и последний раз.       Из анфилады пробираются всполохи свеч, слышится отдалённая мелодия арфы. Её разбавляют голоса, мягкие и неторопливые, изредка прерываемые смехом. Их, в свою очередь, перекрывают шаги и бормотание, пока глаза вышедшего из дверей заведующего не замечают посетителя. Он опускает голову в торопливом приветственном поклоне и спешит за стойку, к которой направляется поздний гость.       — Комнату.       Тэхён передаёт укрытой в перчатку ладони несколько увесистых монет. Бета пересчитывает их и подносит к светильнику, будто сомневается в их подлинности. Короткий взгляд искоса на оглядывающего убранство тяжёлым взглядом мужчину побуждает сжать губы и потянуться за ключом.       Проход тянется глубоко в здание, разветвляясь в более узкие коридоры с рассыпанными вдоль них дверьми. Тэхёна ведут вглубь, туда, где не слышится ни музыка, ни голоса. Гудящая с долгой дороги голова заведующему за эту расчётливость благодарна.       С тихим скрипом петель тот распахивает дверь и оставляет в ней ключ, когда пропускает Тэхёна вперёд. Ничего выдающегося — застеленная постель с подсвечником подле, шкаф и маленькое окно в противоположной стене. Из него видятся огни спящего лишь отчасти города, в который альфа держал столь продолжительный путь.       — Не желаете ли выпивки, чтобы скоротать ночь?       Мужчина замирает, когда гость оборачивается к нему. На морщинистых губах мелькает замасленная улыбка, но под взглядом тёмных глаз она принимается подрагивать, в самых уголках. Тэхён не отзывается голосом. Сощурив глаза, он проходится по заведующему внимательным взором и, дойдя до едва обшарпанных ботинок, что переступают по полу в плохо скрываемом напряжении, отвечает коротким кивком.       Затаивший дыхание в молчании бета выдыхает и удовлетворённо кривит губы.       — Следуйте за мной.       Музыка возвращается с каждым шагом назад, аккорд за аккордом обволакивая со всех сторон. Свет, отскакивающий от плит вдоль пола, переливается бликами, словно мимо него то и дело снуют беспорядочные тени. Стоит подойти вплотную к источнику танцующего света, как догадки воплощаются в быль.       Никто в облачённой в свет факелов, свечей и шёлковых занавесов зале не замечает новоприбывших. Источником слышавшейся прежде мелодии оказываются струны арфы, что перебирает склонившаяся у инструмента девушка. На её лице, как и на лице многих других, надета маска, обнажающая лишь выразительные скулы и губы. Глаза, блестящие от плескающейся в её бокале выпивки, устремлены к арфе, чья музыка повелевает движущимися телами.       Душистые благовония переплетаются с природными ароматами танцующих. Естественный запах взбудоражен движением, взмокшей распаренной кожей, что отражает блики огня. Рубашка Тэхёна липнет к телу с каждым мгновением, что он находится в пропитанной ладаном и дымчатым жаром зале, но это не отторгает. Напротив, служит контрастом холоду дороги, что преодолел он по пути сюда.       — Маски надевают те, кто не хочет являть свои лица, — шепчет мужчина, заметив углубившуюся хмурость его бровей. — Это не обязательство, напротив — по воле каждого.       Альфа не удостаивает пояснение кивком. Он в этом месте задерживаться не намерен: его здесь не знают и узнают навряд ли. Прятаться не от чего.       Тэхён минует танцующих в угоду стойке с выпивкой. Здесь не так много народу — кто-то подпирает стены, погружённый в разговор за бокалами крепкого вина, несколько пар ютятся по углам, развязно исследуя тела друг друга так, словно уже уединились в укромном месте, среди отброшенных свечами теней. На губах показывается лёгкая усмешка. Альфа обегает их беспристрастным взглядом, который возвращает к танцующим, когда в его ладони оказывается стакан с чем-то хмельным.       Глаза отвлечённо блуждают по толпе, словно выискивают что-то, способное подпитать укоренившуюся апатию к здешнему люду. Тэхён прежде не бывал в столице империи, но по пути встретился с немалыми отличиями от родных краёв. В воздухе, природе, встречавшихся ему на дороге. Его взгляд не задерживал никто, и с пути сходили, чтобы позволить пройти, не столкнувшись. Воинское одеяние и оружие выдавали человека, с кем пересекаться не стоило, если на то не наводили режущие из-под накинутого на голову капюшона глаза.       Это запрятанное на окраине столицы место, однако, напоминает дорогой сердцу юг, где Тэхён родился и вырос. Своим шлейфом терпкого, пряного запаха и будоражащей нутро музыкой, мотив которой ему будто бы знаком, пускай для альфы здесь нет ничего родного.       Одна лишь встреча, на предложение которой он отозвался кротким согласием из гложившего с отрочества стремления узнать.       Она ждёт его завтра. В это же мгновение Тэхён подносит бокал к губам и делает первый затяжной глоток.       В мелодию арфы ладно вплетаются удары бубнов и протяжное, ненавязчивое мычание. Он отслеживает было источник звука дрогнувшим взглядом, но в сплетении ароматов с глубоким вздохом нежданно выбивается один, отдающий цветением. Обоняние притуплено хмелем и ладаном, но Тэхён всё равно улавливает пропитавшие залу лилии, что прежде таились в созвучии пряных благовоний.       У него не уходит больше пары мгновений на то, чтобы найти источник аромата. Среди беспорядочных тел, качающихся в танце, мужчина выцепляет одно, укрытое в невесомую ткань, струящуюся по коже. Та светлая, тягостный контраст бордовому одеянию, что огибает острые плечи и стекает вниз, по оголённой спине. Волосы омеги распущены и волнами струятся вдоль лопаток, завиваясь у поясницы. На той, под обёрнутой вокруг талии цепочкой, мелькают отливающие танцующей в движении тенью ямочки.       Язык на инстинкте проходится по хранящим вкус выпивки губам, и предплечья сводит судорога, желание коснуться чувственных выемок и вдавить в них пальцы. Тэхён потягивает выпивку, продолжая наблюдать за силуэтом, принадлежащим источающему поймавший на крючок аромат омеге. Тот словно и не замечает внимания, покачиваясь в чарующем танце, пока не являет колышущемуся вдоль стен свету профиль своего лица. Распахнутые губы с полной нижней, опущенные ресницы, отбрасывающие тень на разрумяненные кружением тела скулы. Влекущую взор красоту не скрывает даже надетая на лицо омеги маска.       Тэхён планировал осушить этот стакан и отправиться в постель, чтобы следующим утром предстать перед пригласившим его. Однако планы эти стекают по горлу вместе с отяготившимся глотком и рокотом внутреннего волка, стоит спине омеги изогнуться в танце, являя пристальному взгляду линию выступивших позвонков.       Альфа не отводит глаз, когда тот покидает толпу и проскальзывает ближе, минуя разгорячённые взмокшие тела и в пару лёгких шагов оказываясь у стойки. Юноша склоняется над ней и задорным шёпотом говорит что-то орудующей бутылками девушке, что отвечает ему улыбкой. Тэхён так близко, на расстоянии в пару ладоней, что может почувствовать жар, коим пышет чужое тело. Вероятно, дело в танцах или хмеле, но скалящуюся внутреннюю сущность сковывает тяга податься ближе и коснуться, преодолев остатки разделяющего их расстояния.       И его запах...       Алкоголь никогда не брал Тэхёна до помутнения рассудка. Он знал себе меру. Однако лилии забиваются в его грудь и оседают под кожей терпким шлейфом, что не хочется из себя испускать, препятствуя любому желанию, кроме как привлечь омегу ближе.       Чёрные бусины глаз встречаются с его, стоит юноше повернуть голову. Та едва склоняется к плечу, обнажённому соскользнувшими с него волосами, и на губах, под кружевом маски, расцветает улыбка. Под ней — крапинка родинки, к которой прикипает сгущающийся взгляд.       — Вы без маски.       Омега не выглядит застигнутым врасплох вниманием мужчины, однако встречает его с лёгким прищуром. Взор проходится по лицу альфы, обнажённому свету, задерживается на шраме вдоль брови и лёгкой щетине, что обрамляет подбородок, прежде чем скользнуть ниже. Загорелая кожа в томном свечении факелов кажется золотистой. Свет перекатывается по ней, стоит Тэхёну расправить широкие, стянутые чёрной кожей плечи и отвести бокал от лица.       — Мне нечего скрывать.       Голос хрипит, отвыкши от разговоров. Чёрные глаза продолжают свой путь по телу, покрытому проглядывающими из-под одежды шрамами. Омега борется с желанием закусить губу и потому лишь коротко проводит по нижней кончиком языка. Тяжёлый запах альфы вблизи обволакивает сущность, ощутившую его будоражащий шлейф издалека ещё минуты назад, и крылья носа раздаются в желании заглотить ещё.       — Прежде я в этих краях Вас не встречал, — отмечает юноша, возвратив взгляд к волевому лицу. Бокал ложится в его ладонь, когда девушка возникает рядом с выпивкой и так же скоро оставляет их ради просящих повторить завсегдатаев.       — Я здесь проездом.       — Вот как?       Омега сильнее склоняет голову и делает неспешный глоток. Кадык скользит вдоль горла, там, где к коже липнут непослушные завитки, завлекая глаза в очередную ловушку. Вблизи ткань его одеяния кажется эфемерной, словно полупрозрачной, обнажая одно из бёдер и вынуждая крепче стиснуть челюсть, когда их обладатель смахивает с плеч мягкие локоны и тем самым оголяет шею, сочащуюся завлекающими феромонами. Взгляд Тэхёна мажет по коже, теряясь в сплетении нитей и огибающей талию цепочке, и аромат лилий с каждым мигом становится ярче, насыщеннее. Будто его внимание чувствуется и откликается.       Мужчина рассеянно кивает. На губах омеги мелькает игривая улыбка, на которую он напарывается, вернув глаза к укрытому маской лицу.       — И куда же держите путь? — мягко интересуется тот.       — В эту минуту? Намеревался покончить с выпивкой и отправиться в постель.       Подушечка указательного пальца омеги замирает на каёмке стакана. Он опускает к ней свой взгляд и слабо дёргает уголками губ в померкшей улыбке. Его плечи застывают, и прежде державшееся разморено тело замыкается, когда он встречает взгляд Тэхёна растерявшим бесовские искорки своим.       Даже пахучие лилии, кажется, в мгновение увядают до поджавшихся нежных лепестков.       — Что ж, не стану задерживать. Хорошей Вам ночи.       Омега роняет короткую улыбку и, подхватив бокал, покидает стойку в угоду качающейся в танце толпе. Тэхён провожает его взглядом, даже в окружении других лиц выцепляя облачённый в бордовый силуэт. За ним простилается сладостный цветочный шлейф, терпкий и благоухающий, словно омега всё ещё рядом. Но он там, в толпе, и веки его опускаются, стоит телу начать двигаться под мелодию, и прячут под своим покровом угольки врезавшихся в память глаз.       С глухим глотком Тэхён перекатывает на языке привкус хмеля и лилий, отпечатавшийся в носоглотке. Вопреки изъявленным планам ему непосильно отвести взгляда от линий тела, прикрытых воздушным одеянием. То, как оно изгибается в чувственном танце, являя бисеринки испарины в выемках ключиц и на пояснице, вынуждает смочить в миг пересохшее горло слюной.       Тэхён может встать и уйти. Не задерживать взгляд на омеге ни секундой дольше, поскольку после этой ночи они не увидятся никогда вновь.       И это самое осознание вынуждает задержаться, крепче вдавив пальцы в полупустой стакан.       С каждым изгибающимся движением омеги измотанность отступает и оставляет место для знакомого чувства, зарождающегося в лобке. Оно распаляет вены похлеще алкоголя и утяжеляет дыхание, хранящее отголоски омежьего запаха, который хочется заглотить глубже. Пропитаться им насквозь.       Даже на расстоянии альфа чувствует его будто вплотную. Может представить мягкость бёдер, что движутся плавно, так, словно омега знает, что на него смотрят, и смакует это. Ощутить на языке пряную сладость окрашенных багряным вином губ, изогнутых в беззаботной улыбке. Это затуманивает присущий холодной голове рассудок желанием, которое Тэхён на поверхность подпускает изредка.       Он может встать и уйти.       Отставив недопитый стакан вместе с платой за него, Тэхён оставляет стойку и проталкивается за ароматом влекущих внутреннюю сущность лилий.       Омега не вздрагивает, когда сильные руки оплетают его со спины. Голова его опускается на плечо мужчины, чей аромат тимьяна и чего-то тяжёлого и тёплого окутывает вровень с близостью крепкого тела. Усыпанные кольцами пальцы путаются в смоляных волосах в ответном касании, и капли из бокала ненароком расплёскиваются на ладонь от их соприкосновения, но юноша не успевает спохватиться. Высвободив сосуд из капкана исписанных багровыми дорожками фаланг, Тэхён собирает ароматные капли губами, прежде чем пройтись по коже языком. Тело в его руках отзывается на касание искушённой дрожью, а рот испускает беззвучный ах, и отзывчивость омеги тяготит и без того погрязшие в лилиях мысли мужчины, вязкими нитями натягивающиеся в мутнеющей голове.       Бокал забытым остаётся на стойке поблизости, когда альфа зарывается в волосы юноши, там, где пряди вспушились у самого ушка, и затягивается пропитавшим кожу запахом. Его цветение пьянит сильнее самого крепкого хмеля, что выветривается из вен и не оставляет за собой ничего, кроме грохотания укрощённого сердца в груди. Та перенимает жар омеги, пропитывается благоуханием ответного возбуждения, пока их тела задают свой ритм, замкнутые в коконе шальных силуэтов. Никому нет дела ни до кого иного, и сам Тэхён не замечает ничего, помимо изогнувшегося тела омеги и танца, что отсчётом мгновений перебирает струны терпения.       Очередная из них лопается, стоит юноше склонить голову так, чтобы зарыться кончиком носа в его шею, и обхватить ладони альфы, чтобы повести их ниже. Одна накрывает бедро, у самого изгиба под струящейся тонкой тканью, сквозь которую ощущается жар кожи. Второй же омега обволакивает своё горло, и в ладонь Тэхёна отдаётся затерявшийся на губах стон, стоит их бёдрам столкнуться от вжавшей его в твёрдый пах мужчины руки.       — Альфа...       Ломкий звук теряется в гуле голосов и льющейся из инструментов музыки. Тэхён тянется за ним, ловит губами прерывистый выдох и впитывает дрожь сомкнувшихся ресниц, когда задирает аккуратный подбородок. Их губы касаются друг друга, обмениваясь дыханием, накрепко переплетая раскалившиеся природные запахи, и эта смесь первой каплей смазки пачкает ладонь альфы, стоит юноше нестерпимо вжаться в его возбуждение ягодицами.       Взгляда из-под ресниц, в эти плутовские глаза, достаточно, чтобы считать ответную нужду в притеревшемся к его запаховой железе омеге.       Тэхён воспроизводит пройденный им лишь дважды путь по слепой памяти. Губы встречаются в страстном поцелуе, стоит двери захлопнуться за их спинами и принять на себя напор вжавшего омегу в дерево напряжённого тела. Тот подаётся ближе, выгибается, оплетая руками шею мужчины и приподнимаясь, чтобы подставиться под палящую ласку толкнувшегося внутрь языка.       Касание огрубевших от тяготения ладоней до ягодиц срывает с заалевших губ пронзительный всхлип. Тэхён минует ткань и пробирается выше, очерчивая изгибы, которые становятся выразительнее от просяще льнущего к нему омеги. Подушечки его пальцев цепляют капли смазки, струящиеся по внутренним сторонам бёдер, жаждущие размазать сладостное возбуждение по их коже. Юноша сдавливает ладонь Тэхёна, словно смущённый своей горячности, но он властно раскрывает его ноги и не позволяет укрыться. Колено протискивается между напрягшихся ног и вынуждает потереться об альфу налившимся членом, срывая с поглощённых поцелуем губ особенно громкий стон, прежде чем он поддевает юношу под бёдрами и вскидывает выше, не оставляя выбора, кроме как коленками обхватить свои бока.       Поцелуй разрывается с тонкой ниточкой, что соединяет их губы, оставляя мгновение на отдышку. Омега ловит слюну кончиком языка и втягивает в плен вспухшего от ласки рта, и сердце его грохочет в ушах, резонируя со сбившимся дыханием. Ладони накрывают возведённое к нему лицо, и он жадно впитывает его, с заполошным выдохом касается подушечкой большого пальца губ, которые мгновение назад исступлённо его терзали. Контраст прохлады дерева, в которое вжаты его лопатки и ягодицы, и обжигающего жарким напором тела альфы вынуждает смазку сочиться обильнее, пачкая промежность.       Столь сильная тяга никогда прежде не касалась разрумянившихся скул, не вынуждала внутреннюю сущность просяще скулить, требуя большего. Губы забывают вкус вина, разгромленные искушающей сладостью ласки, и ресницы повержено опускаются в окружении тёмного кружева, когда омега склоняется к Тэхёну и черпает ещё.       Его отзывчивость и ненасытность толкают за грань рассудка и сдержанности. Постель проседает под телами, впитывая в смявшиеся простыни обоюдный жар. Омега изгибается под мужчиной, накрыв ладонями крепкие плечи, и отзывается дрожащим стоном на сменивший поцелуй укус. Требовательные касания распускают полупрозрачную багряную ткань, пропитавшуюся смазкой там, где раскрываются под давлением бёдра омеги. Замутнённым взором он прослеживает, как его избавляют от одеяния, и покорно выгибается в пояснице, позволяя ткани обнажить благоухающую феромонами кожу.       Тэхён не сводит с него взора, тяжелого и пристального, пока избавляет от одежды и себя. Пряжка ремня щёлкает, разносясь в тишине ночи и гуле отскакивающих от рёбер сердец. Распалённый, жаждущий и обнажённый, до мелких мурашек по нежной коже, омега кажется ещё красивее. Взгляд из-под трепещущих век впитывает оголяющееся тело, усеянное шрамами, и юноша тяжело сглатывает и непроизвольно облизывает губы, когда член, налившийся силой и пульсирующий от желания, высвобождается из одежды. Инстинктивно смазка очередным толчком пачкает бёдра пахучим блеском, который Тэхён хочет собрать языком. Тот помнит вкус кожи омеги, всё ещё ощущает её сладость.       Мужчина не отказывает себе в том, чтобы это воспоминание обновить.       Дрожащие пальцы вцепляются в его волосы, и весь омега взвивается и хнычет, стоит рту Тэхёна накрыть истекающее сосредоточение его удовольствия. Ноги юноши порываются сдавить его голову, но он перехватывает непослушные бёдра и вжимает их в постель. Омега не пытается сопротивляться. Лишь крепче сжимает пальцы в его волосах и откидывает голову, обнажая шею, когда язык Тэхёна толкается внутрь.       Смазка сочится по запястью и перекрывает природный запах мужчины, помечая собой, стоит пальцам сменить жадно испивающий омежью сладость рот. Её так много, что тело раскрывается без сопротивления, поддаваясь давлению и позволяя скользнуть глубже, вдавить подушечки в уплотнение вдоль сокращающихся стенок, наполнив густой воздух вокруг них новым потерянным всхлипом. Омега хнычет, потягивая за пряди мужчины, и тот считывает вплетённую в нежный голос мольбу и накрывает его собой, возвращая заземляющую близость и опору в своих плечах. Его рот и подбородок измазаны в выделениях, которые Тэхён не спешит стирать. Юноша сам помогает ему, когда приподнимается на дрожащих локтях и слизывает свою смазку с губ альфы с урчащим стоном. Сил поддерживать себя хватает ненадолго: пальцы продолжают требовательно погружаться в него, подготавливая, распаляя сильнее, и в следующее мгновение омега оседает на пропитавшейся его смазкой постели и предаётся соблазну, откинув затерянную в неге голову.       Тэхён ненасытно вбирает каждый импульс дрожи в теле под ним, как натягивается благоухающая запаховая железа вдоль покорно обнажённого горла и как заламывает юноша брови, не в силах совладать с громкостью своего надламывающегося голоса. Терпение иссякает и надламывающимися кандалами отпускает запястья, побуждая те голодно вцепиться в кожу и вжать их бёдра друг в друга до запальчивого вскрика. Тэхён не помнит, когда в последний раз предавался столь оглушающей страсти. Она вяжет на языке и огнём отдаётся в режущиеся клыки, что задевают нежную кожу груди и напрашивающиеся на поцелуи соски. Запах омеги прошибает до мурашек вдоль исчерченной рубцами кожи, в которую впиваются до лунок ногтей, стоит их членам столкнуться, когда Тэхён притягивает его ближе и наконец вздёргивает за ягодицы, раскрывая под себя.       Губы вжимаются в оголённое плечо, прослеживают рассыпанные там созвездия родинок и наливающиеся багровым метки. Он тонет в звуках, издаваемых омегой, пленён которым оказался с первого взгляда. Ладонь обхватывает взмокший загривок, когда их взгляды находят друг друга. Тело под Тэхёном бесконтрольно течёт и источает столь губительный жар, что его нет сил покинуть. Нет и желания. Альфа не испытывает ничего, кроме жажды оказаться в нём, впитать в себя дрожь бёдер, раскрывшихся навстречу проникновению.       В глазах юноши сверкает та же жажда. Он закусывает потерявшую контур от бесконтрольной ласки губу и вскидывает бёдра, подавшись ближе к крепко стоящему члену. Головка задевает внутренний изгиб бедра и прочерчивает дорожку предсемени, отчего кожа омеги тут же покрывается мурашками предвкушения.       На нём всё ещё его маска, но Тэхён не срывает её, не распускает прячущиеся в разметавшихся по постели завитках ленты. Его губы требовательно накрывают раскрывшийся навстречу рот омеги, и он лишь сжимает его загривок в предупреждении за мгновение до того, как направляет крепко стоящий член и толкается внутрь.       Жар, влага и мучительная теснота атакуют тело, в которое импульсивно вдавливают острые коленки. Юноша выгибается от ощущения растяжки, затаив дыхание, и стискивает взмокшие плечи Тэхёна до скрипа кожи, оставляя на тех красные борозды. Вспухшие губы бездыханно распахиваются, стоит альфе войти до предела. Смазка сочится наружу, пропитывая простыни и ничтожный воздух между ними, и Тэхён вжимается лбом в плечо омеги и тяжело дышит, затягиваясь дурманом распустившихся ещё тягучее лилий.       Следующий толчок высвобождает заполошный ах из омежьих губ. Он обхватывает шею Тэхёна, поверх взбухшей запаховой железы, словно ищет опоры против набирающих силу движений их бёдер. Влага нитями натягивается между телами и обрывается с каждым разом, когда альфа выскальзывает наружу перед тем, как насадить манящий жар на себя до упора. Его пальцы сдавливают бёдра омеги до покраснения, и тот взвивается, вжимаясь своим возбуждением в альфу и пачкая того сочащимся из уретры предсеменем.       Нос проводит вдоль запаховой железы, которой следом Тэхён касается жарким поцелуем, вынуждая ещё больше смазки выделиться на его движущийся член. Проникновение становится требовательнее, грубее, когда он перехватывает ладонь омеги на своей шее и переплетает их пальцы, вжав в постель. Бёдра ускоряются, с силой вбиваясь в податливое тело, и подступающий жар оргазма оковывает мышцы паха и срывает сокровенные стоны с запальчиво глотающих воздух губ.       Омега потерянно всхлипывает, когда Тэхён приподнимается на коленях и выскальзывает из него до головки, натянувшей края раздавшихся мышц. Тёмный взор впитывает эту непристойную картину, сжигающую заживо подобно инферно, и рокот зарождается в груди оттого, как просяще сжимается на нём юноша, всем телом выпрашивая вновь заполнить его до столкновения измазанного выделениями паха с омежьими ягодицами.       Увлажнившиеся веки распахиваются, возводя помутнённые нуждой глаза к возвышающемуся над ним мужчине, смотря с нагой мольбой.       Тэхён им отказать не способен.       Сходящее на всхлипы дыхание испариной оседает на шее, в которую омега зарывается, вжавшись в сильное тело, снова накрывшее его собой. Ресницы слипаются от наслаждения, блеском собирающегося в уголках глаз, что закатываются от особенно сильного толчка, в который раз задевшего нужную точку крупной головкой. Амплитуда движений становится меньше по мере того, как разгорается пекло наслаждения, не давая покидать нежные стенки, и пальцы вцепляются в предплечья Тэхёна и скребут по ним, ища якорь в подступающем пике.       Омега кончает без предупреждения, до зародившегося в груди мужчины рыка стиснув его внутри. Он не сбавляет силу толчков, продолжая насаживать сомкнувшиеся стенки на свой член и растягивая оргазм, пока белые капли удовольствия жемчугом рассыпаются по их коже. Его собственная разрядка так близко, и Тэхёну хватает ещё пары движений, чтобы смешать смазку омеги со своим семенем, на что изнеженный стон раздаётся ему прямо на ушко.       Веки измученного сильным оргазмом омеги едва распахиваются, отражая в замутнённых бусинах огонёк свечей. Он смотрит на Тэхёна из-под подрагивающих ресниц, восполняя утерянное дыхание и пропуская эхо наслаждения сквозь обмякшее тело. Лишь внутренние мышцы продолжают сжиматься на члене мужчины, словно пытаются взять всё до последней капли.       Альфа накрывает его собой против прохлады глубокой ночи и находит зацелованные им губы, нежнее, чем прежде теперь, когда нужда поутихла, но не оставила тянущиеся друг к другу сущности. Они лениво целуются, пропуская сквозь истомившуюся страстью кожу эхо разрядки. Тело омеги всё импульсивно сжимает Тэхёна внутри, будто не желает выпускать его и лишаться заполненности. Мужчина этого делать и не спешит, смакуя их близость с не иссякшим вопреки страстному совокуплению голодом.       — Скажи мне своё имя.       Тэхён смахивает сбившийся на лицо омеги завиток и оглаживает грубыми костяшками кожу укрывшегося под маской лица. То подставляется под касание, ластится к нему, и юноша смыкает веки и выдыхает в жалкое пространство между ними. В губы отдаётся пульс, хранящий воспоминания об обрушившейся на них ласке.       — Здесь не принято называть имена, — его голос слабо хрипит, но это не отнимает от его вкрадчивой мягкости.       С характерным звуком член всё же выскальзывает наружу, когда смазка и следы оргазма принимаются холодить кожу, и семя тут же сочится по раскрасневшейся от хлёстких столкновений тел промежности. Тэхён прослеживает это жадным взором и облизывает губы, желая вобрать эту картину не только глазами, но и языком. Однако слова омеги, увернувшиеся от расспросов, ловят мысли на крючок манящей наживкой. Он возвращается к нему и обвивает тонкую талию, накрыв взмокшую поясницу ладонью.       — Ты часто бываешь здесь?       — Нет, — качнув головой, омега накрывает ладонью его скулу. — Но время от времени я люблю выбираться в это место. Когда никто не видит.       Их взгляды сплетаются, помнящие отголоски томности, но прояснившиеся вновь обретённым рассудком. Тем, что влечёт сущность Тэхёна узнать больше.       Однако омега не позволяет ему. Ладонь находит грудь мужчины и проводит вдоль особенно протяжённого рубца, оставленного там много лет назад. В череде первых боевых столкновений, только начавших закалять его тело.       — У тебя много шрамов. Крепкая хватка, — он соскальзывает с груди Тэхёна и касается следов на своих бёдрах, оставленных жадными пальцами. Юркий язык проходится по вспухшим губам от сладкой тяги, что прокрадывается под налившейся краской коже. — Ты зарабатываешь силой?       — И смертью.       Ни мускула не вздрагивает на лице омеги. Он всё так же рассеянно поглаживает следы их страсти на своей коже и вдруг возвращает ладонь на его плечо, рядом с источающей пленяющий аромат железой.       — Так значит ты увёл меня ото всех ради расправы? — в краешках его губ мелькает лукавая улыбка. Глаза омеги сверкают забавой, когда встречаются с его. — Какую цену повесили на мою голову?       — На тебя есть за что охотиться?       Юноша ничего не отвечает на отбившее его игривость вопрошание. Подушечки его пальцев останавливаются в выемке груди Тэхёна и оглаживают ложбинку ключиц, пока не накрывают ладонью затылок и не тянут ближе.       Губы вновь встречаются в поцелуе, развязном и жарком. Язык омеги мажет в уголке, просясь внутрь, и мужчина встречает его своим и испивает отзывчивый стон, когда углубляет поцелуй. Его рука бредёт ниже, от поясницы к ягодицам, и огибает бедро, чтобы надавить и раскрыть его. Однако ему сопротивляются: омега выскальзывает из-под Тэхёна и тянется к отброшенному платью, ссылаясь на желание избавиться от следов их соития.       Тёмные глаза цепко прослеживают, как ткань вытирает капли с перенявшей возвратившуюся прохладу кожи. Юноша оставляет её повиснуть на плечах, когда собирает растрепавшиеся волосы и перекидывает их на обнажённую грудь. Сквозь тонкое платье прослеживаются очертания талии, перетекающей в помеченные отпечатками пальцев ягодицы. Не нужно оглядываться, не нужна чуткая внутренняя сущность, чтобы почувствовать терпкое, неотрывное внимание одной пары глаз.       Пальцы касаются лент маски и неспешно ослабляют их, пока завязки не распутываются и не выскальзывают из тёмных локонов. Омега оборачивается через плечо, навстречу возвышающемуся у постели подсвечнику, и встречает устремлённый к нему взгляд. В том выжженным клеймом выводит себя завороженность и возобновляющаяся жажда, различимая в сгустившихся вновь альфьих феромонах.       Постель продавливается, когда Тэхён подбирается ближе и цепляется за его талию, влечёт назад, к своей груди. Руки оплетают живот, обхватывают поперёк и распахивают полы не успевшего сомкнуться платья, пока губы вжимаются в послушно подставившуюся шею там, где сосредоточение цветочного искушения пылает ярче всего.       Юноша опускает голову ему на плечо и несдержанно стонет, тонко и мягко. Его бедра раскрывают, оголяя кожу и орошая ту мурашками. Между ними всё ещё мокро и так жарко, и пальцы Тэхёна черпают это пекло, погружаются в него, проверяя готовность изгибающегося в его руках тела. Он не может отвести зачарованных глаз с открывшегося ему лица.       — Прекрасное создание, я не могу тобой насытиться… — жарко бормочет альфа, задирая скомкавшуюся между ними пелену одеяния. — Как тебя зовут? Кем я буду бредить бессонными ночами?       То, как просяще подставляется под него подрагивающее в предвкушении тело, отметает давно утраченную выдержку альфы без остатка.       Тэхён не дожидается ответа и с рычащим стоном насаживает его на себя, впитывая дрожь сомкнутых ресниц и бёдер, что распластались по постели. Омега зарывается трясущимися пальцами в его волосы, что скребут по коже, и весь он изворачивается и хнычет, когда не может дотянуться, коснуться больше, лишь вжиматься спиной и ягодицами в силу чужого тела.       Тэхён понимает. Окольцевав тонкую талию обеими руками, он опрокидывает их на постель и закрывает собой, заключая в капкане пышущей их запахами кровати и своего жара. Прекрасный юноша в его руках заходится ломким стоном и истекает сильнее, марая простынь под ними своим соком. Его так много, что капли сочатся по бедрам, разлетаются при столкновении тел, и зажатый между омежьим телом и сбившейся простынёй член пачкает её окончательно, отпечатывая их желание на смявшейся ткани.        Время упускает свой ход, пока они предаются раскаляющейся на медленном огне страсти, теряя её изъявлениям счёт. Так же, как теряются в постели дрожащие зовы губ, стонущих «альфа», отпечатывая себя на под кожей потонувшего в омеге Тэхёна.

***

      Поместье встречает распахнувшимися узорчатыми дверьми, чья толщина сравнима со стенами крепости, и глубокими поклонами слуг. Никто из них не встречает глаза Тэхёна, не роняет ни единого слова. Его проводят внутрь, к возвышающемуся в окутанном облаками небе дому. Он не испытывает ничего при взгляде на его стены. Тэхёну казалось, что он почувствует что-то, — тягу, сожаление, злобу, тоску, — когда предстанет перед этими дверьми, но Тэхён не ощущает ничего.       Лишь желание поскорее покончить с дорогой и встретиться лицом к лицу с тем, кого в своей жизни прежде не знал.       Убранство поместья пронизано золотом, драгоценными камнями и пахучим деревом. Всё здесь кишит роскошью, на которую указывала печать на полученным в минувший лунный цикл письме. Оно раскинулось в самом сердце столицы, в считанных кварталах от покоев императора. Однако подобный лоск не вызывает восхищения, лишь усугубляет запрятанную за равнодушными глазами веру в то, что населяющие сердце империи не ведают и не желают ведать о том, что творится за его пределами.       И Тэхён с этим лоском оказался незыблемо связан.       Альфа возвращает взгляд к макушке идущего перед ним слуги и останавливается на мгновение, когда тот распахивает двери и отступает, чтобы пропустить его вперёд. Приёмная встречает дымчатым паром заваренного чая и солнечным светом, прорывающимся сквозь плотные шторы. Глаза цепляются за человека, склонившегося во главе протяжённого стола. Он оборачивается на звук открывшихся дверей и приподнимается с кресла, упершись ладонями в бархатные подлокотники.       — Вот мы и встретились.       Волосы у тёмных выбритых висков отдают сединой. Её маскирует окрашенная в чёрный пудра, но достаточно одного задержавшегося взгляда, чтобы выявить истину. Мужчина стар. Возможно, потому и пожелал встретиться с тем, о чьём существовании узнал по воле неблагосклонной судьбы парой недель тому назад.       Тэхён скрещивает руки за спиной, остановившись в паре шагов от старшего альфы. Тот рассматривает его пристально, с неприкрытым интересом, отмечает детали и знакомые в другой черты, которые не лицезрел десятилетиями. Его гость не торопится нарушить молчание, принимает чужое внимание без мысли о том, что оно может называться отнюдь не чужим.       Родным.       — Признаюсь, таким я тебя и представлял, когда узнал о твоём призвании, — отмечает мужчина с гортанным хмыком.       В его голосе слышится удовлетворение, кичливое и вознёсшееся от оправданности своих высоких ожиданий.       Не будь за пазухой у Тэхёна его оружие, осанка, взгляд и непоколебимость сурового лица так или иначе выдали бы воина с первого взора. Он стоит перед ним, смотрит в глаза, не отводя свои вопреки чужому приценивающемуся прищуру. Этот человек должен быть его отцом, представился им в письме, адресованном альфе.       Однако пропустить эту мысль сквозь себя и принять её к сердцу тот доселе так и не смог.       — Как ты узнал о моём существовании?       Об этом было написано в настигшей его записке. Тэхён же желает услышать изложенное витиеватым почерком голосом.       Отец кривит губы, не скрыв оторопи от столь неброского обращения. К старшим, в особенности — к главе семьи, принято обращаться с почтением. Однако альфа не ведёт и бровью, смотря со всё тем же прицелом.       — Не так давно мне довелось встретиться с человеком, кто играл значимую роль в моей жизни с тридцать лет тому назад, — хмыкает мужчина, когда возвращается к своему креслу и присаживается в него. Тэхёну не нужно считать, чтобы осознать: речь идёт о времени незадолго до его рождения. — Он спросил меня об омеге, с которой я в те годы желал связать свою судьбу. Так вышло, что нас разлучили. Я не смог удержать её подле себя, вынужденно вернувшись в столицу, и все эти годы жил с горькой мыслью о том, что упустил. Однако я не был осведомлён о том, что в момент нашей с ней разлуки я расставался с двумя. Об этом мне поведал всё тот же человек, которого я оставил в тех краях вместе с твоей матерью.       Его глаза вновь проходятся по лицу Тэхёна, словно выцепляют в нём детали, которые он когда-то знал в другом. То лицо было хрупким, нежным, но извечно пылавшим страстью к жизни и неиссякаемым вдохновением. В сыне он видит отвлечённость. Они неоспоримо похожи, нет нужды смотреть в зеркало, чтобы признать это, однако мужчина всё равно едва верит своим глазам.       Все эти годы, проведённые в ломоте по упущенному, в незнании того, что некогда связывавшая их любовь нашла своё воплощение в забившемся третьем сердце, являют себя в обрамлённых морщинами глазах. Он хочет спросить, подбирает слова, вяжущие на кончике языка. В преддверии встречи в мужчине теплилась надежда, что его порог переступят две пары ног.       Та надламывается мелкими осколками утерянной веры, когда Тэхён нарушает тишину.       — Она погибла вскоре после моего рождения. Недуг, который забрал многих в те дни.       Отец берёт паузу, отведя взгляд в сторону, погружённый в свои мысли. Что-то меняется в нём после слов Тэхёна — едва уловимое искажение, должно быть, в просевшей линии плеч или опустившихся уголках губ. Глаза старшего альфы больше не полнятся воодушевлением.       Он жестом предлагает ему присесть, но Тэхён не принимает приглашение. Это очередным непроизвольным выражением неодобрения дёргает уголок рта.       — Вижу, что ты не взял с собой много вещей, — отмечает мужчина, указав на небольшую сумку на плече альфы.       Тэхён привык разъезжать налегке, не привязываться к материальному. Всё, что ему дорого, осталось в краях, куда он намеревается отбыть этим же вечером.       — Я хочу предложить тебе остаться здесь, — продолжает отец, потерев подбородок, словно считал его мысли. Обилие золотых колец и браслетов на руках невольно бросается в глаза, когда он отмахивается ладонью на невыразительную реакцию сына. — Знаю, что ты верен родине, но всё же прими моё предложение к сведению. Я хотел бы восполнить упущенное время.       Тэхён качает головой.       — Я прибыл лишь ради нашей встречи. Столица меня никогда не манила.       Скорее, напротив. Альфа молчаливо напрягает челюсть, сдерживая сию истину в груди.       Отец на его слова задумчиво мычит. В уголках его глаз собирается больше морщин от прищура и последовавшего за ним смешка, когда он дёргает подбородком.       — Забавно, — край его губ задирается в неверии. — Многие отдали бы всё за то, чтобы ступать по земле, которую ты считаешь прозябшей.       Мужчина говорит что-то ещё себе под нос, когда вновь качает головой. Чаша, источающая ароматный пар, ложится в его ладонь, и влага смачивает охрипшее от разговоров горло, когда он делает глоток и вдруг спохватывается, поспешно отставив чай.       — Раз уж ты не задержишься, я хочу представить тебе кое-кого.       Он не дожидается ответа и призывает слугу коротким звонком, что влечёт за собой лёгкий скрип петель. Прислужники показываются в дверях и опускаются в глубоком поклоне, не встречая метнувшийся к ним повелительный взгляд.       — Позовите Чонгука.       С ещё одним поклоном слуги оставляют приёмную и спешат выполнить указание. Мужчина же возвращает взор к своему сыну, который, вопреки убеждению все эти годы, для него — не единственный.       — У тебя есть брат. Законнорождённый. Мы с его матерью были подле друг друга почти десять лет, прежде чем судьба забрала у меня и её, — поясняет он с толикой горечи в хриплом голосе. — За его руку боролись, стоило его сущности проявиться. Я надумываю выдать его за одного из генералов имперской армии, мы с ним знакомы давно, и нет человека почётнее и достойнее. Он сопротивляется, но, думаю, ты как близкий к армии поможешь подтолкнуть его на путь разума, — заверяет мужчина и знающе ухмыляется своим словам. — Быть генералом — это высшая честь и заслуга после чина императора. Быть мужем генерала — честь не меньшая.       Тэхён не ведёт бровью, только пропускает через себя эти слова. Он догадывался о том, что его отец не ведёт одинокую жизнь — не в его положении, не с его средствами и приближённостью к повелителю. В мыслях возгорается слабая, но ощутимая заинтересованность от обещанного знакомства с тем, кто наполовину разделяет с ним кровь.       Исполнение повеления не заставляет себя ждать. Из-за красочной резьбы дверей слышатся многочисленные шаги, и отец делает ещё один глоток из чаши перед тем, как обернуться к порогу распахнувшейся приёмной.       — Чонгук, познакомься, — с новообретённым довольством окликает он, откинувшись в кресле. — Оказалось, что у тебя есть брат. Я рад представить тебе Тэхёна, служащего при южном легионе нашего почтенного императора.       Альфа оборачивается, всё так же держа руки за спиной. Двое прислужников расступаются в стороны, стоит вновь исполнить морящий ритуал навязанных поклонов, и являют блеск украшений и чёрные глаза, которые Тэхён сокровенным воспоминанием запрятал в своей груди с мгновения, когда взглянул в них впервые.       Омега застывает, когда видит его. Только губы едва раскрываются, сохранившие последнюю краску в мигом побледневшем лице. То знакомо до не сошедших отпечатков под веками, лицезревшими пленившие сущность черты минувшей ночью. В терньях страсти и поцелуев, каждый из которых в это мгновение палит похолодевшую кожу так, как неспособен опалить её никакой мороз.       Тэхён замирает зеркально, подобно дыханию, забившемуся в комок в напрягшейся груди. Одного, двух взмахов ресниц недостаточно, чтобы прогнать из глаз того, кто покинул его постель и растворился с восходом солнца, оставив за собой разве что борозды на плечах и тонкий шлейф нежных лилий, очаровавших внутреннего волка Тэхёна.       Эти самые лилии наполняются горечью, ударившей в лицо, когда омега — Чонгук, его имя — сцепляет трясущиеся до звона браслетов ладони и отрывает от альфы оглушённый до дрожащих зрачков взор. Его всполошенные глаза смещаются к отцу, что вальяжно улыбается, выжидая реакции младшего сына на нежданное знакомство.       И не догадываясь, что оно для них — не первое.       Грудь омеги впадает от упущенного дыхания, проседая под одеянием, таким отличным тому, во что он был одет прошедшей ночью, строгого и плотного. Прячущего метки, рассыпанные губами Тэхёна по нежной коже. Альфа едва ощущает твердость земли под своими ногами. Что-то внутри него трещит по туго затянутым швам от того, каким уязвимым и потерянным выглядит омега. Ему хочется податься ближе, коснуться заломленных до побеления пальцев, поддаться внутренней сущности, не понимающей, не признающей увядания в цветочном запахе. Только Тэхён остаётся на месте, даже когда Чонгук — его брат — поджимает губы и с хлёстко ударившими по лицу волосами срывается в сторону дверей.       Отец цокает и неодобрительно качает головой, стоит дверям захлопнуться за сбежавшим омегой.       — Это я подразумевал, когда сказал, что его нужно подтолкнуть на путь разума, — сетует мужчина. — Он покорный, ласковый и вдумчивый со всеми, кого признаёт, но стоит мне представить его кому-то не праздных утех ради, как почтительность и воспитание его покидают.       Отец опускается за стол и вытягивает ноги с утомлённым вздохом. Его веки опускаются, и потому он не замечает, как тяжело сглатывает его старший сын по пересохшему горлу и как сжимает и разжимает ослабшие пальцы в кулаки, до побелевших на тыльных сторонах ладоней рубцов. Взгляд Тэхёна всё ещё устремлён к дверям, словно может видеть уносящуюся спину сквозь дерево и мрамор вдруг начавших нестерпимо давить на плечи стен.       — Ему, вероятно, понадобится время, чтобы свыкнуться с тем, что он больше не единственный в семье, — успокаивает отец, истолковав реакцию омеги как ревность. — Не принимай это близко к сердцу. Оно у него мягкое. Нужно просто...       — Я приму предложение остаться, — перебивает его Тэхён. Голос младшего альфы звучит окончательно и твёрдо, словно не идёт наперекор изъявленному минуты назад. — Для меня найдутся покои?       Глаза отца, ставшие пасмурными от поведения младшего сына, поднимаются к нему с неприкрытым удивлением. Надежда в них возгорается, но так же скоро сменяется хищным удовлетворением. Он хлопает в ладони и потирает их, когда поднимается на ноги.       — Конечно. Тебя проводят, — его рука накрывает плечо альфы и крепко сжимает, чтобы встряхнуть. Тэхён не успевает отозваться, как его вовлекают в быстрые, но крепкие объятия, прежде чем отец отстраняется и заглядывает в его лицо. — Нам много что предстоит обсудить. Обустраивайся, как считаешь нужным. Это теперь и твой дом, сын мой.       Обращение не режет слух, проносится мимо так, словно говорят не с ним. Неистовый шум крови в ушах мешает слышать что-либо, кроме имени, что Тэхён так и не выпытал проведённой в жаркой близости омеги ночью. Оно оседает на языке, и сладость его слишком яркая, чтобы перекрыть плотский яд осознания, кем ему приходится уронивший себе в ноги его сущность юноша.       Отец отпускает его со словами, что ожидает встречи за ужином. Негнущиеся ноги ступают сами по себе по пятам возникшей словно из-под земли девушки с услужливой улыбкой. Тэхён не откликается на неё своей. Лишь идёт следом, ощущая, как каждый шаг отдаётся в напряжённую челюсть и плечи, пока глаза сами выискивают малейший намёк на сбежавшего омегу.       Однако нигде не мелькает даже его тень.       Тэхён будто онемевшей рукой опускает истёртую сумку на кровать, когда оказывается в выделенных ему покоях. Лилии не встретились ему в витиеватых коридорах несмотря на чуткий слух, не раз приводивший к успеху при покушениях и внезапных атаках. Должно быть, Чонгук проживает в другой части обширного поместья. Девушка, посланная прислужить ему, вкрадчивым мелодичным голосом заверяет, что к вечеру всё здесь будет для него готово как подобает самому почтенному гостю. Альфа отстранённо кивает и отзывает её, чтобы обрести необходимую ему тишину.       Мгновение передышки, которая нужна так и не осилившей полный вдох с момента пересечения двух узнавших взглядов груди.       Голова опускается в ладони, встретившие тяжесть сцеженного сквозь зубы воздуха. Как бы Тэхён ни пытался, он не может прогнать закравшееся в разум и подчинившее его себе лицо. Игривое, нежное, искажённое желанием, оно накладывается на бледность тех же черт, что встретили его под этой крышей. Губы помнят его очертания, изучили каждый участок кожи за проведённую подле друг друга ночь. Тэхён с разочарованием обнаружил постель опустевшей, когда проснулся этим утром. Он заверил себя, что это к лучшему — ему не было свойственно привязываться к людям и заводить длительные связи. Они делали уязвимым, чего позволить себе альфа не мог.       Но и выскрести омегу из-под кожи — тоже.       Эти терзания не отпускают и даже становятся голосистее в прежде служившей надёжным приятелем тишине. Их усугубляет то, что Чонгук не является на ужин. Отец выражает своё недовольство поведением младшего из своих детей и обещает поговорить с ним, чтобы «унять эту детскую вспышку неуместной ревности». Тэхён ничего не говорит на его слова и не отзывается на извинения, принесённые мужчиной за поведение омеги. Еда не лезет в горло, но он заставляет себя отсидеть этот ужин, пока отец не удаляется в свои покои с наказанием явиться в его рабочий кабинет следующим же утром.       Утром, в которое Тэхён уже должен был быть далеко-далеко от прожжённой столицы.       Однако теперь скрыться с отцовских глаз он не может. Внутренняя сущность рычит и обнажает клыки, стоит допустить мысль о том, чтобы расстаться с его... Чонгуком, так и не поговорив.       Но тот с настойчивым упорством укрывается от Тэхёна в своих покоях.       Свежесть позднего вечера ласкает волосы, смахивая те с лица, когда он вырывается на воздух в надежде прочистить голову. Тэхён мажет взором по неспешно погружающемуся в сон городу и выдыхает, накрыв ладонями холодный камень балкона. Предплечья не покрываются мурашками. Их подпаляет пекло усеянной поцелуями и следами пальцев кожи, которую он не смог забыть ни на мгновение этого дня.       В доме ещё горят огни. Где-то за спиной время от времени проносятся торопливые шаги готовящейся к завершению дня прислуги. Всё это вызвало бы искривление губ, не будь те лишены крови. Тэхён зажмуривается и встряхивает головой, словно это поможет.       Когда он распахивает глаза, то замечает, что в отброшенной на сад тени одного из окон мелькает силуэт. В очертаниях кроются поджатые плечи и руки, обёрнутые вокруг себя в зажавшихся объятиях. Тэхён этот силуэт узнаёт, бредил им с минуты, когда столкнулся с ним в отцовской приёмной. От осознания, как близко омега к нему, ладони берёт требовательная дрожь, и дыхание учащается, становясь свистящим и тяжёлым.       Все слова, что крутились в сознании с обнажившей личину их связи встречи в этом доме, сменяются белым полотном, поверх которого не остаётся сопротивлений.       Совесть и искажённые суровостью ошмётки здравомыслия губятся нуждой взглянуть в чёрные бусины вновь.       Тэхён не думает, когда находит лестницу и взбирается по ней тяжёлыми, но бесшумными шагами. Никто не встречается ему на пути, а если и встретился бы, то отшатнулся от хмурости сдвинутых к переносице бровей и желвак, в решительности проступивших у линии челюсти. Руки от напряжения сжимаются в кулаки, только бы подавить прокравшуюся в пальцы судорогу. Внутренний волк скулит и встаёт на дыбы, стоит уловить запах омеги в приглушённо освещённом коридоре.       Единственная поддаётся лёгкому нажатию ладони и оповещает о нём протяжным тихим скрипом.       — Я просил не беспокоить меня.       Омега восседает на самом краю постели, спиной к дверному проёму, и расчёсывает распущенные из причёски волосы. Тэхён замирает с пальцами на повёрнутой им до замыкающего щелчка дверной ручке, врезаясь глазами в изящную спину. Сквозь ночную сорочку в мерклом свете свечей проглядывается линия ровных позвонков и налившиеся алым пятнышки, рассыпанные по пояснице и округлым ягодицам.       Тэхён прочищает горло, в котором скребётся просевший от этой картины голос. И, должно быть, пряность тимьяна нагоняет Чонгука в то же мгновение, поскольку тот оглядывается и подлетает с постели, зажавшись при виде него всем телом.       Его пальцы до побеления костяшек сжимают расчёску и словно в защитной манере прижимают её к груди. Плечи омеги горбятся от волнения и неожиданности. Глаза отдают краснотой под вспухшими веками, губы — искусаны в кровь. Альфе хочется зализать ранки, восполнить их утраченный вкус в своей памяти. Он не может думать ни о чём ином, когда ступает ближе и с рокотом внутренней сущности видит, что Чонгук не делает шага назад.       Возможно, дело в оглушении и растерянности, но Тэхён принимает это как знак подступиться ещё ближе.       Его глаза мечутся по лицу, в котором он ищет, но не видит связывающих их черт. Должно быть, Чонгук вышел в маму, что ушла из жизни по воле никого иного, как самого императора. Отец умолчал об этом, когда поведал Тэхёну о другой своей семье, но он знал истину, переданную тем же человеком, что доставил ему приглашение в этот самый дом.       Не доверяй ему. Он алчный, продавший душу деспот, подвергший свою супругу казни, когда та приглянулась императору и имела смелость воспротивиться наказанию своего альфы лечь под него, чтобы занять доверенное место при троне.       Гонец сокрушался о безнравственности, погубившей одну из самых красивых омег, что видала их столица. И в рассказ о красоте её Тэхён не может не уверовать, глядя в это мгновение на чувственный изгиб заалевших от истязания губ и блеск глаз, потерянно смотрящих на него в ответ.       — Отец знает о том, где ты бываешь ночами?       Вопрос покидает его, и звучание собственного голоса выходит чужеродным для слуха. Альфа вбирает то, как заламываются брови юноши и как заполошно тот выдыхает, крепче сжав расчёску в своих руках.       — Отец… Наш отец, Тэхён, — дрожаще шепчет омега. — Он у нас один.       Он произносит это так, словно не может поверить сказанному им же. Однако краснота выразительных глаз выдаёт муку, коей подверглась душа, надломленная свалившимся на их плечи камнем.       — Он знает?       Нажим в голосе режет по глотке в тон срывающейся на рыки внутренней сущности. Запах Тэхёна, должно быть, становится сильнее, не контролируемый его обладателем, и побуждает омегу взволнованно затянуться им и обронить тревожное напряжение в обессилевших плечах.       — Нет… Я никогда не позволял себе такого раньше, — он качает головой, отчего мягкие пряди раскачиваются, обдавая воздух вокруг вплетённым в них цветочным запахом. Голос Чонгука дрожит, когда он поджимает губы. — Но в ту ночь…       Это почувствовали они оба. Тяга, бездумная, карнальная, которой не вышло воспротивиться. Они не видели смысла.       Не могут видеть ничего, кроме него, сейчас.       — Ты знал? — отражает Чонгук, вновь встретив его взыскующий взор измождённым своим.       Альфа сжимает челюсти.       — О том, что возжелал своего брата? — в голос не может не прокрасться отрешённое глумление, обращённое к себе же. — Я не знал даже твоего имени. Ты не сказал мне.       — Ты возлагаешь вину за это на меня? — неверяще вопрошает Чонгук, уставившись на него в потрясении.       Тэхён едва не выпускает из глотки рычание.       — Нет.       Потери контроля никогда не случалось с ним прежде. Однако самообладание ускользает сквозь сжавшиеся кулаки, которые до боли жжёт желанием коснуться омеги, вплести в свою кожу его отчаянную дрожь.       Чонгук отводит глаза, зажмуриваясь так, словно видеть причиняет ему боль. Только Тэхён знает, по себе и своей шкуре, что в слепоте не найти спасения. Он никогда не сможет стереть из памяти то, что связало их в неподвластную морали смертельную петлю.       — Я уже не смогу смотреть на тебя по-другому.       Голос выходит мягче, более истощённым, но оттого не менее искренним, лишённым навязанных декорумом доньев. Тень от свеч не укрывает то, как закусывает Чонгук дрогнувшую предательски губу.       — Мы не должны были… — он вновь качает головой, может делать только это, не в силах совладать с тем, что поселилось в ней и оплело крепкими тисками. — Нам нельзя позволить этому пустить корни.       В своей внутренней борьбе юноша не замечает, как Тэхён оказывается ближе. Выдаёт колыхание воздуха и давящие на внутреннего омегу пряности, на которые пронзительно отзывается тянущаяся к альфе сущность.       — Ты хочешь, чтобы я уехал?       Он спрашивает так, словно предлагает. Иллюзия выбора, горестный мираж истязаемого жаждой странствующего в бескрайней пустыне. Чонгук не может перестать содрогаться, не может укрыться от запаха, который соскребал со своей кожи этим утром, прежде чем его мог бы уловить не терпевший альф рядом с ним отец.       У него нет ответа. Нет ничего, кроме судороги пальцев и трепещущего сердца, надрывающегося истошным, пронзительным воем.       Дыхание теряется в сжавшемся горле вместе с голосом. У Чонгука выходит лишь прошептать, повержено и устало:       — Прошу, оставь меня. Я... я не могу сейчас говорить, — всхлипом, сраженным и молящим. — Я не могу.       Тэхён стискивает челюсти, вбирая то, как сильнее сжимается омега, как обнимает себя за плечи и отступает, опустив голову. Один шаг на попятную, два, и Чонгук и вовсе отворачивается, цепляясь за расчёску в своих руках как за последний оплот, удерживающий его единым целым.       Его мольбе потакают. С последним жаждущим, тоскующим взглядом альфа отступает и покидает его покои, жжением соли проступая на зажмуренных глазах.

***

      Вино плещется в бокалах, которые отец призывает поднять за почётный ужин, собранный им с подобающей изысканностью. Поместье кишит голосами, насквозь пропиталось обилием запахов, ароматной еды и душистого вина. Пёстрые одеяния мозолят взгляд, скользящий по заполненной гостями обедне, полнящейся разговорами и претензионными отметками.       Среди прибывших несколько выряжены в военную форму, присущую лишь служащим в личном составе при императоре. Во главе стола по приглашению самого хозяина восседает упивающийся почтением к своей персоне генерал.       Наведавшегося к ужину альфу встретили с высшим радушием. Он хвалит всё приготовленное сквозь жевание и запивает щедро льющимся в его бокал вином, пока пренебрежительно не отгоняет стоящего подле него с кувшином прислужника. Его внимание с разговоров и льстивых слов хозяина дома смещается на сидящего подле омегу. Тот выряжен как подобает ужину с почётными гостями, с собранными в изящную причёску волосами и румянцем, расцветшим на скулах не по воле трепещущего сердца, а из-за велевшего привести его в подобающий вид отца.       Однако даже искусственная краска не скрывает отчуждённую бледность Чонгука, не поднимающего глаз с ломящегося от еды и выпивки стола.       Он не отзывается на комплименты любующегося им мужчины и слова его приближённых, намекающих на благосклонность их союза. Отец выпячивает грудь, когда говорит о том, как счастлив он был бы стать ближе к такому почтенному человеку, как генерал имперской армии. Чонгук не откликается и на эти слова. Лишь сжимает пуще прежнего губы и смотрит в свою тарелку, к еде в которой так и не смог заставить себя прикоснуться.       Его зажатость заметна не только в натянутой осанке, но и в запахе, однако терпкость вина и чужие феромоны эту горечь в своей навязчивой пелене умело прячут. Возможно, потому генерал не выглядит сильно потревоженным кротостью омеги. Напротив, продолжает бросать на него заинтересованные, воодушевлённые взгляды, будто эта сдержанность его привлекает.       Тэхён до тупой боли сжимает зубы, улавливая каждый засматривающийся на Чонгука взор и чувствуя, как сходит с ума от жгучей ярости его внутренняя сущность. Состояние взволнованного, подавленного поводом для ужина омеги эту ярость лишь отягощает. Он едва может совладать с собой. Годы службы приучили безупречно контролировать свой нрав и свой запах, однако взгляда, раскатистого и тёмного, Тэхён от сидящего подле омеги мужчины оторвать не в силах.       — Вы служите на юге, верно? — обращается тот к нему, когда развеселённый от вина отец горделиво упоминает, что Тэхён разделяет с ним призвание.       — Всё так.       Генерал щурится на кроткий холодный ответ, громко причмокнув. Его пальцы отбивают от дубового стола, пока он изучает Тэхёна внимательным взглядом. Враждебный настрой того не может укрыться от заплывших под толстыми веками глаз.       — Нужно наведаться в ваши края. Давно я у вас не был. Судьба складывается так, что сейчас у меня иные, более важные мотивы оставаться в нашей прекрасной столице, — тянет альфа и вновь обращает взгляд к сидящему подле Чонгуку.       Тот прячет свой взор в коленях и бледнеет ещё сильней.       Тэхёна натурально мутит от намёка в ласкающемся голосе, что хочется задавить вместе с жилистой глоткой.       Ужин затягивается на дольше, чем мог бы выдержать даже самый умелый в сокрытии своей неприязни. Отец вызывается проводить гостей и зовёт своих сыновей следом. Убранство дома избыточно хвалят, и мужчина опускает голову и поклонах признательности, когда пожимает гостившим руки.       — У меня есть надежда полагать, что я здесь не в последний раз, — заявляет напоследок подступившийся к нему генерал, растянув губы в ухмылке. Его засаленный взгляд поднимается к Чонгуку, стоящему за плечом хозяина дома.       Отец отвечает довольной улыбкой и ободряюще похлопывает мужчину по плечу.       — Это было бы честью для нашей семьи.       Чонгук исчезает среди стен поместья, стоит гостям переступить порог. Он не удостоил генерала большим, чем прощальным поклоном и взглядом из-под грозившихся слипнуться солью ресниц. Поцелуй альфы обжёг тыльную сторону ладони, как и то, как мужчина притянул его за ту же руку, которую поцеловал, чтобы вдохнуть омежий запах. Эта напористость поразила даже сопровождавших его, только они вместе с хозяином дома приняли это за хороший знак.       Омега же еле сдержался, чтобы не вырвать свою руку и не оттолкнуть мужчину прочь от себя.       Ноги Тэхёна ведут его в уже прорубленный путь к покоям омеги, у которых он находит себя из ночи в ночь. Альфа здесь чуть больше недели, и за это время они с Чонгуком говорили с пару раз, под пристальным взором отца, потребовавшего с младшего ребёнка вести себя подобающе и смириться с новым укладом жизни.       Однако, вопреки молчаливости омеги, Тэхён оказывался у его двери, стоило сумеркам накрыть поместье вслед за погасшими в окнах огнями.       В эту ночь прорезь света под дверью искажается тенью ног, замерших по ту её сторону.       — Тэхён?       Природный запах не мог не выдать сущность того, кто явился на порог омеги. Он всё равно вопрошает, тихим, ломким голосом, что тревожит избитый разгневавшими голосами слух мужчины.       — Пустишь?       Мгновение молчания, задержанное на губах дыхание. Лоб Тэхёна вжимается в прохладу дерева, словно это может проломить разделяющую их преграду.       Замок щёлкает, и свет хрупким лучом пробирается в затемнённый коридор, когда альфе навстречу открывается прежде запертая дверь.       Чонгук отступает и возвращается к окну, у которого простоял с проводов задержавшихся гостей. Тэхён принимает безмолвное позволение и проходит за ним, закрыв за собой дверь и повернув открытый для него замок. Его не осекают. Омега стоит у затемнённых ночным небом стёкол с опущенной головой, перебирая завязки своего платья.       — Ты сказал, что служишь на юге, — заговаривает он первым, не оборачиваясь к альфе. Его пальцы беспорядочно перебирают нежную ткань, вышитую цветочными узорами и бисером. Блеск украшений помог восполнить потухший взор Чонгука, так и не сказавшего ни слова за весь фарс почётного ужина.       Тэхён же видел тлевшие угли глаз насквозь.       Альфа кивает. Ему не нужно подтверждать сказанное омегой голосом, поскольку тот в отражении окон видит то сам.       — Как… Как там? У тебя на родине?       Взгляд альфы, прежде бурливший разъярённой прошедшим ужином хмуростью, становится мягче. Его встречают уязвимые глаза, когда Чонгук оборачивается к нему. Тэхён не может отвести взора от его лица. Такого взволнованного, растерзанного внутренней смутой, что откликается и в нём, стоит голосу пробраться из потаённых уголков закалённой души.       — Тепло, — отзывается он, коротко улыбнувшись. — Теплее, чем здесь. Недалеко от моего дома раскинулся лес, где можно встретить самые редкие растения и животных. Летом небеса омывает жаркое солнце. От него не скрыться даже в море. Оно находит твою кожу и обращает её в бронзу, хочешь ты того или нет.       Взгляд Тэхёна спадает к шее, что оголена глубоким вырезом платья. Выставленная напоказ, и не по воле носящего его омеги. Того терзало ощутимое напряжение от откровенности наряда, и пальцы порывались поправить полы платья, свести их ближе друг с другом.       Сейчас же Чонгук не касается ткани, не пробует спрятаться за ней, даже когда на обнажённой коже задерживается тёмный взор.       Слова скапливаются на губах, распахнувшихся в желании сказать всё то, что удручало мысли юноши всё это время. Он сильнее стискивает пояс в пальцах и только порывается сделать шаг навстречу, подхватив свою смелость по пути, как Тэхён возвращает свои ставшие серьёзнее, прояснившиеся глаза к его лицу.       — Я намереваюсь оставить столицу.       Омега замирает, подтянув плечи, так и не сделав заветного шага. Его черты теряют тот малый покой, что удалось восполнить вдали от навязчивого отца и его сокрушительных требований поддаться ухаживаниям отвратного сущности Чонгука альфы. Однако Тэхён не забирает слова обратно. Он продолжает говорить, надавливая на вспоротую им рану, которую юноше едва удалось заживить.       — Встреча с тобой вынудила меня отложить эти планы. Но после того, как я покину поместье, я сюда уже не вернусь.       — Почему?       Растерянность в дрогнувшем голосе Чонгука полосует заживо. Альфа смотрит на него с тяжестью, придавливающей внутреннюю сущность, только позволившую принять осознание, в котором он не позволял себе проседать всё то время, что запрещал себе мыслить о Тэхёне.       О том, кем он ему приходится и что связало их, предречённых друг другу в запятнавшей их кровь встрече.       — Империя близка к расколу. Это должно быть известно твоему суженому, — с открытым отторжением к последнему слову произносит Тэхён. — Юг давно стремился к независимости, и мы её получим.       Омега потерянно моргает. Пояс платья выскальзывает из его разжавшихся пальцев так же, как выскальзывает забившееся учащённо сердце из плена будто стиснувших его рёбер.       — Ты... — он сглатывает, мечется взором по серьёзному лицу альфы. — Ты пойдёшь против императора?       — Он не наш император и никогда им не был. Такой жестокий, чёрствый и алчный человек правителем быть не должен.       Тёмные брови сводятся к переносице, и взгляд под ними становится мрачнее, но Чонгука это не пугает. Он пропускает через себя эти слова и выдыхает, пока в груди не остаётся места, куда можно было бы спрятать остатки пропитанного феромонами альфы воздуха.       — Выходит, от моего дома могут остаться руины? — шепчет он.       На Чонгука смотрят с сожалением, таким сокрушительным и правдивым, что не нужен ответ, чтобы осознать.       В два размашистых шага Тэхён оказывается рядом. Его ладони обхватывают руки омеги, не испугавшиеся телесного контакта, не так, как вздрагивали его плечи там, в обедне, всякий раз, когда к Чонгуку словно коршуны к чахнущей жертве обращались гости их отца.       От одной мысли о них изнутри пробивает гневливый жар. Тэхён подавляет его и обращает своё внимание к омеге, руки которого он сжимает в своих.       — Я мог бы подарить тебе новый дом.       Глаза Чонгука опускаются, в миг наполнившиеся влагой, что и без того стала зачастившим другом в обрамлении чёрных ресниц. Слова бьют наотмашь, прямо под рёбрами, пересчитывая каждое словно клинок ножа, примеряющийся, куда бы всадить побольнее. Чтобы насмерть, без шанса на спасение.       Его уже поздно спасать. Так же, как, кажется, поздно спасать и империю, в которой они родились и выросли, не знав друг о друге.       В которой теперь не могут не знать ничего и никого иного.       — Чонгук, посмотри на меня.       Омега отзывается на просьбу, вздёрнув к лицу Тэхёна блестящие глаза. Ладонь накрывает его скулу, ловит первую из сбежавших с ресниц дорожек и размазывает её по коже, смывая следы показного румянца. Альфа не может оторвать от него глаз. Смотрит так терпко, так просяще и пристально, что Чонгук забывает, как ему дышать, едва удерживая свой вес на грозящихся просесть под тяжестью взвалившегося на плечи бремени ногах.       — Я не знаю тебя как брата. И, будь на то моя воля, знать не хочу.       Омега заполошно выдыхает. Пламенный шёпот обжигает губы, помнящие каждый из поцелуев, что Тэхён обрушил на них, как бы он ни пытался выдворить их из головы.       Сущность омеги привязалась к нему в первую ночь и отказалась отпускать, всадив когти и истошно рыча всё то время, что Чонгук лишал себя его взора, его близости и ласкающего кожу внимания. Его же смакует сейчас, черпая ещё и ещё, вопреки словам, покидающим дрогнувшие губы.       — Ты не знаешь меня, — последним огоньком сопротивления, смотря на Тэхёна во все глаза. — Мы едва ли…       — Я знаю, какой ты на вкус, Чонгук, — обрывает непокорно альфа. — Я знаю, как дрожат твои бёдра перед первым проникновением, как насаживаешься ты на член, стоит выскользнуть из тебя до головки. Я помню каждый звук, который ты издавал мне на ушко, пока извивался и дрожал подо мной, принимая меня. Как я могу это забыть?       Вторая его ладонь обхватывает лицо Чонгука, не позволяет укрыться от голоса, вбивающего каждое из слов в разрывающуюся между сердцем и разумом голову. Тэхён, должно быть, замечает эту борьбу в его глазах, потому что продолжает, сильнее сжав скулы омеги и вынудив себе внимать.       — Я знаю, что он подверг гибели твою маму, и я могу лишь догадываться, как он обращается с тобой. Он избавился от неё, чтобы угодить разгневанному отказом императору, и он хочет избавиться от тебя, чтобы попасть в милость имперской армии, — режет по живому альфа несмотря на то, как заламываются брови Чонгука, замершего подбитым птенцом в его руках. — Меня он хочет сбить с толку своим желанием восполнить упущенные годы и выпытать планы тех, кто ждёт моего возвращения, чтобы начать давно готовившееся восстание. Я не могу оставить тебя здесь и позволить пасть во мраке, что накроет эти улицы, стоит войне начаться.       Веки омеги опускаются, и лишь дыхание его, прерывистое и учащённое, выдаёт терзания суматошно колотящегося в груди сердца. Оно так хочет покоя, хочет обрести своё место и забыть о той боли, коей не раз подвергалась душа и кожа Чонгука, стоило пойти наперекор желаниям отца. Единственной оставшейся у него семьи.       Нет. Больше нет.       Но в Тэхёне он не видит брата. Как бы отчаянно в этом омега себя ни уверял.       — Тэхён… — приглушённо зовёт он, накрыв запястья бережно держащего его лицо альфы ладонями.       Мужчина качает головой на его тихий просящий голос.       — Не так.       Он напирает, склоняясь ближе, загоняя в ловушку, и его запах, Боги, его запах… От него по шее бежит дрожь, и волоски встают дыбом, пока в горле застревает просящий всхлип. Чонгук не способен ему сопротивляться.       — Альфа.       Удовлетворённый рокот передаётся груди, в которую юношу вжимают, касаясь губами уголка его губ. Он накрывает дрожащей, но отнюдь не из страха ладонью шею Тэхёна и отзывчиво льнёт к сильному телу, от которого больше не в силах укрываться.       — Поезжай со мной, — повторяет тот просьбу, спрятав голос в нежных губах. — Я покорён тобой, Чонгук. Для меня нет дороги назад. И будь она, я бы не ступил на неё под угрозой биению своего сердца.       Омега поворачивает голову, едва-едва, чтобы вжаться губами в замершие так близко к его губы. Их дыхание переплетается, одно на двоих, и Чонгук отпускает всё, помимо чувства обнажающего душу покоя, который приносит мысль о том, что он больше никогда не вернётся в этот дом.       — Отец может узнать, — заломив брови, бормочет Чонгук. Он сам не хочет верить в эти слова, пускай и понимает, что это не может быть так просто. Однако уверенность, непоколебимая и окончательная, источаемая Тэхёном, эти страхи притупляет. — Он может отправиться на наши поиски, натравит на наш след своего желаемого зятя...       — Этот мерзавец будет первым, кому я вырежу сердце, когда столкнусь с ним на поле боя, — рычит альфа, качнув головой. — Я никому не позволю сделать тебе больно.       Слёзы боли и волнения сменяются облегчением. Чонгук вновь вспоминает, как дышать.       — Хорошо.       Такое короткое, простое слово, что колени омеги всё же подгибаются, но не встречаются с полом. Его ловят, оплетают так крепко, что не остаётся нужды держаться самому. Это ощущение, окрыляюще новое и забирающее дыхание, пеленает усмирённое сердце, наконец переставшее кровоточить.       В это всё ещё сложно поверить. Чонгук щипнёт себя с сотню раз перед тем, как осознает, что вырвался на свободу. Однако в каждый из этих раз его ладонь перехватят и переплетут их пальцы так же, как и сейчас, когда Тэхён подцепляет его руку и подносит к губам, чтобы оставить на его запястье поцелуй нерушимого обещания.       Для него нет дороги назад.       Чонгук последует за ним даже на другой конец нового света.

***

      Солнце взбирается по небосклону, лишённому туч и облаков, к моменту, когда умиротворённый сон сменяется шорохом простыней и шелестом покрывала, соскользнувшего с потянувшегося спросонья тела. Омега оседает на постели и неспешно распахивает веки навстречу тёплым лучам, пробирающимся в спальню сквозь тонкий тюль штор. Те запахнуты, заботясь о том, чтобы омега выспался и не тревожился раньше времени, нужного, чтобы восполнить силы.       Все они были истрачены прошлой ночью, что истомой отдаётся в бёдра и испещренные метками ягодицы, обнажённые сбившимся с залитой солнцем золотистой кожи покрывалом.       От воспоминаний об этом скулы наполняет смущённое тепло. Чонгук всё ещё привыкает к пламени, что охватывает его в близости к возжигающему исступлённо палящие языки альфе.       Расправив руки над головой, он тонет в мягких простынях, обласканных взошедшим за окном солнцем, и опускает голову на подушку, пропахшую тимьяном. Солнечный зайчик касается прижившихся на шее рубцов, когда омега откидывает растрепавшиеся во сне волосы и подушечками пальцев проходится по метке. Та только прижилась, но минувшей ночью клыки вспороли её заново, закрепляя нерушимую связь, окольцевавшую две души.       Это всё ещё ново, но выстраивать свою жизнь заново оказалось легче, чем Чонгук полагал. Он идёт по этому пути, прежде им неизведанном, не один. Его ладонь надёжно держат, закрывая ото всех болей и невзгод, и впервые за многие годы омега ощущает, что может позволить себе счастье. Что на это светлое, хрупкое чувство в его груди не посягнёт никто.       Какой бы запретной ни была его сладость.       В этих мыслях Чонгук упускает шаги, слышащиеся за дверью, но на приближение пары реагирует внутренняя сущность. Улыбка, нежная и трепетная, показывается на губах. Омега оборачивается к ним навстречу и встречает глаза вошедшего в спальню.       Их спальню.       Тэхён подходит к постели и склоняется к нему, отвечая на улыбку любимых губ своей. Его взгляд смещается с лица Чонгука к оставленной им на шее метке. Пальцы касаются её, проводят по обновлённым рубцам, и альфа заменяет касание пальцев губами, когда целует благоухающую счастьем запаховую железу, отныне перенявшую и его запах.       — Как спалось?       Тэхён поддевает завиток с лица омеги и заправляет его за ушко, любовно прослеживая это взглядом. К его касанию ластятся, умиротворённо прикрыв веки.       — Чудесно, — шёпотом отвечает Чонгук, чтобы не рушить негу утра преждевременно.       Из окна слышится отдалённый шум города, выстроившего себя заново после охватившего империю восстания. Та пала в считанные недели, не готовая к ожесточённому натиску тех, кем пренебрегала, кормив лишь столицу. Все они были счастливы начать с чистого листа, расписать его так, как было угодно лишь им. Без вездесущих приказов и повелений, отказ повиноваться которым влёк за собой безрассудное кровопролитие.       Тем же восставшие отплатили павшей империи, оставив для боровшегося в первых рядах альфы расправу с одним из прятавшихся в дворце генералов.       Чонгук не задерживается в этих воспоминаниях. Они для него не больше, чем капля чернил, соскользнувшая с пера в миг, когда он наконец заполучил в свои руки право писать свою историю.       Взгляда в глаза, склонившиеся к нему, смотрящие так нежно и очарованно, достаточно, чтобы вернуться в новый завиток судьбы, наконец раскрывший для омеги свои руки сладостной пеленой забвения.       — Я люблю тебя, — теряется в запястье, к которому он прижимается поцелуем, собрав биение принадлежащего ему сердца из-под пропитанный их запахами кожи.       Тяжесть привлёкшего его к себе тела встречается им с блаженным вздохом, как и ответное признание, закрадывающееся в самое сердце.       — И я, — заверяет Тэхён, накрыв своим лбом его. — Больше жизни, Чонгук.       Больше жизни, которую знание тебя мне подарило, думается обоим.