Пролог
30 сентября 2025 г., 20:34
Резкий, пронзительный звук сирены прорезал мертвую тишину спального блока. Мэлани вздрогнула, срываясь с кровати, ее сердце бешено заколотилось в груди, отдаваясь тяжелыми ударами в висках. Комната погружена в полумрак, лишь аварийные красные лампы у пола отбрасывали тревожные блики на стерильные белые стены, заставляя их пульсировать в такт вою сирены. Холодный воздух гулял по помещению, заставляя ее поежиться — кожа покрылась мурашками, а дыхание на миг превратилось в облачко пара. Пальцы ног коснулись ледяного пола, и она на мгновение замерла, собираясь с мыслями.
«Черт, проспала!» — пронеслось в голове. Мысль была резкой, как удар хлыста, мгновенно сметающей остатки сна.
Она, не целясь, сунула босые ноги в туфли и, придерживаясь за металлическую тумбочку и наспех накинув униформу, рванула к двери. Длинные русые волосы, отливавшие в полутьме медным блеском, разлетелись по лицу, мешая обзору. На бегу она ловкими, привычными движениями собрала непослушные пряди в тугой жгут и, нащупав в кармане комбинезона пластмассовый крабик, намертво закрепила его у затылка. Второй рукой она поправляла воротник униформы, пытаясь придать хоть видимость презентабельности. Пальцы плохо слушались, дрожа от выброса адреналина. Она дважды промахнулась мимо застежки, прежде чем та наконец поддалась.
«Стоило бы представиться, — мелькнула ироничная мысль, пока она неслась по пустому коридору. — Меня зовут Мэл. Это не полное имя, естественно. Мэлани — оно звучало так, будто принадлежало кому-то другому, какой-то прилежной и послушной девочке из прошлого, которого больше не существовало. Поэтому все обращаются по сокращению».
Мысленно она сама над собой усмехнулась. «Нашла время для знакомств. Прямо сейчас, когда мир за стенами этого стального кокона медленно умирает, а внутри творятся вещи, от которых кровь стынет в жилах».
Ее маленькие каблучки стучали по ледяному полированному полу, отражаясь эхом в бездушной, сияющей белизне коридора. Светящиеся полосы по стенам пульсировали в такт сирене, создавая тревожный, давящий ритм, от которого начинала болеть голова. Она пробегала мимо одинаковых дверей, за которыми спали другие сотрудники — те, кому посчастливилось не быть на дежурстве в эту ночь. Мэл даже завидовала их спокойствию.
Мэлани резким, почти яростным движением приложила ключ-карту к считывающему устройству у массивной бронированной двери. Датчик пискнул, на экране загорелся безразличный зеленый свет, и створка с глухим шипением гидравлики отъехала в сторону, открыв путь в сердце ее личного ада — Комнату Управления.
Помещение обрушилось на нее шквалом звуков и образов. Десятки мониторов, расположенные ярусами, мерцали холодным синим светом, отражаясь в глянцевом черном полу, создавая иллюзию бесконечной глубины под ногами. Тихий гул серверов стоял в воздухе, смешиваясь с щелчками клавиш и приглушенными голосами других операторов. Мигающие лампочки на пультах управления напоминали глаза хищных насекомых. Запах озона и нагретого пластика щипал ноздри. Все это — весь этот техногенный хаос — вызывал в девушке приступ глухого, всепоглощающего гнева. Ненависть пробирала ее до кончиков пальцев, вызывая неприятное, колючее покалывание во всем теле, так что хотелось выть от бессилия и перегрызть глотки этим «ПОРОКовцам» в их идеально отутюженной форме.
Сейчас она хотела находиться здесь меньше всего. Эта комната, пахнущая озоном и стерильной чистотой, принесла ей столько душевной боли, сколько не доставляло даже шаткое положение, в котором оказался весь мир за пределами базы.
— Зачем, мать твою, меня позвали? — пронеслось в голове у Мэлани, пока она пробиралась к своему терминалу, лавируя между креслами других операторов. Сегодня ведь не ее очередь сидеть за этим треклятым пультом, а Кэтрин. Та относилась к своей работе с каменным, почти роботизированным спокойствием, а порой в ее глазах даже проскальзывала искорка неподдельного интереса к этим данным и графикам. Иногда Мэл казалось, что если попросить Кэт работать здесь постоянно, та лишь пожмет плечами и согласится.
Она уже заметила Кэтрин за соседним пультом — та сидела, выпрямив спину, и методично фиксировала показания датчиков. Их взгляды встретились на секунду. Кэт молча кивнула в сторону центрального экрана и едва заметно пожала плечами, давая понять: «Не я звала, не спрашивай». На ее бледном лице не дрогнул ни один мускул, только глаза слегка сузились, бросив быстрый взгляд куда-то за спину Мэл.
Не успела она опуститься в кресло, как позади раздался знакомый, скрипучий голос, от которого по спине побежали мурашки, а в животе образовался холодный ком.
— Где ходишь, Мэлани? — с сладострастием произнес Дженсон, нарочито растягивая последний слог, словно смакуя его звучание. Он прекрасно знал, как девушка ненавидит обращение по полному имени. Его голос сочился фальшивой заботой, как гной из старой раны.
Мэл резко обернулась. Перед ней стоял начальник службы безопасности. Его потертая кожаная куртка, явно не входившая в стандартную униформу, противно скрипела при каждом, даже самом незначительном движении. Седина на висках и густая сетка морщин вокруг глаз выдавали солидный возраст, но его голубые глаза были молодыми, живыми и пронзительными — они блеснули, а тонкие губы расплылись в самодовольной улыбке, когда он увидел страх и ужас, застывший на лице его жертвы.
— Ты должна присутствовать на окончании первой фазы, — добавил он, наслаждаясь ее немым дискомфортом. Его взгляд, липкий и оценивающий, скользнул по ее растрепанным волосам, по щеке, где остался след от подушки, и задержался на не до конца застегнутом комбинезоне, открывавшем ключицу. — Неловко опоздать на такой... знаменательный момент. Прямо скажем, непрофессионально.
Он сделал шаг вперед, сокращая расстояние, и теперь стоял так близко, что Мэл чувствовала кислый запах табака, пропитавший его одежду.
— Проспала, — выдавила она, не опуская глаз, хотя каждая клетка тела требовала отступить. — Сирена разбудила. Я здесь.
— Здесь, — эхом повторил он, кривя губы в усмешке. — Но не там, где должна быть. А где должна быть хорошая девочка, Мэлани? — Он поднял руку и медленно, намеренно медленно, поправил выбившуюся прядь у ее виска. Прикосновение было ледяным и заставило ее содрогнуться. — В кресле. Смотрит. Радуется нашему общему успеху.
— Конечно, — процедила Мэл сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как горячая волна гнева подступает к горлу, обжигая пищевод. Она развернулась и плюхнулась в кресло оператора, с силой ударив по клавишам, чтобы вывести на главный экран нужные каналы. Клавиши жалобно пискнули под ее пальцами. Рука сама потянулась к сенсорной панели, и она смахнула волосы со лба, пытаясь собраться.
— Вот так-то лучше, — донеслось сзади. Дженсон не уходил. Он стоял прямо за ее креслом, нависая, как хищник над добычей. Она чувствовала его присутствие затылком, каждой клеточкой спины. — Смотри, Мэлани. Не отводи глаз. Это твоя работа.
На мониторах замелькали знакомые лица, снятые камерами наблюдения с дрожащим, зеленоватым изображением, характерным для ночного режима. Ее сердце ёкнуло, когда в толпе бегущих фигур она узнала его. Его манера держать плечи — гордо и чуть вызывающе. Из груди вырвался короткий, облегченный вздох. «Жив...» Но следом подкатила новая волна тошнотворного страха. Камера переключилась, показав развороченную стену Лабиринта, откуда выползали тени. «Гриверы... Нет, только не они, не сейчас». Мысленно она перебирала имена, как четки, вбивая их в память: «Главное, пусть берегут Чака, Терезу, Каролину и Британи». Взгляд скользнул по другому экрану, и она застыла, впиваясь в изображение. Еще одно знакомое лицо. До боли знакомое. Темные волосы, резкие черты, даже через помехи камеры чувствовалась его внутренняя сила. Минхо. «Не дай бог, ему решат вернуть память. Он сразу узнает. Но не так, как остальные. Все вспомнят и, может быть, простят, а этот... этот возненавидит». Вина, старая и гнетущая, как тяжелый камень, снова сдавила ей горло, мешая дышать. Мэл ведь так и не объяснилась с ним. Что он скажет, когда увидит ее? Она сама ничего не помнила о том роковом дне, но со слов Канцлера Авы Пейдж, выходило, что она собственноручно, на его глазах, стерла память многим из его друзей. Хотелось верить, что все сказанное — лишь чудовищные выдумки Пейдж, часть ее безумного, многоходового плана.
— Ты что-то напряглась, — прошептал Дженсон ей прямо в ухо. — Боишься, что кто-то из твоих не выживет? Или кого-то конкретного?
— Я не боюсь, — соврала она, даже не повернув головы. — Я просто делаю свою работу.
— О, твоя работа, — он хмыкнул, и она услышала, как он достает из кармана зажигалку, щелкает крышкой, но не закуривает — просто играет. — Твоя работа, Мэлани, сидеть тихо и наблюдать. А если кто-то из твоих дорогих дружков выживет — ты будешь их встречать. С улыбкой. С открытыми объятиями.
— Я помню, что мне делать, — отрезала она.
— Помнишь? — В его голосе появилась опасная нотка. — А помнишь, что ты уже сделала? Как ты сама, своими руками... — Он не закончил фразу, но его пальцы легли ей на плечо, сжали, впиваясь сквозь ткань комбинезона. — Не забывай, девочка. Ты такая же, как мы. Никто тебя обратно не примет. Ты предала их задолго до того, как они узнали твое имя.
На одном из экранов, в углу, виднелось несколько неподвижных тел, распростертых на земле. Клинт, Джефф, Уильям… Имена всплывали в памяти сами собой, горькой волной. Все они пали. Смертью храбрых, как любили говорить на совещаниях, поправляя галстуки и отпивая мерзкий кофе из пластиковых стаканчиков.
— Все они на выходе. Фаза окончена, — сказала Мэл, поднимаясь со стула. Ноги ее были ватными. Ей нужно было уйти, вдохнуть воздуха, очнуться от этого кошмара. Она чувствовала, как подступает тошнота, как ком в горле мешает дышать.
Но тяжелая, костлявая рука легла ей на плечо, надавив с такой неожиданной силой, что девушка была вынуждена грубо усесться обратно. Край кресла больно врезался в бедро. Зажигалка выпала из его пальцев и со звоном покатилась по полу, но Дженсон даже не посмотрел в ее сторону.
— Еще нет, посиди немного, — противным, скрипучим голосом, словно ржавые петли, произнес он. От него пахло табаком и застарелым потом, и этот запах смешивался с озоном от приборов, создавая тошнотворную смесь.
— Я все видела, — попыталась возразить Мэл, чувствуя, как ее голос предательски дрожит. — Фаза завершена. Мое присутствие больше не обязательно.
— Обязательно, — он произнес это так спокойно, что в его тоне было что-то более пугающее, чем крик. — Ты не все видела. И ты останешься. Будешь смотреть. Будешь запоминать. Каждое лицо. Каждую смерть. А потом пойдешь в лазарет и улыбнешься выжившим. Скажешь, что ты на их стороне. Что ты всегда была на их стороне.
Девушка инстинктивно отвела взгляд от главного экрана, боясь увидеть то, чему она не будет рада. Она уже начала что-то говорить, пытаясь возразить, ее губы шевелились, но звук не выходил — только беззвучный шепот. Мужчина резко улыбнулся, обнажив ровный ряд слишком белых, почти фарфоровых зубов, похожих на искусственные. Он взял ее за подбородок своими холодными, цепкими пальцами, от которых пахло никотином, и с непререкаемой силой медленно, почти нежно, повернул ее голову к самому большому монитору.
— Смотри, Мэлани. Смотри на то, ради чего ты предала всех, кого любила.
Увиденное не просто не обрадовало ее — оно выжгло все внутри, оставив после себя лишь пепелище. Галли. Он лежал на земле, в грязи, смешанной с кровью, а из его груди торчало древко самодельного копья. Его рыжие волосы, которые она так любила ерошить, теперь были запачканы грязью. Его друзья суетились вокруг маленького Чака, но что произошло с малышом, ее в тот момент не волновало — эгоистично, жестоко, но сейчас было не до того.
— Нет, — выдохнула она. Голос прозвучал чужим, далеким, словно принадлежал не ей. — Нет, пожалуйста...
По ее щекам, сами собой, покатились беззвучные, обжигающие слезы. Она не слышала, как за ее спиной Кэтрин тихо сказала: «Дженсон, может, хватит?», не заметила, как операторы за соседними пультами отвели взгляды, притворяясь, что заняты работой. Она видела только Галли. Ее брата.
«Галли…» Ради этого парня, ради его спасения, девушка просидела здесь, в этом аду, помогая этим извергам, целых три года. В этом миг ей стало плевать на Дженсона, на Пейдж, на вирус, на всех и вся. Острая, режущая боль, которую она чувствовала первые несколько секунд, внезапно испарилась, и на ее место пришла пустота — обжигающая, ледяная, всепоглощающая. Мир вокруг словно накрыли ватным одеялом, звуки стали глухими и далекими. Видимо, это и есть тот самый предательский удар ножом в спину, о котором так много говорили в старых книгах.
Его больше не было. Он был единственным близким ей человеком не только духовно, но и по крови. Его рыжеватые, вечно вихрящиеся волосы, яркие, как изумруд, зеленые глаза, прям как у нее… Они были очень похожи, все всегда это замечали. Их отличали лишь три вещи: носик — у Мэл он был более аккуратный, вздернутый; форма бровей — его были тоньше и темнее; и, конечно, характер. Его вспыльчивый, порой конфликтный и язвительный нрав. Больше она не услышит его хриплый голос, который всегда успокаивал ее в трудные минуты, его дурацкие шутки и то, как он называл ее «сестренкой».
Девушка молча, как автомат, поднялась и, не глядя ни на кого, не слыша насмешливых перешептываний, направилась к выходу. Ноги двигались сами собой, на автомате. Она слышала, как кто-то — кажется, Кэтрин — окликнула ее, но слова не имели значения. Коридор перед глазами расплывался, и она шла, ориентируясь скорее на мышечную память, чем на зрение.
— Мэлани! — крикнул ей вслед Дженсон, и его голос доносился будто сквозь толщу воды. — Это еще не конец! Вернись и смотри! Ты нужна здесь! Ты поняла? Ты нужна мне здесь!
Но она уже не слышала. Еле передвигая ноги, спотыкаясь и захлебываясь в слезах, Мэлани дошла до своей комнаты. Ключ-карта выпадала из рук трижды, прежде чем она смогла открыть дверь. Рухнула на кровать и уткнулась лицом в подушку, где и прорыдала, казалось, весь вечер, пока силы не оставили ее, а тело не начало мелко дрожать от перенапряжения. Подушка быстро промокла насквозь, но она не чувствовала холода. В какой-то момент она поняла, что не может остановиться, не может перестать дрожать, и это испугало ее больше, чем смерть Галли.
«Группа А прибудет утром. На обследования уйдет больше полудня». Это была последняя, обрывочная мысль, прежде чем она провалилась в тяжелый, беспокойный сон, полный теней и отголосков прошлого, где Галли был жив и смеялся. Но даже во сне она слышала голос Дженсона: «Ты такая же, как мы».
Ей снился сон. Яркий, красочный и такой живой, что сердце разрывалось от ностальгии и боли.
Она снова была там, в той части базы, что называлась «Крылом для персонала», до всех ужасов и испытаний. Воздух там казался другим — теплее, что ли? Пахло дешевым кофе и старыми книгами, которые кто-то притащил из внешнего мира.
Она стояла в уютной, маленькой комнатке с мягким желтым светом настольной лампы, бросавшим тени на стены, оклеенные дешевыми, но уютными обоями. На столе валялись чертежи и схемы Лабиринта, испещренные пометками. Перед ней стоял он. Живой. Настоящий.
— Как думаешь, всё будет хорошо? — спросил парень, глядя на нее своими бездонными изумрудными глазами, в которых плескалась неподдельная тревога и страх за нее, за себя, за всех.
Она заставила себя улыбнуться, хотя губы предательски дрожали и отказывались слушаться.
— Конечно, даже не думай об этом, — с усилием выдавила она, обнимая его и чувствуя, как знакомый запах мыла и пота смешивается с ее собственным, запахом страха и отчаяния. Она чувствовала, как по ее щекам текут предательские, горячие слезы, капая ему на футболку.
— Ты чего, сестрёнка? — он сам звучал неуверенно, но изо всех сил пытался ее утешить, похлопывая по спине своей широкой, теплой ладонью. — Всё ведь будет хорошо. Мы же команда. Мы справимся. Как всегда.
— Знаю, — прошептала она, крепче прижимаясь к нему, запоминая тепло его рук, ритм его дыхания, звук его голоса. — Знаю, Галли.
Из-за угла коридора показалась высокая, стремительная фигура.
— Ещё никогда не видел вас двоих такими чувствительными, — с лёгкой, незлобной усмешкой бросил, проходя мимо, Минхо. Его темные глаза блестели от насмешки, но в них читалась и тень сочувствия. Он остановился на секунду, опершись плечом о косяк, и скрестил руки на груди. — Прямо мыльная опера какая-то. Сейчас заплачу.
— Иди отсюда, — грубо буркнул Галли, но в голосе его не было злости. — Иди, откуда пришел.
— А я и так иду, — Минхо ухмыльнулся, но не торопился уходить. Его взгляд задержался на Мэл дольше, чем следовало. — Ты как, нормально? Выглядишь так, будто похороны планируешь.
— Отвали, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой.
— Ладно, — он покачал головой и, покачиваясь, удалился вглубь коридора, бросив через плечо: — Не убивайся раньше времени. Война еще не началась.
Парень снова прижался к ней, и его голос стал серьезным, почти шепотом, горячим дыханием обжигая ухо. Она чувствовала, как бьется его сердце — ровно и сильно, и как он старается не показывать страха, хотя она знала, что он боится. Боится не за себя.
— Обещай мне кое-что, — сказал он, отстранившись и заглядывая ей в глаза. В них не было шутки, только холодная, жестокая решимость. — Обещай, что спасёшь всех, кто выберется из этого ада. Пообещай, что вытащишь их, несмотря на то, буду я в их рядах или нет. Хорошо?
— Не говори так, — она попыталась перебить его, но он не позволил.
— Пообещай, — повторил он, сжимая ее плечи. — Поклянись мне, Мэл. Что бы ни случилось. Что бы они тебе ни сказали. Что бы ты ни увидела. Ты вытащишь их. Всех, кого сможешь.
— Клянусь, — прошептала она, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам. — Клянусь, Галли.
— Вот и хорошо, — он улыбнулся той самой своей улыбкой — дерзкой, мальчишеской, — и провел рукой по ее волосам, как в детстве. — Тогда иди. У нас еще будет время на сопли. А сейчас у тебя работа.
Она проснулась от того, что сирена наконец замолкла. Тишина в спальном блоке казалась неестественной, давящей. Мэл лежала, не открывая глаз, чувствуя, как подушка все еще влажная от слез, как саднит горло, как тело ломит от напряжения.
«Группа А прибудет утром», — повторила она про себя, как молитву. — «На обследования уйдет больше полудня».
Она перевернулась на спину и уставилась в потолок, где все еще отражались багровые отблески аварийного освещения.
— Я вытащу их, — прошептала она в пустоту комнаты. — Клянусь, Галли. Я вытащу их.
В соседней комнате кто-то кашлянул, зашевелился. Жизнь на базе продолжалась, равнодушная к ее горю. Мэл закрыла глаза и попыталась представить лица тех, кому предстояло войти в лазарет через несколько часов. Тереза. Каролина. Британи. Минхо. Они будут смотреть на нее — и не узнавать. Или узнавать? Она не знала, что хуже.
Завтра начнется новый день. Новый круг ада. И она будет в нем — ни живая, ни мертвая, ни своя, ни чужая. Девочка без имени, которая когда-то предала всех, кого любила, ради того, чтобы спасти хотя бы одного. И даже это не смогла.
В кармане комбинезона завибрировал коммуникатор. Одно короткое сообщение: «Прибытие в 06:00. Быть готовой».
Мэл открыла глаза. До утра оставалось три часа.
***
Мэлани проснулась от стука в дверь. Не просто стука, а настойчивого, раздраженного барабанного боя, от которого дрожала металлическая поверхность. Она лежала, не в силах пошевелиться, все еще ощущая на щеках призрак слез из сна. Комната была погружена в полутьму, лишь слабый свет аварийных ламп пробивался из-под двери, рисуя на полу длинную полосу. Где-то далеко в вентиляционной шахте мерно гудел вентилятор, нагнетая спертый, пропитанный химией воздух. Стук повторился, еще более громкий. — Подъем! — донесся из-за двери голос Кэтрин, резкий и нетерпеливый. — Если ты думаешь, что вчера было самое ужасное, то послушай, что я скажу тебе сегодня! — в её голосе явственно звучали нотки сарказма и какой-то странной тревоги, граничащей с паникой. «Придется вставать», — с неохотой подумала Мэл, чувствуя, как тяжесть приковывает ее к постели, каждое движение дается с трудом. Она с трудом выбралась из-под одеяла — не обычного пледа, как у других, а настоящего, толстого и теплого одеяла, выданного ей по личной просьбе Авы Пейдж. У всех остальных были стандартные, тонкие покрывала, не спасавшие от холода, но у Мэл была своя «особенность» — вечная мерзлота, пробиравшая до костей, казалось, не зависела от температуры снаружи. Пальцы ног коснулись ледяного пола, и она на мгновение замерла, собираясь с мыслями, которые никак не желали выстраиваться в стройную цепочку. Она, пошатываясь, побрела к двери, ее босые ноги ступали по холодной плитке, оставляя на мгновение следы тепла. Провела ключ-картой. Датчик пискнул, на экране привычно загорелся зеленый свет, и дверь с мягким шипением отъехала в сторону. На пороге стояла Кэтрин. Она была уже одета в свою серую униформу, ее темные волосы были убраны в безупречный, тугой хвост, ни одна волосинка не выбивалась. На ее лице читалось беспокойство, но под глазами залегли темные круги, которых Мэл раньше не замечала. — Видок у тебя так себе, — безжалостно констатировала она, проходя в комнату без приглашения и бесцеремонно усаживаясь в единственное кресло с облезлой обивкой, стоящее недалеко от кровати. Кресло жалобно скрипнуло под ее весом. Кэтрин была высокой и худощавой девушкой, с телом балерины, что выглядело особенно несправедливо, учитывая, что она ела за троих, но еда словно проваливалась в бездонную пропасть. Её голубые, холодные, как лед, глаза оценивающе скользнули по Мэл, по ее помятому комбинезону и заплаканному, опухшему лицу. В них мелькнуло что-то похожее на жалость, но быстро спряталось за привычной маской отстраненности. Мэл, не говоря ни слова, плюхнулась обратно на кровать, обхватив голову руками, запустив пальцы в спутанные волосы. Одеяло сбилось в ком, и она машинально потянула его на себя, кутаясь, словно в кокон. — Так что ты хотела рассказать? — проворчала она, уткнувшись взглядом в свои колени, боясь поднять глаза. Кэтрин откинулась на спинку кресла, скрестив длинные ноги. Металлическая ножка кресла противно скрипнула по полу. Она помолчала, словно взвешивая слова, и заговорила тише, чем обычно: — Минхо. Его сегодня ночью перевели в медблок. Не в общую палату, а в изолированную, лабораторную. Ты ведь знаешь, что это значит? — она многозначительно выгнула тонкую темную бровь, давая понять, что вопрос риторический. Мэлани молча кивнула, не поднимая головы. Комок подкатил к горлу, перекрывая дыхание. «Медблок. А не просто медпункт. А это значит лишь одно. Ему будут возвращать память». Она вдруг остро, почти физически ощутила, как время утекает сквозь пальцы. Минхо — с его острым умом, с его недоверчивым взглядом — если он вспомнит, он не простит. Он никогда не прощает. Кэтрин, словно уловив ее состояние, поджала губы. — Я заходила в лазарет под предлогом забрать анализы, — продолжила она, понижая голос до шепота. — У дверей лаборатории стояли двое охранников. Не обычных, а из личной гвардии Дженсона. Те, что с маркировкой на шее. — Она провела пальцем по собственной шее, показывая. — Они даже медперсонал не пускали без специального допуска. Я видела в окошко: Минхо лежит на каталке, подключенный к каким-то датчикам. Он был без сознания, но... бредил. Что-то повторял на корейском. Или то, что они считают корейским. — Ты смогла разобрать? — голос Мэл прозвучал хрипло, она прочистила горло. — Нет. Но выглядело это не так, как обычное восстановление. Они что-то вводили ему прямо в вену, через капельницу. Три флакона, один за другим. — Кэтрин поморщилась. — Я в лаборатории работаю, я знаю этикетки. Один из них — «Ретро-Актив». Стимулятор гиппокампа. Они не просто возвращают память, Мэл. Ускоряют процесс, даже если мозг сопротивляется. Мэл подняла голову. В глазах ее стояла такая тоска, что Кэтрин на мгновение отвела взгляд. — Зачем им это? — прошептала Мэл. — Зачем такая спешка с ним? Группа А только прибыла, они еще даже не прошли полную адаптацию... — Может, он что-то знает, — пожала плечами Кэтрин, но в ее тоне не было уверенности. — Или они хотят использовать его как показательный пример. Знаешь этих психологов: если сломать самого сильного, остальные подчинятся быстрее. Они замолчали. В комнате было слышно только гудение вентиляции и далекий, едва уловимый ритмичный звук, похожий на шаги патруля в коридоре. Не то чтобы они с Кэт были подругами. Но выбора у них не было. Они вместе росли в стенах ПОРОК’а, вместе работали, ели, мылись. Делали всё вместе. Это была не дружба, а скорее вынужденный симбиоз, способ выжить. У них даже не было общих тем для задушевных разговоров, общались лишь по рабочим моментам и обменивались сплетнями, но между ними существовала незримая связь — они могли положиться друг на друга в критической ситуации, рассказать что-то сокровенное, не боясь быть осмеянными, прикрыть в случае чего. Да и в целом они были совершенно разные, их взгляды на многое кардинально расходились. Но их связывало одно: обе они помогали ПОРОК’у не по своей воле. Кэтрин делала это ради лекарства от вируса, который мог погубить ее в любой момент, а Мэл — ради брата. И теперь, когда Галли не стало, Мэлани здесь ничего не держало, и это Кэт тоже знала. Этот неозвученный факт висел в воздухе между ними тяжелым грузом, почти физически ощутимым. Стоило бы обговорить эту тему, наконец, но никто не осмеливался начинать этот опасный разговор. Хотя пора. Самое время. Кэт, словно прочитав её мысли, спросила прямее, подавшись вперед: — Мэл, дай угадаю, ты хочешь помочь им? — Она смотрела на собеседницу с нескрываемым интересом, но без осуждения, скорее с любопытством ученого, наблюдающего за реакцией подопытного. Мэлани медленно кивнула, закусив губу от стыда и неловкости до металлического привкуса крови. «Я не должна была впутывать тебя в это», — пронеслось у нее в голове, хотя она прекрасно понимала, что Кэтрин и так уже впутана — по самую шею, с первого дня их знакомства. Кэтрин вдруг наклонилась вперед и положила свою теплую, узкую ладонь ей на плечо, ободряюще сжав его. Пальцы у нее были длинные, с аккуратно подстриженными ногтями — она гордилась тем, что в лаборатории всегда работает в перчатках и не испортила руки реактивами. — Прости, — тихо прошептала Мэлани, все еще не решаясь поднять на нее глаза. Голос дрожал, и она ненавидела себя за эту дрожь. — Не извиняйся, — спокойно, даже твердо ответила Кэтрин. — Мы с тобой обе оказались в этом кланке по уши. И если выбираться, то только вместе. Она улыбнулась своей особой, успокаивающей улыбкой, которая, казалось, могла осветить даже самую мрачную, безысходную ситуацию. Эта улыбка всегда действовала на Мэл как бальзам на израненную душу. Сейчас в ней была еще и решимость, которую Мэл раньше не замечала. — Ладно, хватит лить воду, — Кэтрин снова стала серьезной, деловитой. Она убрала руку и выпрямилась, поправив хвост. — У тебя же есть хоть какой-то план? Или ты собираешься идти на рожон с криком «Свободу глейдерам!»? Честно говоря, плана не было. Лишь смутное, но несокрушимое желание действовать, разрывающее грудь изнутри. Однако если знать, от кого и чего именно спасать, шансов на удачу будет куда больше. «Коуфорд. Она, наверняка, поможет». Доктор Коуфорд, женщина с добрыми глазами и седыми волосами, собранными в тугой пучок, до всех этих фаз и испытаний была для них почти что матерью. Она тайком приносила им сладости, утешала, когда было страшно, сидела у постели, когда они болели. Она была одной из немногих, кто открыто выступал против методов ПОРОК’а, считая, что те слишком жестоки и бесчеловечны по отношению к подопытным. «Субъектам». Как же Мэл ненавидела это безликое, отвратительное слово, от которого каждый раз передергивало. — Коуфорд, — выдохнула Мэл, словно это имя было ключом. — Она знает распорядок, знает, где слабые места в охране. Она... она не одобряет того, что здесь происходит. Я слышала, как она спорила с Пейдж в прошлом месяце. Кричала даже. — Коуфорд — да, — кивнула Кэтрин, задумчиво постукивая пальцем по подлокотнику. — Но она под постоянным наблюдением. После того спора за ней приставили хвост. Если мы выйдем на нее напрямую, нас сдадут в ту же секунду. Нужно действовать аккуратно. — У меня есть способ, — Мэл наконец подняла голову. В глазах ее зажглась слабая искра, похожая на надежду. — У нее есть привычка. Каждый вечер, около десяти, она ходит в архивную секцию. Говорит, что проверяет старые записи, но на самом деле просто сидит там и пьет чай. Архив на первом уровне, там почти нет камер. Я могу пробраться туда и поговорить с ней. Кэтрин скептически изогнула бровь. — Ты и пробраться? — она окинула взглядом помятую фигуру подруги. — Ты сейчас выглядишь так, что тебя любой охранник за километр заметит. И потом, Дженсон будет искать тебя после вчерашнего. Он же не отпустит тебя просто так, ты ему нужна как живое напоминание о том, что бывает с теми, кто не слушается. — Мне плевать, — отрезала Мэл, и в ее голосе впервые за это утро прозвучала сталь. — Пусть ищет. Я скажу, что мне нужно было отойти. Или что я не спала всю ночь и пошла за успокоительным. Он поверит или нет — не важно. Я должна это сделать. — Должна, — эхом повторила Кэтрин, и вдруг ее лицо исказила гримаса — то ли боли, то ли досады. Она отвела взгляд в сторону, к стене, где на голой полке стояла единственная личная вещь Мэл — старая, потрепанная фотография, на которой два ребенка, мальчик и девочка, с размытыми от времени чертами лица, обнимались на фоне чего-то зеленого. — Ты ведь понимаешь, что я не смогу пойти с вами? — тихо, почти шепотом, вывела её из раздумий Кэтрин, и в ее голосе впервые проскользнула горечь. Мэл на мгновение растерялась, затем с горечью осознала свою забывчивость. Она совсем вылетело из головы. Кэтрин помогала ПОРОК’у не из-за абстрактных высших благ или спасения человечества, а потому что ей самой, ее собственному телу, было необходимо это лекарство. У нее не было врожденного иммунитета. В отличие от Мэл. Каждый день Кэт проходила унизительные проверки — анализ крови, забор тканей, сканирование, каждый день она жила в страхе увидеть роковую красную метку на своем медбраслете. Каждое утро она вставала с одной мыслью: не сегодня, только не сегодня. — Тебе... тебе не стоит в этом участвовать, — тихо, глядя в пол, сказала Мэлани. Ей было мучительно больно произносить эти слова. — Никто не знает, что с тобой будет, если Дженсон или сама Пейдж догадаются о твоём предательстве. — Она подняла на Кэт полный отчаяния взгляд. — В лучшем случае, тебя пустят на опыты, будут сравнивать твои мозги с мозгом иммунов, ковыряться в твоей ДНК, резать заживо... — Мэл сглотнула комок в горле, представив эту картину. — В худшем... тебя вышвырнут за главные ворота. К зараженным. Без шансов. Просто выкинут, как мусор. — Я знаю, — твёрдо, без тени сомнения, ответила Кэтрин. Её голубые глаза были чистыми и решительными, в них не было страха. — Но я здесь одна. А иммунов — больше двух десятков, и это только в этой партии. Они не виноваты, что родились такими. Их используют, как скот. Раз я не могу помочь создать это чертово лекарство, я хотя бы должна дать шанс на выживание тем, кто может это сделать. Они... они ведь могут продлить род человеческий. Или хотя бы попытаться. Она замолчала, и в этой тишине Мэл вдруг услышала то, что не замечала раньше: дыхание Кэтрин было неровным, прерывистым. Она присмотрелась — на шее подруги, у самого ворота, виднелся свежий синяк, похожий на след от укола. — Что это? — спросила Мэл, кивнув на шею. Кэтрин машинально прижала ладонь к вороту, поправляя ткань. — Ничего. Очередная проба. Вчера вечером. — Она поморщилась. — Новый состав. Сказали, что этот может дать долгосрочную ремиссию. Если подействует. — А если нет? — в голосе Мэл прозвучала тревога. — Если нет, то через три дня у меня начнется лихорадка, а через неделю... — Кэтрин не закончила. Она поджала губы и резко встала с кресла, отчего то жалобно скрипнуло. — Поэтому, видишь ли, у меня нет времени ждать. Либо они найдут способ за неделю, либо я превращусь в одного из тех, кто бродит снаружи. И я не хочу умирать, зная, что могла хоть что-то сделать. — Но как? — Мэл тоже встала, чувствуя, как ноги становятся ватными. — Даже если я выведу иммунов, что потом? Куда мы пойдем? За стенами — пустошь и вирус. — Кэт... — Мэл шагнула к ней, протягивая руку, но Кэтрин отступила на шаг. — Не надо, — сказала она резче, чем, вероятно, хотела. — Не надо меня жалеть. Лучше скажи, что ты будешь делать с Минхо. Потому что если они вернут ему память, он может все испортить. Или, наоборот, стать самым ценным союзником. Я не знаю. Но медлить нельзя. Мэл замерла, глядя на контейнер в своих руках, потом перевела взгляд на Кэтрин. В голове крутились обрывки мыслей, планов, догадок. Нужно было собрать их воедино, но мозг отказывался работать, все еще затуманенный слезами и бессонницей. — Минхо, — повторила она, словно пробуя имя на вкус. — Если они вернут ему память... он вспомнит все. Включая меня. Включая то, что я сделала. — А что ты сделала? — Кэтрин посмотрела на нее с любопытством, но без осуждения. — Я не знаю, — честно призналась Мэл. — Я не помню. Пейдж сказала, что я помогала стирать память. Что я была с ними, в лаборатории, когда их первый раз обрабатывали. Но я... у меня в голове провал. Пустота. Я помню только, как проснулась в этой комнате три года назад и мне сказали, что мой брат в Лабиринте и если я буду послушной, он выживет. — И ты поверила. — У меня не было выбора, — голос Мэл сорвался на шепот. — Ты же знаешь, что такое ПОРОК. Они дают тебе иллюзию выбора, а на самом деле... — Я знаю, — перебила Кэтрин. Мэл перевела взгляд на фотографию на полке. Двое детей, мальчик и девочка, с размытыми лицами. Ее и Галли. Другой мир, другая жизнь. — Я сделаю это, — прошептала она в пустоту. — Клянусь. За стеной послышались шаги — тяжелые, размеренные. Патруль. Мэл замерла, прислушиваясь. Шаги прошли мимо, стихли в конце коридора. Где-то вдалеке лязгнула металлическая дверь. Она опустилась на кровать. Часы на стене показывали половину седьмого утра. В этот момент, словно злой рок, дверь с шипением открылась. В комнату, не спрашивая разрешения, не постучав, вошёл Дженсон. Его взгляд сразу же нашёл Мэл, и на его лице расплылось знакомое, ехидное выражение, от которого у Мэл внутри всё переворачивалось. Он остановился на пороге, занимая собой весь проём — широкоплечий, с вечно полурасстёгнутой кожаной курткой, из-под которой выглядывал воротник униформы. Седая щетина на щеках, глубокие морщины вокруг рта, но глаза — живые, насмешливые, хищные. От него пахло табаком, потом и чем-то сладковато-приторным — той самой химией, которой пропитаны лаборатории. Мэл всегда казалось, что этот запах въелся в его кожу намертво, как часть наказания. — Мэлани, — с сладковатой, ядовитой учтивостью обратился он, нарочно растягивая имя, чтобы каждым слогом подчеркнуть: он здесь главный, его приказы не обсуждаются. Голос у него был низкий, с хрипотцой, и когда он говорил, казалось, что в горле у него перекатываются мелкие камешки. Его глаза на миг скользнули по Кэтрин, но он тут же отвёл взгляд, словно та была пустым местом. — Там доктор Флоренс зовёт тебя. В основной медицинский блок. Немедленно. Он даже не спросил, занята ли она, хочет ли идти. Просто поставил перед фактом, и от этого спокойного, хозяйского тона у Мэл свело живот. Она почувствовала, как ладони мгновенно стали влажными, а сердце забилось где-то в горле, мешая дышать. — Это ещё зачем? — резко, вступилась Кэтрин, вскакивая с кресла и загораживая Мэл собой. Она была выше Дженсона почти на голову, и сейчас, выпрямившись во весь рост, сжав кулаки, она напоминала натянутую струну, готовую лопнуть. В её голубых глазах полыхал холодный гнев, которого Мэл никогда раньше не видела. — Она не дежурит сегодня. У неё нет допуска в медицинский блок без служебной необходимости. Вы не имеете права просто так... — Мисс Рейнольдс, — перебил её Дженсон, и в его голосе не было ни капли раздражения — только та же сладкая, вязкая учтивость, от которой мурашки бежали по коже. Он медленно, очень медленно перевёл на неё взгляд, и в этом взгляде было что-то такое, от чего Кэтрин, не сдержавшись, сделала полшага назад. — Я не отдаю вам приказов. Я передаю распоряжение доктора. Если у вас есть вопросы, вы можете обсудить их лично с доктором Флоренс. Или с канцлером Пейдж. — Он сделал паузу, и уголки его губ поползли вверх, обнажая ровные, слишком белые зубы. — Хотя, полагаю, вы предпочтёте не беспокоить канцлера по таким пустякам. Кэтрин замерла, побелев. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но Дженсон уже отвернулся от неё, снова обращая всё внимание на Мэл. Он сделал шаг в комнату, и пространство вокруг него словно сжалось, стало тесным, душным. — Пойдёшь и спросишь сама, — повторил он, теперь глядя прямо на Мэл. — Попросил помочь, вроде как. Капельницу кому-то поставить. Ассистентка ему понадобилась. — Он наклонил голову к плечу, рассматривая её с тем же любопытством, с каким, наверное, рассматривают жука, прежде чем оторвать ему крылья. — Ты же не откажешь, Мэлани? В конце концов, это твоя... работа. Быть полезной. Его глаза снова скользнули по её лицу — по спутанным волосам, по опухшим от слёз векам, по бледным, искусанным губам — и он с нескрываемым удовольствием наблюдал, как смесь страха, отвращения и паники сменяет друг друга в её глазах. Он смаковал это. Каждую секунду. Каждую дрожь её ресниц. Каждый прерывистый вздох, который она пыталась скрыть. Кэт стояла, сжав губы в тонкую нитку, и в её глазах плескалось такое отчаяние, что у Мэл защемило сердце. «Не сейчас, — сказала она взглядом, надеясь, что подруга поймёт. — Не показывай. Не дай ему ничего заподозрить». И, кажется, Кэтрин поняла — чуть заметно кивнула, разжала кулаки, сделала шаг назад, снова становясь той самой холодной, отстранённой Кэт, которую все знали. Мэлани стиснула зубы до хруста, чувствуя, как желваки заходили ходуном. Она медленно, очень медленно, чтобы не выдать дрожь в руках, кивнула Кэтрин, пытаясь вложить в этот короткий жест всё, что нельзя было сказать вслух: «Не переживай, я справлюсь. Он всё равно ещё не помнит. Да и подвернулся шанс переговорить с Коуфорд. Главное — застать её». Она надеялась, что подруга прочитает эти мысли, потому что повторить вслух не было никакой возможности — Дженсон стоял в двух шагах, и каждое её слово, каждый вздох, казалось, были под колпаком. Она встала с кровати, и комната качнулась перед глазами. На секунду показалось, что сейчас упадёт — ноги отказывались держать, в ушах зашумело. Но она уцепилась за край тумбочки, сделала глубокий вдох и заставила себя выпрямиться. На ощупь, почти не глядя, нашла на стуле свою серую кофту на молнии — в коридорах и медблоке всегда были ледяные сквозняки, пробирающие до костей. Пальцы дрожали, когда она застёгивала молнию, и она дважды промахнулась, прежде чем та наконец поддалась. — Вот и умница, — тихо, почти ласково произнёс Дженсон, и в этом «ласково» было что-то такое, от чего кровь стыла в жилах. Он посторонился, пропуская её к двери, но прежде чем она успела шагнуть, его рука легла ей на плечо — тяжёлая, влажная, с длинными пальцами, которые на мгновение сжались, впиваясь в ключицу. — Только не задерживайся, Мэлани. Доктор Флоренс не любит, когда заставляют себя ждать. А у нас сегодня много работы. Очень много. Он почти мурлыкал эти слова, и от этого мурлыканья Мэл захотелось вырваться, бежать, кричать. Но она не могла. Она только кивнула, не оборачиваясь, чувствуя на затылке его липкий, прожигающий взгляд. — Я пойду, — сказала она, и голос прозвучал чужим, далёким, словно принадлежал не ей.***
Белые, стерильные, бездушные стены коридора давили на неё, как всегда, — но сегодня этот давящий груз казался невыносимо тяжёлым. Кафельные панели, выложенные ровными рядами, отражали тусклый люминесцентный свет, создавая иллюзию бесконечного пространства, которое с каждым шагом сжималось вокруг. Бесконечные строки бегущего текста на информационных панелях сменяли одна другую с равнодушной методичностью, мерцающие лампочки гаджетов и немигающие глазки камер наблюдения впивались в спину, напоминая о годах, проведённых в лжи и рабстве. Каждый шаг отдавался глухим эхом, и это эхо отзывалось где-то глубоко в груди, в том месте, где она давно похоронила надежду когда-либо вырваться отсюда навсегда. Она остановилась перед массивной дверью из матового металла, на которой была выбита надпись: «Лаборатория №3. Посторонним вход воспрещен». Красные буквы горели в полумраке, словно написанные кровью, — и эта алая подсветка пульсировала в такт её участившемуся пульсу. Мэл замерла на мгновение, прижав ладонь к холодной поверхности, и почувствовала, как мелкий предательский мандраж пробежал по рукам, спустился к коленям, заставив их дрожать. Она попыталась сделать глубокий вдох, но воздух словно стал гуще, тяжелее, не желая наполнять лёгкие. Собрав остатки самообладания, она приложила магнитную карту к считывателю — электронный замок коротко пискнул, и дверь с едва слышным шипением отошла в сторону. - Здравствуйте, - сразу бросила девушка. Внутри лаборатории воздух был насыщен до плотности: стойкий запах антисептика смешивался с резкими спиртовыми нотами и холодным озоном, исходящим от работающей аппаратуры. Здесь пахло болезнью и страхом — тем особенным, въедливым запахом, который пропитывает стерильные халаты, простыни и даже, кажется, сам бетон стен. Центрифуги мерно гудели, создавая монотонный фон, а на длинных столах вдоль стен громоздились стеллажи с пробирками, колбами и мониторами, на которых прыгали разноцветные графики. — Мисс Эванс, вы уже здесь? — раздался безразличный, скрипучий голос доктора Флоренса из-за спинки высокого монитора. Нет, блин, это мой призрак с тобой разговаривает. Тупой вопрос, — с раздражением подумала она, чувствуя, как спазм сжимает горло. Мысль о том, что сейчас она увидит его — того, кто стал причиной её бессонных ночей и чьё лицо преследовало её во снах, — заставила сердце биться где-то у горла. В висках застучало, и она заставила себя сделать ещё один вдох. — Да, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Что мне нужно делать? — А, отлично. Я как раз ухожу, — профессор Флоренс вышел из-за стеллажа, и его фигура, худая и сутулая, с резкими движениями, напомнила ей старую цаплю. Толстые очки сидели на его длинном носу криво, увеличивая и без того блеклые глаза. При его движении пробирки в руках жалобно звякнули друг о друга. — Вам нужно поставить капельницу субъекту А-7. Препарат уже подготовлен на столике. Дозировка стандартная, никаких отклонений. Потом вас заменит доктор Коуфорд, она скоро подойдёт. Он говорил так, будто речь шла о смене батарейки в пульте, и Мэл с трудом сдерживала желание вцепиться ему в воротник и вытрясти из него хоть каплю человеческого отношения. Но она лишь кивнула, сжав губы. — Всё понятно, — выдавила она. Доктор Флоренс, даже не взглянув на неё, направился к выходу, его белый халат зашелестел по кафелю, и через несколько секунд дверь закрылась за ним с тем же равнодушным шипением. Тишина, оставшаяся после его ухода, стала оглушительной. Даже гул центрифуг теперь казался далёким и приглушённым. Мэл осталась одна в этом стерильном царстве со своим главным кошмаром последних дней. Она перевела взгляд на белую медицинскую ширму, стоявшую в углу лаборатории, — тонкая ткань отделяла её от койки, на которой лежал он. Ноги словно налились свинцом, но она заставила себя сделать шаг, затем другой, обходя стол с подготовленным препаратом. Она медленно, будто во сне, заглянула за ширму, и в следующее мгновение её сердце сделало болезненный, замирающий переворот, а потом рухнуло куда-то вниз, в пустоту. Минхо лежал на койке, пристёгнутый мягкими ремнями за запястья и щиколотки — мера предосторожности, как объясняли в инструкции. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, губы потрескались, но когда он повернул голову и направил на неё свой взгляд, в нём всё ещё читалась та самая несгибаемая воля, которая когда-то заставляла их идти вперёд даже тогда, когда надежды не оставалось. Его тёмные глаза лихорадочно блестели в тусклом свете лаборатории, в них застыл вопрос, смешанный с осторожным недоверием. — Что… что со мной будут делать? — спросил он, и в его голосе, хриплом от долгого молчания, слышалась попытка сохранить достоинство. Он внимательно изучал её лицо, словно пытаясь найти в нём что-то знакомое, зацепиться за деталь, которая вернула бы ему ощущение контроля. Лёгкие сжало так, что дышать стало нечем. Как бы не придушить его здесь и сейчас, — пронеслось в голове. Он убил Галли. Хотя… какой в этом смысл? У него не было выбора. Он был инструментом в их руках, так же, как и я. Такая же марионетка. Сейчас её задачей было поставить капельницу со специальной сывороткой, которая должна была вернуть ему выборочные воспоминания, связанные только с ПОРОКом. Жаль, что возвращали не всю память, а лишь ту, что была выгодна тем, кто держал их в клетке. Она заставила себя успокоиться, сделала ещё один глубокий вдох и постаралась убрать из голоса все лишние эмоции. — Не переживай, всё будет хорошо, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и успокаивающе, почти ласково. Она подошла к столику, взяла бутыль с прозрачной жидкостью, проверила этикетку — состав, номер партии, дату — всё было на месте. Пальцы слегка дрожали, когда она закрепляла бутыль на металлической стойке, расправляя длинную прозрачную трубку. — А для чего она? — с слабым, но живым интересом спросил Минхо, разглядывая бутыль. В его глазах читалось любопытство, смешанное с опаской, как у зверька, попавшего в капкан, но ещё не сдавшегося. Он приподнял голову, насколько позволяли ремни, и попытался рассмотреть, что она делает. — Ничего страшного, — ответила Мэл, подходя к койке и ставя стойку рядом с изголовьем. — Тебе просто… вернут часть памяти. Ту, что смогут. Она будет приходить обрывками, как сны. Постарайся расслабиться и заснуть. Она взяла его руку — он не сопротивлялся, лишь наблюдал за её движениями с настороженным интересом. Кожа его была тёплой, пальцы длинными, с мозолями на ладонях — следы той жизни, которую он вёл до того, как оказался здесь. Она обработала сгиб локтя спиртовой салфеткой, и Минхо чуть заметно поморщился от холода. Затем, стараясь не выдать дрожи, она взяла катетер, закрепила его на вене и подключила трубку. Препарат тут же начал капать, прозрачные капли размеренно падали в расширительную камеру. — А уже всё? — он слабо улыбнулся, и на мгновение в его глазах мелькнула тень того самого, старого Минхо — дерзкого и самоуверенного, того, кто вёл их через Лабиринт и никогда не сдавался. — Я даже не заметил. Ты тут будешь сидеть? Она на мгновение замерла, глядя на его улыбку, и что-то болезнно кольнуло в груди. Как он может улыбаться сейчас, привязанный к койке, с иглой в вене? — Да, — ответила она, отводя взгляд и поправляя простыню. — Людям не всегда… нравятся их воспоминания. Нужно контролировать процесс. Так что, если ты не против, я посижу здесь рядом. — Не самое романтичное место для свидания, конечно, — он попытался пошутить, но его голос дрогнул от слабости, губы искривились в подобии усмешки, которая не коснулась глаз. — Но всё же… как тебя зовут? Девушка тихонько, с нервным подергиванием, хихикнула. Парень прав, он лежит под капельницей с сывороткой от амнезии и пытается флиртовать с медсестрой. Настоящий боец, черт бы его побрал. Но она не могла сказать ему своего имени. Не сейчас. Не таким образом. Если он узнает, кто она, если память вернётся слишком быстро… она не была готова к этому разговору. — Отдыхай, — мягко сказала она, обходя вопрос. — Тебе нужно набраться сил. К счастью, препарат начал действовать быстрее, чем она ожидала. Веки Минхо стали тяжелыми, он пару раз моргнул, пытаясь бороться со сном, но мышцы расслаблялись одна за другой, и вскоре его дыхание стало ровным и глубоким. Черты лица разгладились, исчезло напряжение, которое держало его всё это время, и он провалился в забытье, как в тёмную, бездонную воду. Мэл опустилась на стул у койки, выдохнула, и только сейчас заметила, что всё это время почти не дышала. Она смотрела на его лицо, спокойное во сне, и пыталась разобраться в том хаосе чувств, который бушевал внутри. Гнев, боль, сострадание, желание защитить — всё смешалось в один клубок, который невозможно было распутать. Её покой длился недолго. Минут через десять лицо Минхо вдруг исказилось гримасой боли. Брови сошлись к переносице, губы сжались, он застонал — глухо, протяжно, словно пытаясь вытолкнуть из себя что-то, что душило его изнутри. Его пальцы вцепились в простыню, побелели костяшки, и он дёрнулся в ремнях, заставив капельницу звякнуть. Мэл подалась вперёд, схватив его за плечо, чтобы он не дёрнулся слишком сильно. — Тихо, тихо, — прошептала она, но он её не слышал. И первая же фраза, вырвавшаяся из его спутанного сознания, вонзилась ей в сердце как отточенный клинок: — Чтоб тебя, Мэл… Её рука замерла на его плече. Она застыла, глядя на его искажённое лицо, и в ушах зашумело. Он произнёс её имя с такой ненавистью, с такой болью, что у неё перехватило дыхание. Это имя, которое она так старательно скрывала, прозвучало в пустой лаборатории как приговор. Что же они тебе внушили? Что ты обо мне помнишь? Она медленно убрала руку, сжала пальцы в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Ей хотелось закричать, разбить что-нибудь, выбежать вон, но она осталась сидеть, глядя на его мучения, и ничего не могла с этим сделать. Минхо продолжал что-то бормотать во сне, отдельные слова тонули в невнятном шепоте, и только одно имя повторялось снова и снова, как заевшая пластинка. Мэл сидела неподвижно, сжавшись в комок на жёстком стуле, и смотрела, как препарат капля за каплей втекает в его вены, возвращая ему память, которая, возможно, навсегда разделит их. Вот расширенная и детализированная версия текста с сохранением сюжета, стиля и POV Минхо. POV: Минхо (Воспоминание) Я стою у глухой стены в подсобке — тесной комнатушке, пропахшей пылью, старым железом и машинным маслом. В правой руке — самодельная записка, её край уже промок от пота ладоней. Смотрю на часы на запястье: прошло уже десять минут, как я здесь. Ну почему она вечно опаздывает? Я нервно постукиваю носком кроссовка по бетонному полу, прокручивая в голове всё, что хочу ей сказать. Но стоит знакомому силуэту появиться в конце длинного коридора — и все слова вылетают из головы. Она бежит. Её русые волосы разлетаются в стороны, щёки раскраснелись от быстрого бега, глаза горят тем самым огнём, от которого у меня внутри всё переворачивается. Она подбегает, запыхавшаяся, и, не говоря ни слова, встаёт на цыпочки. Её губы прикасаются к моим в кратком, стремительном поцелуе — и этого достаточно, чтобы внутри меня пробудилась целая буря тёплых, давно забытых чувств. Она — единственная, к кому я отношусь без своей привычной колючей иронии, без глупых шуток, без этой вечной брони, которую я ношу перед другими. — Мэл, куда мы? — шепчу я и чувствую, как по лицу расплывается глупая, счастливая улыбка. От неё даже щемит в груди, но я ничего не могу с собой поделать. Она молчит. Только хитро улыбается, берёт меня за руку и тянет за собой в полумрак кладовки. Я слышу, как за нами тихо щёлкает дверь. Сердце стучит где-то в горле. Кажется, я догадываюсь, зачем она меня сюда позвала. — Я соскучилась, — тихо говорит она, и её пальцы вцепляются в ворот моей футболки, притягивая меня ближе. А я что? Я не против. Мои руки сами находят её талию — тонкую, гибкую, такую знакомую. Я поддаюсь вперёд, чувствуя, как её тело прижимается к моему, как наши дыхания сливаются в одно. Мне нравится, когда она берёт инициативу. Ей всего четырнадцать с половиной, а мне шестнадцать. Она прекрасно понимает, к чему всё это может привести, но в её глазах нет ни страха, ни сомнений. Только доверие. Полное, безоговорочное доверие. Наши губы снова встречаются. Её губы, как всегда, имеют лёгкий привкус кофе — она, наверняка, только что пила его, разглядывая очередной чертёж лабиринта. Сначала поцелуй нежный, осторожный, почти невесомый. Но мне быстро наскучивает такая медлительность. Я прижимаю её к холодной металлической стене, и поцелуй становится страстным, требовательным, полным того нетерпения, что копилось все эти недели разлук и коротких встреч. Я подхватываю её за бёдра, поднимая, и она инстинктивно обвивает меня ногами, прижимаясь ещё крепче. Её пальцы запутываются в моих волосах, она массирует кожу головы, и от этого по спине бегут мурашки, а где-то в животе разгорается тугой горячий узел. Сейчас всё, чего я хочу — это не отпускать её. Чувствовать её дыхание на своей коже, слышать, как бьётся её сердце в унисон с моим. Потом поцелуй снова становится нежным, медленным, полным тех слов, которые мы никогда не произносим вслух. Мы отрываемся друг от друга, тяжело дыша, соприкасаясь лбами. И тихо, счастливо посмеиваемся. В этом смехе — всё. И облегчение, и радость, и то необъяснимое тепло, которое она зажигает во мне каждый раз. (Воспоминание сменяется другим) Я лежу, устроившись головой на её коленях. В комнате тихо и уютно — только тикают старые часы на стене да иногда скрипит под ветром оконная рама. За окном — густая темнота, лишь редкие оранжевые огни где-то далеко. Она одной рукой перебирает мои волосы, мягко, почти невесомо, а другой листает какую-то книгу с потрёпанными страницами. Я смотрю в потолок и чувствую, как внутри поднимается непрошеная, липкая грусть. — Как ты думаешь, я выберусь из лабиринта? — спрашиваю я, и голос звучит глуше, чем хотелось бы. Она на мгновение замирает. Её пальцы останавливаются в моих волосах. Затем она тихо закрывает книгу и кладёт её на подлокотник кресла. — Конечно, выберешься, — говорит она, и я слышу, как тяжело ей даются эти слова. Как будто она выдавливает их из себя, через силу. — Ты не просто сможешь, ты должен выбраться оттуда. Я буду ждать тебя. Всегда. Она улыбается, но я вижу всё. Как ей больно. Как она изо всех сил давит желание расплакаться здесь и сейчас, как дрожат уголки её губ, как в глазах застывает отчаянная, щемящая нежность. Я не выдерживаю её взгляда и отвожу глаза. — Почему Ньюта отправляют на испытание? — спрашиваю я, поджимая губы. В голосе прорезается глухая, бессильная злоба. — Он ведь не иммун. Ему там не выжить. Это же верная смерть. Она опускает глаза, и в них появляется та же ярость, что клокочет во мне. Та же беспомощность перед системой, которую мы не можем изменить. — Не знаю, — честно признаётся она, и в её голосе звучит такая же бессильная злоба. — Но мы что-нибудь придумаем. Мы всегда придумываем. Она сжимает мою руку. Крепко, до боли. И я почему-то верю ей. --- (Ещё одно воспоминание, последнее перед стиранием) Её лицо в моих ладонях. Она плачет. Сильно, беззвучно — всё её тело сотрясают рыдания, крупная дрожь проходит от плеч до самых пальцев. Слёзы катятся по щекам, падают на мои руки, горячие и тяжёлые. Мне тоже хочется разрыдаться. Завыть в голос, как раненому зверю. Но я не могу. Я должен быть сильным для неё. Должен вселить в неё надежду одним своим видом, но, кажется, у меня получается ужасно. — Не плачь, — шепчу я, стирая большие горячие капли с её щёк большими пальцами. Голос ломается, но я держусь. — Я вернусь. Я всегда возвращаюсь. И ты поможешь мне всё вспомнить. Я обещаю. Я искренне, до мозга костей, до последней клетки своего тела верил в эти слова. Верил, что память — это не просто электрические импульсы в мозгу, что её нельзя стереть, как надоевшую запись. Верил, что она каким-то чудом останется во мне. Она окидывает моё лицо жаждущим, запоминающим взглядом — будто пытается впитать каждую черту, каждую родинку, каждый изгиб. И это заставляет её зарыдать с новой, удвоенной силой. — Чтоб тебя, Мэл... — вырывается сквозь слёзы, почти беззвучно. — Не переживай... мы всё вспомним. Всё обязательно вспомним. Я снова утираю её слёзы, прижимаю к себе, чувствуя, как бешено бьётся её сердце. Тук-тук-тук-тук. Как считанные секунды до конца. Машинный голос из динамиков хрипло объявляет: — Субъекты группы А-7, пройти к сектору стирания. Я целую её в лоб. Чувствую, как её тело напрягается в моих объятиях — раз, второй, третий. Она хватает меня за рукав, не хочет отпускать. Но я мягко отстраняюсь. Смотрю на неё в последний раз. Всматриваюсь в её лицо так же жадно, как она только что всматривалась в моё. И выхожу за дверь. Не оглядываясь. Потому что если я оглянусь — я не смогу уйти. Это последнее, что я помню. Её заплаканное лицо. Её пальцы, разжимающиеся на моём рукаве. И гулкую тишину коридора, ведущую в никуда. «Скорее бы пришла Коуфорд. Умоляю», - мысленно молилась она, сжимаясь на жестком пластиковом стуле у койки Минхо. Её пальцы побелели, впиваясь в собственные колени через тонкую ткань штанов. Ногти оставляли на ладонях полумесяцы - она не замечала боли. Лаборатория тонула в болезненно-белом свете люминесцентных ламп, которые то и дело мерцали, заставляя тени на стенах подрагивать, будто живые. Воздух здесь был тяжёлым, спертым, пропитанным дезинфекцией, этанолом и чем-то ещё сладковато-тошнотворным - возможно, тем самым составом, которым промывают раны после операций, о которых никто не говорит вслух. Где-то в углу монотонно гудел старый холодильник для образцов, и этот звук смешивался с мерным пиканьем кардиомонитора. Минхо метался на койке. Серое больничное бельё сбилось под ним, простыня наполовину сползла на пол. Его лицо, покрытое капельками пота, искажалось от боли даже во сне - брови сдвинуты, губы сжаты в тонкую линию, иногда он дёргал головой, будто кого-то отгонял. Он стонал - глухо, надрывно, откуда-то из самой глубины груди. Время от времени он вздрагивал всем телом, и его пальцы судорожно сжимали край простыни, комкая ткань. Один раз он выкрикнул чьё-то имя - Мэл не разобрала чьё, но сердце пропустило удар. Мэл не сводила с него глаз. В груди всё сжалось в тугой, болезненный узел, который мешал дышать. Она помнила его другим - насмешливым, быстрым, с острым языком и вечно растрёпанными волосами. А теперь он лежал здесь, бледный, как бумага, с тёмными кругами под глазами и капельницей, входящей в вену на левой руке. Прозрачная жидкость медленно, капля за каплей, втекала в его тело, но, казалось, не приносила облегчения. Она протянула руку и осторожно коснулась его пальцев - холодных, почти ледяных. Минхо не отреагировал. Только снова застонал, и этот звук разрывал её изнутри. И словно в ответ на её молитвы, дверь в лабораторию тихо открылась - почти беззвучно, лишь едва уловимо скрипнули петли, да щёлкнул магнитный замок. На пороге появилась знакомая фигура в белом халате, из-под которого виднелся край тёмно-синего свитера с вытертыми манжетами. Доктор Коуфорд вошла мягко, будто стараясь не спугнуть чью-то надежду. Её резиновые подошвы бесшумно ступали по плитке. - Прости, дорогая, меня задержали, - тихо сказала она, и в её голосе слышалась искренняя вина. - Совещание у руководства. Ты же знаешь, как они любят тянуть резину. Её доброе, морщинистое лицо выглядело измождённым: под глазами залегли глубокие тени, уголки губ опустились, а седые волосы, обычно аккуратно собранные в пучок, выбивались из причёски тонкими серебряными прядями, падая на лоб. Она выглядела старше, чем была на самом деле. Наверное, на десять лет. - Как... как ты? - спросила Коуфорд, но тут же замолчала, заметив заплаканные глаза Мэл. Красные, опухшие веки. Дорожки от слёз, ещё не успевшие высохнуть на щеках, блестели в холодном свете ламп. Её взгляд упал на сжатые в кулаки руки Мэл: побелевшие костяшки, короткие ногти, впивающиеся в ладони до тех пор, пока кожа не натягивалась, как барабан. Доктор Коуфорд не нуждалась в ответе. Она всё поняла по одной этой картине. - О, девочка моя... - прошептала она, и её голос дрогнул. - Не плачь. Она широко раскрыла объятия - такие же тёплые, как много лет назад, когда Мэл была совсем ребёнком и впервые попала в этот бездушный комплекс. Тогда она боялась темноты и громких звуков, а Коуфорд убаюкивала её на ночь, рассказывая сказки, которых на самом деле не было. Мэл бросилась к ней, не думая, не сдерживаясь. Её тело само собой прижалось к груди Коуфорд, и она уткнулась лицом в мягкую ткань халата, вдыхая знакомый, успокаивающий запах лаванды и лекарств - смесь травяного мыла, йода и ещё чего-то неуловимого, домашнего. Может быть, старой бумаги. Может быть, ванили. Это был запах безопасности. Тепла. Запах, которого здесь, в ПОРОК'е, не существовало. И от этого становилось только больнее. Руки Коуфорд обвили её плечи - крепко, по-матерински. Одна ладонь легла на затылок, прижимая Мэл к себе, вторая - между лопаток, медленно гладя по позвоночнику. - Они... они никогда не простят меня. Да? - спросила Мэл, и её голос дрожал, срываясь на едва слышный шепот. Слова выходили комком, который приходилось проталкивать через сжатое горло. Она чувствовала, как к горлу подкатывает новый комок слёз. - Особенно он. - Она кивнула в сторону Минхо, который снова застонал во сне, выкрикнув: «Беги!» - громко, отчётливо, так что эхо ударилось о стены. Потом его голос снова упал до неразборчивого бормотания. Доктор Коуфорд медленно погладила её по волосам - длинными, размеренными движениями, от макушки к затылку, как делала когда-то, укладывая спать в комнате для персонала, куда посторонним вход был запрещён. Её пальцы путались в русых прядях, распутывая узлы, и это простое прикосновение было таким человеческим, таким настоящим среди всей этой лжи. - Может, и нет, - честно ответила Коуфорд. Её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась та же боль, которую она старалась скрыть. - Но он обязательно поймёт, что у тебя были причины. Они все поймут, рано или поздно. Он поймёт. - Она сделала паузу, и её рука замерла на затылке Мэл. - Дай им время. Иногда время - единственное лекарство, которое действительно работает. Мэл подняла голову, посмотрела в глаза женщине, которая заменила ей мать. В этих глазах - усталых, но всё ещё тёплых, с лучиками морщин по краям - она искала ответ на вопрос, который мучил её всё последнее время. И, кажется, нашла что-то вроде надежды. - Ты... ты поможешь им выбраться отсюда? - спросила Коуфорд, хотя уже знала ответ. Это был не вопрос. Это была проверка. Последняя, возможно. Она смотрела на Мэл с такой интенсивностью, что та почувствовала, как по спине пробежали мурашки. - Да, - твёрдо сказала Мэл, отстраняясь и вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Кожа на скулах горела, солёная влага стянула её, оставив неприятное ощущение липкости, будто лицо обмазали клеем. Она шмыгнула носом и выпрямилась, стараясь взять себя в руки. Позвоночник щёлкнул - слишком резко. - Прости, что втягиваю и тебя в это, но... - она запнулась, подбирая слова. Слова не шли. Пришлось выдавливать их через силу. - Можешь ли ты рассказать, в чём заключается вторая фаза? Мне надо понимать, от чего я их спасаю. Чтобы было чем доказать им правду, когда они узнают, кто я. Она произнесла это и сама испугалась того, как прозвучало последнее слово. Кто я. Предательница. Человек, который притворялся одним из них, а на самом деле работал на тех, кто их мучил. Доктор Коуфорд медленно оглянулась через плечо - сначала на дверь, потом на тёмные углы лаборатории, где среди штативов, пробирок и высоких шкафов с реактивами могли прятаться камеры. Её взгляд стал острым, профессиональным - она выискивала малейшие признаки слежки: красные огоньки, необычные тени, слишком гладкие участки стен. Убедившись, что они одни, она наклонилась ближе к Мэл, почти коснувшись губами её уха. Голос упал до едва слышного шёпота - тише, чем дыхание, тише, чем стук капельницы у койки Минхо. Только так можно было говорить о том, что могло стоить им обеим жизни. - Я не могу рассказать всё, это слишком опасно. - Её слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Каждая буква была нагружена риском. - Но знай одно: если ты не начнёшь действовать прямо сейчас, считай, они уже мертвы. Мэл почувствовала, как внутри всё оборвалось. Холодная волна страха прокатилась от груди до кончиков пальцев, заставив их онеметь. Сердце, которое и так колотилось как бешеное, пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой - где-то в горле, мешая дышать. - Тела погибших привозят каждую ночь в 24:00. В восточное крыло, сектор 6°F. - Коуфорд говорила отрывисто, чеканя каждое слово, как хирург, делающий разрез. - Я знаю, что там есть запасной выход, через старую вентиляционную шахту. Она не отмечена на схемах. Покажи это кому посчитаешь нужным. Она сжала руку Мэл с неожиданной для пожилой женщины силой - так, что захрустели суставы. Её глаза - серые, с лучиками морщин по краям - горели отчаянной решимостью. В них читалось то, что Мэл видела редко: настоящий, неподдельный гнев. Не на неё. На систему. - Но будь осторожна, - добавила Коуфорд, чуть ослабив хватку. - Та шахта ведёт в старую часть комплекса. Там нет камер, но есть датчики движения на первом уровне. Им нужно двадцать секунд, чтобы активировать тревогу. У тебя будет ровно девятнадцать. Мэл кивнула, стараясь запомнить каждое слово. Девятнадцать секунд. Датчики движения. Старая часть комплекса. Она повторяла это про себя, как мантру, вбивая в память, чтобы не забыть в самый ответственный момент. - И ещё... - Коуфорд ещё больше понизила голос, так что Мэл пришлось напрячь слух, почти прижаться ухом к её губам. Тёплое дыхание коснулось мочки уха. - Воспользуйся помощью парня из группы «B». Ариса. Он здесь целую неделю, из его группы никого не осталось. На секунду в глазах доктора мелькнула тень - то ли жалости, то ли отвращения к системе, которая уничтожила целую группу. Мэл знала, что группа «B» была отправлена в лабиринт на три месяца раньше остальных. И теперь от них не осталось никого. Лишь один выживший. - Он не верит в эту сказку про спасение, - продолжала Коуфорд. - Ты сможешь его убедить. Он умный, наблюдательный, но озлобленный. Не подходи к нему с пустыми руками - ему нужны факты, а не обещания. Но... будь осторожна. Она сделала паузу, и Мэл почувствовала, как пальцы Коуфорд дрогнули в её ладони. Этот микроскопический жест сказал больше, чем любые слова. - Если ты сразу скажешь ему правду о ПОРОК'е, и он узнает, что ты здесь работала... он тебя слушать не станет. - Доктор покачала головой, и тени под её глазами стали казаться ещё глубже. - Прикройся. Скажи, что ты из группы D - их всех уже вывезли, так что твоё враньё не раскроют. Группа D была ликвидирована как экспериментальная ещё год назад. Документы засекречены. Никто не проверит. Мэл кивала, впитывая каждое слово, как губка. Она чувствовала, как учащённо бьётся сердце - где-то в горле, мешая дышать. В голове уже начали выстраиваться схемы: где найти Ариса, как заговорить с ним, как не выдать себя. Как убедить человека, который потерял всех. - Арис - высокий, светловолосый, - добавила Коуфорд. - У него шрам на левой брови и привычка смотреть исподлобья. Он не доверяет никому, кто носит белую форму. Твоя одежда - не белая, это плюс. Но он почует ложь за версту. Поэтому не ври ему больше, чем необходимо. Скажи правду о выходе. Скажи правду о телах. А о себе - только то, что нужно для безопасности. Мэл сглотнула. Горло было сухим, как наждак. - Надеюсь, ты придумаешь, что делать дальше, и не наломаешь дров, - в голосе Коуфорд звучала неподдельная тревога. Она подняла свободную руку и мягко коснулась щеки Мэл, большим пальцем стирая ещё не высохшую слезинку. Кожа под её пальцами была горячей, воспалённой. - В случае неудачи... я не обещаю, что смогу тебя спасти. - Её голос дрогнул, и Мэл впервые услышала в нём страх. Не за себя - за неё. - Везде уши, везде стукачи. Дженсон только и ждёт, чтобы ты оступилась. Береги себя. Эти слова упали на плечи Мэл тяжёлым грузом. Она знала, что Коуфорд не преувеличивает. Каждая тень в этом коридоре могла оказаться агентом, каждая стена - иметь ухо. В ПОРОК'е не было случайных разговоров. Не было случайных встреч. - Спасибо, - прошептала Мэл, и её голос сорвался. Она снова прижалась к доктору, стиснув её в объятиях с такой силой, будто боялась, что та исчезнет. Она чувствовала тепло, исходящее от тела Коуфорд, слышала ровный, спокойный стук её сердца - единственный нормальный звук во всём этом безумии. - Спасибо за всё. За то, что была мне матерью. На секунду в лаборатории воцарилась тишина - только мерное пиканье приборов да тяжёлое дыхание Минхо, который снова сжимал и разжимал пальцы, будто пытался за что-то ухватиться во сне. - Иди теперь, - мягко сказала Коуфорд, отстраняясь. Её глаза блестели, но она держалась. Плечи расправлены, подбородок поднят - она была сильнее, чем казалась. - Вернись в комнату и подумай, как встретиться с Арисом. Скоро кончится ужин, коридоры будут пустыми. Надеюсь, найдёшь способ поговорить с ним и остаться незамеченной. Особенно для Дженсона. При одном упоминании этого имени Мэл передёрнуло, будто по коже прошёлся ледяной ветер. Она кивнула, ещё раз взглянула на Минхо - на его бледное, осунувшееся лицо, на впалые щёки, на тёмные круги под глазами, на капельницу, которая, казалось, высасывала из него последние силы - и, собрав всю волю в кулак, направилась к двери. Перед самым выходом она обернулась. Коуфорд уже стояла у койки Минхо, проверяя показания мониторов. Её профиль на фоне белой стены казался высеченным из камня - усталым, но непоколебимым. - Доктор Коуфорд? - окликнула Мэл. Та подняла голову. - Да, дорогая? - Почему вы рискуете? Ради меня? Ради них? Коуфорд помолчала. Потом медленно улыбнулась - той самой улыбкой, которая когда-то успокаивала Мэл по ночам. - Потому что кто-то должен, - просто сказала она. - А у тех, кто должен, уже нет голоса. Я буду голосом. Мэл вышла в коридор. --- Воздух за дверью был другим - холодным, стерильным, пахло дезинфекцией и чем-то металлическим. Вентиляция гудела где-то высоко под потолком, создавая низкий, почти ультразвуковой фон, от которого начинала болеть голова. Лампы мигали через равные промежутки - раз в три секунды, как она заметила. Три секунды света, полсекунды тьмы. Слёзы уже высохли, оставив после себя лишь стянутую, солёную кожу на щеках и неприятную сухость в глазах, будто внутрь насыпали песка. Мэл моргнула несколько раз, но легче не стало. Голова гудела от обрывков планов, расчётов, страхов и надежд, которые сталкивались друг с другом, как осколки разбитого зеркала, режущие пальцы. «Есть идея, как увидеться с Арисом, - думала Мэл, шагая по длинному коридору, освещённому тусклыми, мигающими лампами. Их свет падал на пол неровными пятнами, и тени тянулись за ней, как длинные пальцы. - Главное - тщательно продумать свою легенду. Группа D. Ликвидирована. Засекречена. Он не сможет это проверить. Но если он спросит детали? Если начнёт задавать вопросы о людях, которых я якобы знала?» Она потёрла виски. Мысли путались. - И не спалиться, - прошептала она себе под нос. Голос в пустом коридоре прозвучал чужеродно, гулко, и Мэл поёжилась. Она настолько погрузилась в свои мысли, что перестала замечать окружающее: ни собственные шаги, гулко отдающиеся от стен, ни отдалённый гул вентиляции, похожий на дыхание спящего зверя, ни запах старой краски и бетона, смешанный с чем-то сладковатым - возможно, чьими-то духами, оставшимися в воздухе часы назад. Она не заметила, как буквально нос к носу столкнулась с Дженсоном. Он стоял у поворота, прислонившись плечом к стене, и казалось, что он поджидал её именно здесь - в этом пустом, выморочном коридоре, где никто не ходил в этот час. Его руки были скрещены на груди, ноги скрещены в щиколотках - расслабленная, почти скучающая поза, которая была соткана из фальши. На его тонких губах играла довольная, почти хищная улыбка. Свет лампы падал на его лицо так, что один глаз оставался в тени, и это делало его похожим на ожившую маску. Он не произнёс ни слова. Просто смотрел на неё - долгим, наслаждающимся взглядом, как кот, который загнал мышь в угол и теперь не спешит убивать, потому что процесс доставляет больше удовольствия, чем результат. Его взгляд скользнул по её лицу - по красным глазам, по припухшим векам, по следам от слёз - и он едва заметно кивнул, будто говоря: «Да, я знаю. Я всё знаю. И мне нравится смотреть, как ты мучаешься». Он гордился собой. Он лично отправил её в лабораторию, зная, что она увидит там Минхо. Зная, что это сломает её. И теперь наслаждался результатом, как дегустатор, пробующий редкое вино. Мэл замерла, чувствуя, как по спине пробежал холодный пот. Волоски на руках встали дыбом. Она не знала, куда деть глаза - смотреть на него или в пол, где под ногами блестели полосы от ламп. Взгляд на пол казался безопаснее, но она боялась показать слабость. Дженсон медленно отлепился от стены - движение ленивое, грациозное, как у змеи, которая разворачивается перед броском. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один. Коридор был узким, и разминуться на этом пятачке можно было только вплотную. Он намеренно задел её плечом - жёстко, грубо, с расчётом. Плечо Дженсона было твёрдым, как камень, и удар пришёлся прямо в ключицу. Мэл качнулась, чуть не ударившись о стену, и инстинктивно выставила руку вперёд, чтобы сохранить равновесие. Ладонь упёрлась в холодный бетон. - Осторожнее, - тихо сказал Дженсон, не оборачиваясь. Его голос был сладким, как патока, но в нём сквозила такая же холодная жестокость, как в его взгляде. - В следующий раз можешь упасть. Он прошёл мимо, не оглядываясь. Его шаги гулко застучали по коридору, постепенно затихая. Щёлкнула где-то вдалеке дверь - и снова воцарилась тишина. Мэл стояла, прижавшись спиной к стене, и пыталась отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучала кровь. Она медленно сползла по стене вниз, села на корточки, обхватив колени руками. Плечо болело - там, куда пришёлся удар, наверняка останется синяк. «Он знает, - подумала она. - Он не может знать точно, но он догадывается. Или просто проверяет. Хочет, чтобы я сорвалась. Хочет, чтобы я сделала ошибку». Она закрыла глаза и глубоко вдохнула - раз, второй, третий. Запах бетона и дезинфекции заполнил лёгкие. - Ничего, - прошептала она, поднимаясь на ноги. Голос звучал хрипло, но твёрже, чем она ожидала. - Ничего. Я ещё покажу им всем. Особенно тебе, Дженсон. Она выпрямилась, отряхнула штаны и пошла дальше - медленно, но с каждым шагом увереннее. Спина прямая, взгляд перед собой. В комнате она прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Губы шевелились беззвучно, повторяя: «Девятнадцать секунд. Датчики движения. Восточное крыло, сектор 6°F. Арис. Группа D. Не спалиться». В голове снова всплыли слова Коуфорд: «Если ты не начнёшь действовать прямо сейчас, считай, они уже мертвы». Мэл открыла глаза. В комнате было темно - только тусклый красный огонёк датчика движения над дверью мерцал, как глаз хищника. - Тогда начнём, - сказала она в пустоту.***
Первое, что увидела Мэл, когда переступила порог ванной — это она сама. Вернее, та чужеродная, изможденная девушка, что смотрела на неё из мутноватого зеркала над раковиной. От неожиданности Мэлани даже отшатнулась, вцепившись пальцами в холодный край кафеля. Сердце пропустило удар, а затем заколотилось где-то в горле. Неужели это — она? Её русые волосы, которыми она всегда гордилась — шелковистые, прямые, падающие на плечи живым водопадом, — сейчас напоминали паклю. Они висели тусклыми, грязными сосульками, кое-где сбившись в колтуны. Мэл с отвращение провела рукой по одному из них, и пальцы завязли в спутанных прядях. «Боже, — мелькнула паническая мысль. — Я похожа на чучело». Но самое страшное скрывалось дальше. Её глаза — ярко-зеленые, как у брата, всегда полные жизни и озорства, — выглядели так, словно она не спала не то что несколько дней, а целую вечность. Огромные, неестественно распахнутые зрачки тонули в темных, почти черных кругах, которые залегли глубокими впадинами под нижними веками. Кожа, когда-то нежно-розовая, теперь отливала болезненной бледностью, становясь почти прозрачной, как фарфор. Впалые щеки прорезали резкие тени, делая лицо похожим на череп. Мэл машинально провела кончиками пальцев по своему лицу, трогая каждую косточку. Единственное, что осталось неизменным, — это маленький, чуть вздернутый носик с россыпью едва заметных веснушек на переносице. Сейчас он казался чужим, лишним на этом изможденном, осунувшемся лице. — Соберись, — прошептала она своему отражению, и голос прозвучал хрипло, словно она не пила несколько дней. — Соберись, Мэл. Ледяная вода, хлынувшая из крана, обожгла лицо, на секунду перехватила дыхание, но принесла долгожданное облегчение. Мэл умывалась до тех пор, пока щеки не начали покалывать от холода, а затем долго, почти фанатично, расчесывала волосы пластиковой расческой, которую нашла в ящике. Зубья расчески с хрустом продирались сквозь колтуны, вырывая тонкие волоски, но она не чувствовала боли. Только глухое, ноющее желание привести себя в порядок. Взгляд упал на электронные часы на стене. Ядовито-зеленые цифры равнодушно моргнули: 23:27. — Пора, — сказала она пустоте. Пока она доползет до комнаты Ариса по вентиляции, а потом они вдвоем направятся к восточному крылу, пройдет достаточно времени, чтобы оказаться на месте ровно к полуночи. Мэл натянула темно-серую кофту с высоким воротом и металлической молнией, которая при движении не звенела, а мягко скользила по зубцам. Она уже знала: в такой одежде легче сливаться с тенями. Опустившись на колени, девушка заглянула под кровать. В слабом свете настенного бра блеснули прутья вентиляционной решетки. Мэл вставила ногти в щель и потянула. Решетка, плохо закрепленная предыдущими жильцами комнаты, поддалась с тихим, но отчетливым скрежетом. За ней зияла черная, маслянистая пасть шахты, пахнущая пылью, ржавчиной и чем-то сладковато-приторным, техническим. Она бесшумно провалилась внутрь, и холодный металл тут же приник к ее ладоням и коленям. Воздух здесь был спертым, густым, как кисель. Каждый вдох давался с трудом. Двигаться приходилось на четвереньках, и каждый шаг, даже самый осторожный, отдавался глухим, звенящим эхом в тесном пространстве. Мэл включила крошечный фонарик на брелоке, зажав его в зубах, и дрожащий луч света заплясал по стенкам, выхватывая из тьмы вековую паутину, слои грязи и чьи-то высохшие хитиновые панцири. Она старалась не думать о том, что за твари здесь обитали. Наконец, сверившись с мысленной картой, Мэл остановилась. По её расчетам, комната Ариса должна была быть прямо над ней. Она приподняла голову и уперлась ладонями в очередную решетку. Та поддалась легче, чем ожидалось. Девушка отодвинула её в сторону, вдохнула приторно-сладкий воздух комнаты (пахло дешевым шампунем, потом и еще чем-то мужским, резким) и бесшумно, как тень, выкатилась из-под кровати. Она оказалась в помещении, пугающе похожем на её собственное. Спартанская обстановка: железная койка, застеленная серым армейским одеялом, тумбочка с поцарапанной столешницей, деревянный стул с отломанной спинкой. И в центре, застигнутый врасплох в тот момент, когда он стягивал через голову футболку, стоял сам Арис. Он замер, застыв в полусогнутом положении. Его глаза — голубые, с золотистыми искорками, которые Мэл заметила еще в столовой, — сейчас были распахнуты так широко, что казались двумя монетами на бледном лице. — Прости, — Мэл выпрямилась и виновато опустила глаза, хлопая ресницами с таким видом, словно случайно забрела не в ту дверь. Она даже сделала шаг назад, изображая растерянность. Внутри же ликовала: «Да мне в театр идти надо, а не по вентиляциям лазить!» — Я, кажется, ошиблась комнатой. — Это… — Арис моргнул, наконец стянув футболку и неловко прижав её к груди, словно щитом. — Это комната группы В. Ты… откуда ты взялась? — Спасибо, — она уже начала залезать обратно в черный провал под кроватью, стараясь, чтобы её голос звучал как можно более беззаботно. — И еще раз извини за беспокойство. Спокойной ночи. «Ну же, — мысленно взмолилась она, перебирая руками по пыльному полу. — Прояви любопытство. Задай вопрос. Увяжись за мной. Молю тебя, не будь идиотом». — Эй, стой! Мэл замерла, чувствуя, как по спине разливается горячая волна облегчения. Арис резко шагнул вперед, и его пальцы сомкнулись на её запястье, жестко, почти больно. — Кто ты такая? — спросил он, и в его голосе уже не было растерянности. Только холодная, настороженная сталь. — И что ты, черт возьми, здесь делаешь? Вентиляция… это же… Он запнулся, не находя слов. Мэл позволила себе небольшую паузу, изображая мучительную внутреннюю борьбу. Закусила губу, перевела взгляд с его руки на лицо, затем театрально вздохнула — глубоко, всей грудью, как перед прыжком в ледяную воду. — Ладно, — сдалась она, делая приглашающий жест рукой в сторону вентиляции. — Но если увязался, то будь добр — веди себя потише. Одно лишнее движение — и нас обоих застукают. Не дожидаясь ответа, она скользнула в шахту. Секунду спустя послышалось кряхтение и тяжелое дыхание — Арис последовал за ней. Он двигался куда громче. Его широкие плечи с глухим шорохом задевали металлические стенки, колени с грохотом упирались в днище, а дыхание — тяжелое, прерывистое — эхом разносилось по всему тоннелю. — Эй, — Мэл резко обернулась и почти зло прошипела, уперевшись ладонью ему в грудь. Ее ладонь утонула в жесткой ткани его рубашки, и она на секунду отвлеклась, ощутив под пальцами твердые мышцы. — Я же сказала — тише! Ты нас на всю базу расколошматишь. Дыши носом, и помедленнее. Арис кивнул, сжав губы в тонкую нитку. Его лицо в свете фонарика было бледным, на лбу выступила испарина. Он стал двигаться осторожнее, но каждые несколько секунд Мэл слышала за спиной приглушенный выдох и тихое ругательство. Они доползли до нужной развилки. Здесь вентиляция уходила вниз, к полу восточного крыла. Мэл жестом велела парню замолчать и замереть. Затем она аккуратно, миллиметр за миллиметром, прильнула к металлическим прутьям решетки, вглядываясь в ярко освещенный коридор внизу. Внизу царил стерильный, больничный порядок. Белые стены, белый пол, белые лампы дневного света, которые резали глаза своим холодным, безжизненным светом. И посреди этого белого безумия раздались звуки — мерные, чеканные, как удары метронома. Шаги. Мэл затаила дыхание. Её тело пронзила мелкая, предательская дрожь. Она не могла понять, от страха или от холода, который поднимался из коридора, словно из склепа. И тут она увидела их. Тележки. Обычные больничные каталки, которые толкали перед собой люди в синей униформе. Но не это было страшно. Страшным было то, что лежало на тележках — накрытое грубым, белым брезентом. Под тканью угадывались человеческие очертания: изогнутые плечи, впалые живот, безжизненные руки, которые свешивались с краев и мерно покачивались в такт движению, как плети. Бледные, почти восковые пальцы бессильно скребли по воздуху. Тележки провозили одна за другой. Мэл насчитала три. Или четыре. Она сбилась со счета, потому что в этот момент за ними, с поникшей головой и опущенными плечами, прошла доктор Коуфорд. В её походке не было обычной уверенности — только усталость и какая-то животная, первобытная покорность. Мэл инстинктивно зажала рот ладонью, чтобы не вырвался тот самый крик, который рвался из груди. Ее дыхание со свистом проходило сквозь пальцы, а сердце колотилось где-то в горле, мешая мыслить. «Боже, — пронеслась паническая мысль. — Надеюсь, никто не догадается, что мы что-то видели. А тем более — что она знает». Она перевела взгляд на Ариса. Парень прилип к решетке рядом с ней, и его лицо было белее мела. Глаза — огромные, как блюдца, в них плескался не просто ужас, а что-то первобытное, животное осознание того, что их мир только что рухнул. — Что… — он сглотнул, и его кадык дернулся. — Что это было? — прошептал он одними губами, беззвучно. Мэл не ответила. Она резко, почти грубо, дернула его за рукав в сторону, откуда они приползли. Обратный путь был кошмаром. Они не ползли — они летели, не разбирая дороги, царапая локти и колени о ржавый металл, не чувствуя боли. Выбравшись в его комнату, Мэл упала на колени и судорожно вдохнула, пытаясь унять дрожь. Арис, закрыв за собой решетку, прислонился спиной к стене и сполз по ней на пол, закрыв лицо руками. Несколько секунд в комнате стояла только тишина, нарушаемая их тяжелым, прерывистым дыханием. — Их привозят… каждую ночь, — наконец сказала Мэл, и её голос дрогнул, сорвавшись на хрип. Она сделала глубокий вдох, чувствуя, как воздух царапает горло. — В одно и то же время. Я не знаю, кто под этими покрывалами. Живые они или… — она запнулась, боясь произнести это слово вслух. — Но чувство у меня нехорошее. Очень нехорошее. Не похоже, чтобы нас тут действительно спасали. Все это… все это вранье. От первого до последнего слова. Она повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза, ища в них хоть искру доверия, надежду на то, что он поверит ей, а не примет за параноика или сумасшедшую, которую разыграло воображение. — Слишком всё это странно, — закончила она. Арис молчал. Он убрал ладони от лица, и Мэл увидела, что его глаза покраснели, а на щеках блестят дорожки от непролитых слез. Его лицо было серьезным, сосредоточенным, на лбу выступила испарина, смешанная с грязью из вентиляции. Он переваривал информацию, и это было видно по тому, как двигались его желваки. — Что же нам делать? — наконец спросил он. Голос звучал глухо, сдавленно, как у человека, который только что узнал, что его жизнь — ложь. — Нам нужен кто-то, — Мэл постаралась говорить как можно увереннее, хотя внутри у неё все сжималось от липкого, ледяного страха. — Кто поможет проникнуть в восточное крыло. Вентиляции туда не проходят, я уже искала. Нужна ключ-карта. Доступа уровня «выше среднего». Есть предложения? Арис задумался. Он начал машинально потирать подбородок, и его пальцы оставляли на коже грязные разводы. В его глазах медленно, как спичка в темноте, разгоралась искра понимания. — Есть один парень, — сказал он наконец. — Томас. Из группы «А». Он… он не из робкого десятка. Сегодня в столовой он устроил настоящий допрос санитару. Требовал ответов. Где его подруга, почему их держат взаперти. Грозился устроить бунт. — Арис криво усмехнулся. — Его самого еле успокоили. Но что именно требуется от этого человека? — Тот, кто не побоится охранников, — четко, по слогам, произнесла Мэл. — Тот, кто достанет нам карту. С помощью которой мы пройдем туда и посмотрим, что там происходит. Смелый, решительный. И отчаянный. — Томас подойдет, — уверенно кивнул Арис. — Я видел его глаза. В них нет страха. Только злость. А злость — хороший двигатель. Он пойдет. — Отлично, — Мэл уже на четвереньках двинулась к кровати, к спасительной черноте вентиляции. — Мне надо идти. Не дай бог, заметят мою пропажу. Ты завтра, перед полуночью, приведи его туда, где мы были сегодня. Будьте там вдвоем, без пяти двенадцать. Хорошо? — Хорошо, — кивнул Арис. Он уже не выглядел напуганным. Он выглядел решительным. — Без пяти двенадцать. Я приведу. Мэлани скользнула обратно в холодный металлический тоннель. Она поползла, и каждый сантиметр пути давался с трудом — колени и ладони скользили по вековой пыли, покрывавшей днище шахты липким, противным слоем. Запах металла и грязи забивал нос, вызывая тошноту. Каждый скрежет, каждый шорох её собственной одежды казался невыносимо громким в оглушающей тишине ночной базы. Когда она наконец добралась до своей комнаты и бесшумно выскользнула из-под кровати, её первым побуждением было смахнуть серую пыль с одежды. Она уже подняла руку, но замерла. «Нет, — подумала она. — Следы моей ночной вылазки лучше не уничтожать до конца. На всякий случай». Она направилась в душ. Небольшая кабинка, тусклый свет, ржавые трубы. Мэл встала под струи горячей воды, и та понесла прочь грязь, пот и липкий страх, который прилип к коже. Вода падала на уставшее тело, смывая напряжение, пар наполнял маленькую кабинку, создавая иллюзию безопасности и уединения. Закрыв глаза, Мэл на несколько секунд позволила себе просто стоять, чувствуя, как вода массирует плечи и спину. Но расслабление было недолгим — реальность грубо напомнила о себе, когда она открыла глаза и увидела на своих руках красные пятна — следы от металлической решетки. После душа, завернувшись в мягкое, теплое одеяло — ту самую роскошь, выпрошенную у Пейдж неделю назад, — она уткнулась лицом в подушку. Комната погрузилась в полумрак, лишь слабый свет от датчика движения на потолке отбрасывал призрачные, синеватые тени на стены. Где-то в коридоре глухо ухнула дверь, послышались приглушенные голоса и шаги — ночной обход. Мэл зажмурилась, изо всех сил пытаясь провалиться в сон. Она перевернулась на спину, потом на живот, скомкала подушку и прижала её к груди. Но мозг отказывался отключаться, беспощадно прокручивая один и тот же тревожный калейдоскоп мыслей. «Я нагло обманываю и использую Ариса, — терзала она себя, кусая губу до боли. — Он такой доверчивый, такой искренний… А я плету паутину. Но разве я не продлеваю ему жизнь? — тут же вскинулся внутренний голос-адвокат. — Разве не спасаю его от участи подопытного кролика? Если мы узнаем правду, он сможет выбирать. Сможет бороться». Затем мысленный взор обращался к Томасу. «А ему я буду дурить голову, — с тоской подумала Мэл. — Буду смотреть в глаза и рассказывать, что я тоже из Лабиринта. Что я одна из них. Бедный, он поверит. Он увидит во мне союзника, сестру по оружию… А что будет, когда Минхо откроет им всю правду? Когда он расскажет, кто я на самом деле? Предательница, засланная в стан врага». Она представила себе их лица. Томаса — искаженное шоком и яростью. Ариса — разочарование и боль. Ньюта — холодное, ледяное презрение. Они перестанут смотреть ей в глаза. Отвернутся. И она бы их поняла. Мэл сама бы не доверяла человеку, который так подло втерся в доверие, сплетая паутину из полуправд и откровенной лжи, как самый искусный манипулятор. А Арис… Арис был самым невинным во всей этой истории. Мальчишка, который просто хотел выжить. Она нагло использовала его в своих целях, как пешку в опасной, смертельной игре. И от этого знания внутри разрасталась черная, липкая пустота. Внутренний монолог, полный самоедства и сомнений, казалось, длился вечность. Девушка ворочалась с боку на бок, вздрагивая от каждого шороха, сжимая в руках край одеяла. Она молилась о том, чтобы сон пришел и избавил её от этого кошмара наяву. И когда часы на стене показали начало четвертого, истощение наконец взяло верх. Беспокойный, прерывистый сон поглотил её, как черная, маслянистая вода, но он не принес желанного покоя. Ей снились тележки, накрытые брезентом, и безжизненные руки, которые тянулись к ней из темноты, хватая за горло холодными, восковыми пальцами.***
Резкий, механический щелчок электронного будильника вонзился в сознание Мэл как ледяная игла. Она вырвалась из объятий тяжелого, липкого сна, словно из трясины - с усилием, с хриплым вдохом и мгновенно заколотившимся сердцем. Несколько секунд она просто лежала, уставившись в белый, безупречно чистый потолок. Глаза слезились от яркого света автоматически включившейся лампы. Где-то за стеной глухо загудела вентиляция, и этот равномерный, механический звук напомнил ей, что она не в Лабиринте. Но и не на свободе. Она - в клетке. Просто в другой. Сегодня был очередной рабочий день. График плавающий - работа через день. И сегодня, как назло, первую половину дня ей предстояло провести в медблоке. Там, где пахнет антисептиком и отчаянием. Там, где под тонкими простынями лежат живые доказательства жестокости «ПОРОКа». «Лишь бы не наткнуться там на Ариса или кого-то из группы А», - тут же пронеслось в голове, острая, как заноза, мысль. - Иначе это будет полный провал. Все мои старания, вся эта тонкая паутина лжи - всё полетит к чертям». Она села на кровати, свесив ноги, и запустила пальцы в спутанные волосы. Мысленно она лихорадочно перебирала варианты. «Надо переговорить с Коуфорд. Уверена, она сможет пристроить меня куда-нибудь подальше от чужих глаз. В подсобку, в архив, куда угодно. Или... просто поменяться с Кэт. Она не откажет. Хорошая идея, кстати говоря. Самая здравая за сегодняшнее утро». С тяжелым вздохом, похожим на стон, Мэл отбросила одеяло. Холодный воздух комнаты - стерильный, с привкусом кондиционера - заставил ее поежиться, и кожа покрылась мелкими мурашками. Она потерла предплечья ладонями, пытаясь согреться, но холод шел не снаружи. Он шел изнутри. «Так, - приказала она себе, вставая. - Через двадцать минут завтрак у персонала. А потом - у „субъектов"». Мысленное произнесение этого слова - субъекты - вызвало у нее приступ тошноты. Желчь подкатила к горлу, и Мэл зажала рот ладонью, делая глубокий вдох. «Бррр... Почему нельзя было дать этой шайке подростков более человеческое название? „Пациенты"? „Подопечные"? Нет. „Субъекты". Настоящие извращенцы. Им даже не хватает фантазии на приличную ложь». Она побрела в ванную - маленькую, казенную, с кафелем цвета слоновой кости и вечно подтекающим краном. Босые ноги ступали по ледяному полу, и каждый шаг отдавался глухим шлепком. Остановившись перед зеркалом, она почистила зубы, машинально отмечая, что круги под глазами стали еще глубже, а взгляд - еще более отрешенным. Быстрыми, привычными движениями она собрала слегка влажные после душа волосы в тугой, небрежный пучок на затылке, оставив несколько тонких прядей выбиваться на висках - так она выглядела старше и серьезнее. Затем критически осмотрела себя. Простые черные джинсы, облегающая белая футболка, которая подчеркивала изгибы фигуры. Ее фигура была самой обычной - нечто среднее между прямоугольником и песочными часами: бедра былис; плечи не массивные; грудь скромного размера, что ее никогда особо не волновало. Но больше всего Мэл раздражали собственные ляжки - ей казалось, что они непропорционально полные. Джинсы, как ей всегда думалось, визуально укорачивали и без того недлинные ноги. «Плевать, - сказала она своему отражению. - Сейчас не до дефиле».***
Столовая для персонала находилась этажом выше, в так называемой «зеленой зоне» - куда «субъектам» вход был заказан. Здесь пахло свежим кофе и жареным хлебом, а не потом и дезинфекцией. Но даже этот уютный запах не смог перебить тошнотворную овсянку, которую Мэл с тоской разглядывала в своей тарелке. Безвкусная, липкая, она напоминала клейстер. Войдя в зал, Мэл сразу же заметила Кэтрин. Та сидела за дальним столиком в углу, уткнувшись в свою кружку с чаем. Каштановые волосы подруги были собраны в высокий хвост, а на лице застыло выражение озабоченности, которое в последние дни стало её постоянной маской. Мэл подошла сзади, мягко обняла подругу за плечи и наклонилась к уху. - Кэт, привет, - голос Мэл звучал устало, с хрипотцой - следствие недавней ночной вылазки и полубессонницы. Кэтрин обернулась. Её губы тронула слабая, вымученная улыбка, но в глазах - серых, внимательных - читалась настороженность. Она знала Мэл слишком хорошо, чтобы не заметить: та на грани. - Привет, - Кэт жестом предложила сесть напротив. - Ну что, как продвижение нашего «проекта»? - спросила она, понизив голос до едва слышного шепота. Она даже оглянулась по сторонам - нет ли лишних ушей. Мэл опустилась на стул, поставила перед собой тарелку с овсянкой и взяла ложку, хотя есть совершенно не хотелось. Ей нужно было занять руки, чтобы не выдать дрожь. - Потихоньку, - так же тихо ответила она, размазывая кашу по краю тарелки. - Но чтобы всё удалось, мне сегодня категорически нельзя работать в медблоке. Понимаешь? Категорически. Не дай бог, Арис или кто-то из группы А увидит меня там в белом халате с бейджиком. - Она подняла на Кэт глаза, и в них была настоящая мольба. - Все мои старания - коту под хвост. Они поймут, что я часть системы. И всё, конец доверию. Кэтрин нахмурилась, отставив кружку в сторону. Она подперла подбородок рукой, рассматривая подругу с прищуром. - А что будет, если они тебя увидят? - спросила она, и в голосе прозвучало искреннее недоумение. - Ну, увидят и увидят. Ты же медсестра. Или не только? - Кэт, ну подумай сама, - Мэл отодвинула тарелку с овсянкой, потеряв к ней последний интерес. - Что бы ты почувствовала, если бы тебе сказали, что всё это - ложь, ПОРОК? А сообщил бы тебе это один из работников этого самого ПОРОКа? Снующий по коридорам в медицинском халате, с бейджиком и улыбочкой? Поверила бы ты ему? Или решила бы, что это провокация? - Она выдержала паузу, давая подруге время осмыслить. - Я должна для них быть своей. Одной из них. Или, как минимум, жертвой обстоятельств. Не частью машины. - Поняла, - медленно кивнула Кэтрин, и её лицо стало серьезным. Она откусила кусочек тоста, прожевала, и Мэл показалось, что сейчас последует обнадеживающее «да, конечно, давай поменяемся». Но Кэт вздохнула - тяжело, как перед прыжком в воду. - Ты права. Но я не думаю, что ты захочешь поменяться со мной сегодня. Мэл замерла. Её глаза, секунду назад полные надежды, сузились. Кэтрин явно не хотела тянуть резину. Она отложила тост, вытерла руки салфеткой и выпалила, глядя прямо в лицо подруге: - Я сегодня приглядываю за Минхо. И он уже очнулся. - Она сделала паузу, чтобы слова улеглись. - И всё это время, в бреду и после, он безостановочно твердил одно имя. Твоё. «Мэл». Снова и снова. Пока не охрип. Мэлани опустила взгляд. Её пальцы, лежавшие на столе, начали машинально водить ложкой по остывшей каше, размазывая ее по тарелке в серую, неаппетитную лужу. Аппетит, ещё пять минут назад зверский (от нервов), мгновенно испарился. От одного вида еды начало подташнивать. Сладковатый запах овсянки казался теперь отвратительным. Она с силой отодвинула тарелку, край её звякнул о кружку с чаем. Мэл сцепила пальцы в замок, положила их на колени и уставилась в одну точку на скатерти. Мысли лихорадочно метались. «Он помнит. Конечно, он помнит. Это же Минхо. Он никогда ничего не забывает. Он назвал меня по имени. В бреду. Значит, я была последним, что он видел перед тем, как... перед тем как его вырубили. Он связывает меня с ПОРОКом. Считает предательницей». - Выбора у меня нет, - наконец выдохнула она, и голос её прозвучал глухо, как из бочки. Она подняла глаза на Кэт. - Но его надо «привязать». И причем прочно. Так прочно, чтобы он не вздумал поднять бунт здесь и сейчас. Он слишком много знает. И он слишком... импульсивен. Кэтрин молча кивнула, и в этом кивке читалось всё: понимание, сочувствие, и готовность помочь, чем сможет. Она положила свою ладонь поверх руки Мэл и сжала её. - Держись, - прошептала она. - Ты справишься. Ты сильнее, чем думаешь. «Если бы ты знала, как я сейчас далека от силы», - подумала Мэл, но вслух ничего не сказала.***
После завтрака Мэл вернулась в свою комнату и долго стояла перед маленьким настенным зеркалом, глядя на своё отражение. Затем, медленно, словно надевая доспехи, она натянула поверх одежды стерильный белый медицинский халат. Ткань была жесткой, пахла стиральным порошком и чем-то химическим. Униформа лжи. Она взяла с подноса в раздаточной завтрак для Минхо: яичница-глазунья, подгоревшая по краям, два ломтика белого тоста, маленький пакетик масла, стакан апельсинового сока. Всё это аккуратно расставлено на пластиковом подносе, накрыто прозрачной пленкой. Палата, где лежал Минхо, находилась в конце длинного, пустынного коридора. Лампы дневного света гудели ровно, монотонно, создавая ощущение, что время остановилось. Сердце Мэл колотилось где-то в горле, и она машинально поправила ворот халата, словно он душил её. Когда она вошла, её взору предстала его спина. Минхо лежал на боку, отвернувшись к стене, и его широкие плечи под тонкой больничной рубашкой казались каменными. Он не спал - напряжение в мышцах спины выдавало его с головой. Каждый его вдох был глубоким и размеренным, слишком правильным для сна. Ей казалось, что он просто возненавидит её. Возненавидит так сильно, что сможет убить. От одной этой мысли колени Мэл задрожали с такой силой, что она боялась, что они подкосятся прямо здесь, в дверном проеме. Она сделала глубокий вдох, сжала край подноса так, что костяшки побелели, и шагнула внутрь. Минхо не пошевелился. - Если вы пришли опять кормить меня этой дрянью, - раздался его голос - хриплый, низкий, полный такого ледяного презрения, что воздух в палате, казалось, застыл, - то можете не трудиться. Я не буду. Пока вы не ответите на все мои вопросы. Где я? Кто вы? И что вам от меня нужно? Он всё ещё не поворачивался. Каждое слово давалось ему с трудом, как будто он перекатывал во рту битое стекло. Мэл сделала ещё один шаг. Поднос дрожал в её руках. Она поставила его на тумбочку рядом с кроватью. Металл тихо звякнул о пластик. - Это... это Мэл, - прошептала она, и её тихий, почти сломленный голос прозвучал как выстрел в тишине палаты. Она увидела, как его спина напряглась ещё сильнее. Он замер на секунду, как хищник, принюхивающийся к опасности. Затем Минхо медленно, будто через неимоверное усилие, повернулся на койке. Их взгляды встретились. Его темные, почти черные глаза, обычно полные огня, задора и насмешливых искорок, сейчас были двумя тлеющими угольками, окруженными красными прожилками усталости и боли. Лицо осунулось, скулы заострились, на щетинистом подбородке виднелись ссадины. Но самое страшное было в его взгляде - чистейшая, беспримесная злость, граничащая с ненавистью. Он смотрел на неё так, словно видел перед собой врага, предавшего его самым подлым образом. Этот взгляд буквально прожег её насквозь, заставив внутренности сжаться в ледяной ком. - Это ПОРОК? - спросил он. Первый и единственный вопрос, сорвавшийся с его пересохших губ. Короткий, как удар кинжала. В палате повисла тишина. Мэл слышала, как гудит лампа, как бьётся её собственное сердце, как Минхо тяжело дышит, ожидая ответа. Она заставила себя выдержать его взгляд. Не отвести глаза. Не моргнуть. Не показать, что внутри неё всё кричит от ужаса и чувства вины. - Нет, - солгала она, и, к её собственному удивлению, голос прозвучал твердо, почти спокойно. - Это не ПОРОК. Меня... меня принуждали там работать. Но потом эта организация спасла меня. Вытащила оттуда. Дала мне убежище. И работу. Она обманывала его, и каждая ложь была как глоток кипятка. Но она знала этого парня как облупленного. Минхо - это взрывная смесь гордости, ярости и преданности. Если ему сейчас сказать правду - что они находятся в самом сердце «ПОРОКа», где проводятся опыты над грозерами и, возможно, над ним самим, - он взорвется. Устроит скандал, начнёт крушить всё вокруг, попытается сбежать. Он поднимет такой шум, что сорвет все её планы, поставит под удар не только её, но и Кэтрин, и доктора Коуфорд, и всех, кто ей помогал. Он просто не умеет быть тихим и терпеливым. Это не его метод. Минхо продолжал сверлить её взглядом. Он не расслабился. Ни на миллиметр. Его челюсти были сжаты так, что желваки ходили ходуном. - Ты лжешь, - сказал он. Это был не вопрос. Утверждение. - Я говорю правду, - ответила Мэл, и внутри неё что-то оборвалось. - Пока ты не можешь её принять, это не моя проблема. Он отвернулся к стене. Демонстративно. Медленно. Всем своим видом показывая, что разговор окончен, что она для него пустое место. Весь день они провели в тягостной, давящей тишине. Мэл осталась в палате - отчасти потому, что должна была следить за его состоянием, отчасти потому, что это было безопаснее, чем идти в общий медблок, где её могли увидеть другие «субъекты». Она сидела на стуле у окна, поджав под себя ноги, и читала старый медицинский журнал, хотя не видела ни слова. Изредка тишину прерывали короткие, ничего не значащие фразы. - Ты поешь? - спросила она через час. - Не хочу, - буркнул он в стену. - Тебе нужно восстановить силы. - Тебе какое дело? Она не ответила. Ближе к обеду она попыталась уговорить его съесть хотя бы тост. Он не притронулся к еде. Просто лежал, уставившись в стену, и молчал. Его упрямство было железным. Мэл знала это. Она и не надеялась сломить его за один день. Но она заметила, как он украдкой бросает на неё взгляды, когда думает, что она не видит. В этих взглядах читалось подозрение, боль, попытка понять - зачем? Зачем она здесь? Почему не уходит? И под всем этим - слабая, едва теплящаяся искра надежды. Надежды на то, что она всё же не предательница. Мэл делала вид, что не замечает. Она не могла ничего ему рассказать. Пока. «Потерпи, Минхо, - мысленно просила она, глядя в окно на серое, безликое небо. - Ещё немного. Когда всё закончится, когда мы выберемся отсюда, я расскажу тебе всё. И ты либо поймешь, либо убьешь меня. Но сейчас... сейчас я должна молчать. Ради всех нас».***
Вечером, вернувшись в свою комнату после ужина, Мэл наконец-то смогла проглотить несколько кусков. Еда была безвкусной — переваренный рис и кусок серого мяса, которое она даже не стала разбирать на волокна. Она просто запихала в себя всё, что стояло на подносе, почти не жуя, лишь бы унять голод, который настойчиво напоминал о себе. Вкуса она почти не чувствовала — только солёное послевкусие собственных слёз, высохших ещё час назад, да металлический привкус страха, который уже стал привычным. Она взглянула на часы. Маленький циферблат на стене показывал без пятнадцати девять. До встречи с Томасом и Арисом оставалось полчаса. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще, быстрее, словно отсчитывая секунды до неизбежного. В ушах зашумело — то ли от волнения, то ли от того, что она слишком резко встала. Действуя быстро, почти механически, чтобы не дать страху взять верх, она скинула медицинский халат — белая ткань упала на пол бесформенной кучей, и Мэл почувствовала, как с плеч свалилась невидимая тяжесть. Сменила джинсы на более тёмные, почти чёрные, которые меньше бликовали в темноте и не стесняли движений. Потянула молнию, поправила пояс. Затем распустила волосы — русые пряди упали на плечи, закрывая половину лица. В полутьме вентиляционных шахт эта грива должна была работать как маскировка: ни камеры, ни случайный взгляд не должны были узнать её слишком быстро. Она даже подумала: «Надо будет заплести их, когда выберемся наружу — ветер будет мешать». Но это потом. Она глянула на себя в маленькое зеркальце над раковиной — бледное лицо, красные глаза, решительно сжатые губы. Под глазами залегли синие круги — она не спала нормально уже третью ночь. «Ты сможешь», — прошептала она своему отражению, и эти слова прозвучали как заклинание. И снова исчезла в знакомом лазу. Лаз вел в ту самую вентиляцию, которую она изучила за месяцы тайных вылазок. Она знала здесь каждый поворот, каждый скрип старого металла, каждую заклёпку, которая могла задеть одежду. Ползком, стараясь не шуметь, она двигалась вперёд, чувствуя, как колени упираются в холодные стальные листы. Где-то далеко внизу гудели насосы, создавая низкий, почти гипнотический фон. Иногда к этому гудению примешивался далёкий голос диктора по внутренней связи — неразборчивый, как бормотание во сне. Оказавшись около решётки над местом встречи — маленькой ниши за складским помещением, где они договорились собраться, — она услышала приглушённые голоса парней. Томас говорил быстро, отрывисто, задавая вопросы. Арис отвечал спокойно, даже лениво, но в его интонациях чувствовалась сталь. Они спорили о чём-то — о маршруте, о времени. Мэл прижалась ухом к холодному металлу, пытаясь разобрать слова, но сквозь шум вентиляции доносились только обрывки. Томас послушал Ариса. «Слава богу», — с облегчением подумала Мэл, прижимаясь лбом к холодной решётке. Значит, они не переругиваются. Значит, Арис не наговорил лишнего. Теперь дело оставалось за малым. Она бесшумно приоткрыла решётку — та поддалась с лёгким, едва слышным скрежетом, который, надеялась Мэл, потонул в шуме вентиляции. Высунула голову, осмотрелась. Пусто. Только двое парней, замерших в тени у стены. Томас сидел, прислонившись спиной к бетону, и нервно постукивал пальцами по бедру. Арис сидел на корточках, перебирая какие-то мелкие предметы — возможно, отвёртки или куски проволоки. — Привет, ребята. Ну как, видок? — спросила Мэл, кивая в сторону пустого сейчас коридора, где прошлой ночью они видели тела. Её голос звучал тихо, но ровно — она заставляла себя не дрожать, хотя внутри всё тряслось. Томас резко обернулся, его глаза — карие, почти чёрные в этом тусклом свете — были полны тревоги и гнева. Он сжимал и разжимал кулаки, словно готовясь к драке. На его скуле блестела капелька пота — воздух в подземельях был спёртым, тяжёлым. — Что за черт? — прошептал он, подходя ближе. Его дыхание было прерывистым. — Что это было? Арис сказал, ты что-то знаешь. Мэлани, стараясь говорить максимально убедительно, посмотрела ему прямо в глаза. Она не могла позволить себе отвести взгляд — это стало бы признаком лжи. И поведала ему ту же историю, что и накануне Арису: о странных ночных транспортировках, о своих плохих предчувствиях, о том, что всё здесь не так, как кажется. Что они не пациенты, не подопытные — они сырьё. Она говорила тихо, но твёрдо, вплетая в слова ту долю правды, которая могла убедить. Голос иногда срывался, но она прочищала горло и продолжала. Томас слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, только желваки ходили на скулах, а пальцы сжимались в кулаки до хруста. Когда Мэл закончила, он долго молчал, потом спросил только одно: «Ты уверена?» — «Уверена», — ответила она, и в этот момент сама поверила в свои слова. На этот раз их вылазка была короче. Девушка почти не говорила, давая парням самим обсудить увиденное и прийти к нужным выводам. Арис задавал вопросы — острые, точные, как скальпель. Томас отвечал, иногда споря. Мэл только кивала или качала головой, изредка вставляя короткие реплики, когда чувствовала, что они уходят не туда. Они договорились о плане: следующей ночью — проникновение в восточное крыло, сектор 6°F. Томас добудет ключ-карту. Арис проведёт по вентиляции. Мэл укажет путь. «Если кто-то попадётся — не геройствуем, отходим», — добавил Арис, и все кивнули. Это был ещё один, пусть и крошечный, шажок к выходу из этого ада. Но чем ближе была цель, тем сильнее становился страх. Мэл боялась того, что они найдут в восточном крыле. Боялась увидеть нечто настолько ужасное, что перевернёт всё с ног на голову. Чего-то, что напугает её до потери пульса, до ледяного онемения в конечностях. Этого ей хотелось меньше всего на свете. --- Уже вечером следующего дня они снова были в сборе. Тихий, крадущийся шаг. Тени, скользящие по стенам. Сердце Мэл колотилось так громко, что казалось, его стук разносится по всему коридору. Она слышала, как кровь пульсирует в висках, как дыхание спутников становится чаще. В воздухе пахло озоном и чем-то сладковатым — возможно, дезинфекцией, которую использовали в лабораториях. Томас, действуя быстро и решительно, «одолжил» ключ-карту у нерасторопного охранника. Мэл заметила, как у него дрожат пальцы Теперь они все втроём стояли под той самой решёткой в восточном крыле. Воздух здесь был другим — холоднее, спёртее, пахло озоном и ещё чем-то, от чего у Мэл засосало под ложечкой. Она подавила рвотный позыв. Один за другим они спрыгнули вниз — сначала Томас, приземлившийся на корточки с кошачьей грацией, затем Арис, который потом помог спуститься Мэл. Её кроссовки коснулись бетонного пола, и эхо от этого звука раскатилось по пустому коридору, как выстрел. Все замерли. Тишина. Никого. Только гул вентиляции где-то далеко. Настал решающий момент. Томас поднёс карту к считывающему устройству у массивной бронированной двери с табличкой «Сектор 6°F. Только для персонала». Они затаили дыхание — все трое, как один организм. Мэл зажмурилась на секунду, мысленно молясь всем богам, которых не существовало, чтобы у этого охранника был достаточный уровень доступа. Раздался короткий, позитивный щелчок. На экране загорелся зелёный свет. Мэл чуть не вскрикнула от облегчения, но вовремя подавила порыв — вместо крика из её груди вырвался только судорожный выдох. Томас обернулся и коротко кивнул — в его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду. Дверь с шипением отъехала — медленно, величественно, как ворота в преисподнюю. Они вошли внутрь. То, что они увидели у самого входа, заставило их похолодеть. Гигантские, в три метра высотой, прозрачные колбы, заполненные мутной желтоватой жидкостью. Жидкость пузырилась — отвратительно, медленно, будто внутри что-то дышало. Из каждой колбы тянулись трубки, насосы мерно гудели, прокачивая эту субстанцию по замкнутому кругу. А внутри колб... Мэл поднесла руку ко рту. Маленькие, скрюченные гриверы. Но без своих металлических приспособлений — без шипов, без брони, без тех ужасающих конечностей, которыми они убивали в лабиринте. Голые, беззащитные, похожие на эмбрионы чудовищ, которые ещё не родились на свет. Их кожа — серая, полупрозрачная — просвечивала, и сквозь неё угадывались очертания костей и органов. Они шевелились. Медленно, почти незаметно, но шевелились. Жили. Мэл заметила, как один из них открыл крошечный рот — без звука, но от этого зрелища у неё волосы встали дыбом. — Это... это они их выращивают? — прошептал Арис, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на страх. Он попятился на шаг, наткнулся на Мэл и замер. Но то, что открылось их взглядам дальше, заставило их инстинктивно зажать рты руками, чтобы не закричать. Ряды металлических коек. Десятки. Сотни? Мэл сбилась со счёта уже на пятом ряду. На каждой койке — тело. Подростки. Некоторые были одеты в серые робы, какие носили в лабиринте, другие — в белые больничные рубашки. Все они были подключены к системе трубок: тонкие пластиковые шланги входили в вены на руках, шеях, даже в ногах. Кожа у них была восковой, серой — как у мертвецов, но груди некоторых мерно поднимались и опускались. Они были живы. Пока что. Но в отличие от обычных капельниц, эти трубки были подключены не к ним, а от них. Из них выкачивали что-то. Тёмно-красная, почти чёрная жидкость медленно стекала по трубкам в большие стеклянные ёмкости, стоящие на полу, после фильтрации он приобретал полупрозрачный голубой оттенок. Энзим. Тот самый энзим, ради которого ПОРОК создавал лабиринты, мучил детей, убивал их. Все пазлы в голове Мэл сложились в единую, ужасающую картину. Она вспомнила слова Коуфорд: «Если ты не начнёшь действовать прямо сейчас, считай, они уже мертвы». Это была фабрика смерти. Живые доноры, которых держали в искусственной коме, выкачивая из них всё до последней капли. Она почувствовала, как к горлу подступает желчь. — Надо срочно убираться отсюда! — скомандовала Мэлани. Её голос дрогнул от ужаса, но она заставила себя говорить твёрдо. — Сейчас же! Но было уже поздно. В лабораторию, громко переговариваясь, вошёл Дженсон. Его голос — вкрадчивый, самодовольный — разнёсся по помещению, отражаясь от стеклянных колб и металлических коек. — Неужели это не может подождать до утра? — раздражённо говорил Дженсон, обращаясь к кому-то, кого пока не было видно. — У меня были планы. Я, знаете ли, тоже иногда хочу спать. Он был не один. Рядом с ним шёл Крис — начальник охраны, высокий блондин с атлетическим телосложением и холодными зелёными глазами, как у ящерицы. Он двигался бесшумно, пружинисто, и его взгляд скользил по сторонам, выискивая угрозы. Мэл замерла, боясь дышать. Она чувствовала, как Томас рядом с ней напрягся, как Арис тихо выругался сквозь зубы. — Могут быть помехи из-за бури, связь с центром неустойчивая, — уклончиво мямлил Крис, игнорируя его тон. Он нервно теребил свой коммуникатор. — Соединяйте быстрее, не тяните. Ава Пейдж ждать не любит. Крис фыркнул, закатил глаза, но подчинился. Он активировал коммуникатор на стене — большой сенсорный экран, скрытый в тени, замерцал и загудел. На экране, после секундной ряби, появилось изображение женщины в белом халате. Она сидела в просторном кабинете с видом на пустошь — за огромным окном бушевала песчаная буря. Ава Пейдж. Её лицо было бесстрастным, как у куклы, но глаза — ледяные, пронзительные — смотрели сквозь экран, сквозь стены, сквозь Мэл. — Здравствуйте, Дженсон. Планы изменились, я прилечу завтра утром, — её голос был ровным и холодным, как лёд. Ни тени эмоций. — Надо, чтобы все субъекты были готовы к работе. Все до одного. Дженсон вытянулся, его лицо приняло почтительное выражение. — Позвольте начать подготовку с последних прибывших, — сказал он, и в его голосе прозвучала привычная уверенность, смешанная с подобострастием. Он развернулся к выходу, собираясь отдавать распоряжения. — Дженсон, — остановила его Пейдж. Он замер, не оборачиваясь. — Я не хочу, чтобы им было больно. — В её голосе впервые мелькнуло что-то человеческое — или только показалось. — Постарайтесь. Они должны быть в сознании. Связь прервалась с коротким щелчком. Экран погас. Дженсон вышел, и Крис — мельком глянув в сторону вентиляционной решётки, за которой прятались беглецы, — последовал за ним. На секунду Мэл показалось, что он смотрит прямо на неё, но потом он отвернулся, и она выдохнула. — Живо! — прошипела Мэл. Они ринулись к выходу, воспользовавшись тем, что лаборатория опустела. Арис и Томас помогли Мэл подняться обратно в вентиляцию — она чувствовала, как дрожат их руки, как часто они дышат. Её собственная рука скользнула по металлу, и она порезала ладонь об острый край, но не обратила внимания — только потом заметила кровь. — Нам надо уходить. Сейчас же, — приказным, не терпящим возражений тоном сказала Мэлани, когда они выбрались в коридор. Её голос эхом отразился от стен. — Мы не можем уйти без Минхо и Терезы, — тут же парировал Томас. Его лицо выражало непоколебимую решимость — такую, которая не терпит споров. Он скрестил руки на груди, глядя на Мэл в упор. В его глазах горел вызов. — Значит, так, — быстро нашлась Мэл, прокручивая в голове карту комплекса. — Я иду к себе, — она указала в сторону своего хода в лабиринте тоннелей. — А вы, — её палец перевёлся на Ариса и Томаса, — идёте за остальными из группы А. Встречаемся через двадцать минут возле вентиляции в коридоре, ведущем в медблок. Заберём твоих друзей. Она уже развернулась, чтобы уйти, но Томас схватил её за запястье. Его пальцы были горячими и липкими от пота. — Зачем тебе к себе? — спросил он, не отпуская. — Что ты забыла там? Мэл вырвала руку. Спросите, зачем ей к себе? Фотография. Единственная фотография Галли, спрятанная под подушкой — на ней они были вместе, маленькие и счастливые, обнимаясь на фоне какого-то старого здания, которого уже не существовало. Это всё, что у неё осталось с ним. И скромные запасы — несколько консервных банок (тушёнка, фасоль, персики) и бутылок с водой, припрятанные на чёрный день в тайнике за оторванным плинтусом. Всё это могло пригодиться в побеге. — Не твоё дело, — бросила она через плечо. — Встречаемся через двадцать минут. Не опаздывайте. Она влетела в свою комнату, на секунду остановившись на пороге, чтобы в последний раз бросить взгляд на свою прежнюю жизнь. Мягкая кровать с серым покрывалом. Прикроватная тумбочка с лампой. Кресло с потертой обивкой, в котором она любила читать. Письменный стол, за которым она когда-то изучала биологию, химию и историю «Вспышки» — все эти дисциплины, которые должны были помочь ей понять, что происходит. Теперь они казались такими бесполезными. Она даже усмехнулась — горько, с надрывом. Она рванула к кровати, сунула руку под подушку, нашарила фотографию — уголок бумаги царапнул пальцы. Спрятала её в нагрудный карман, туда же, к сердцу. Затем метнулась к тайнику, выгребла банки и бутылки, запихала всё в маленький рюкзак — серый, походный, который она нашла на складе месяц назад. Застегнула молнию, надела лямки на плечи. Рюкзак оказался тяжелее, чем она думала, но это было хорошо — значит, еды хватит на несколько дней. В коридор она выскочила уже через три минуты, на бегу застёгивая куртку. --- В указанном месте — за поворотом, ведущим к медблоку, где вентиляционная шахта выходила прямо в стену, создавая мёртвую зону для камер, — она встретилась с Арисом, Томасом и остальными. Фрайпан, Британи, Ньют, Каролина и Уинстон стояли, прижавшись к стене, их лица были бледными, глаза — расширенными. Ньют держал руку на плече Британи, успокаивая её. Уинстон нервно оглядывался по сторонам, готовый бежать при малейшем шуме. Фрайпан сжимал в руке какой-то гаечный ключ — единственное оружие, которое он смог найти. Каролина тихо всхлипывала, но тут же зажимала рот ладонью, и Мэл увидела, как её плечи трясутся от беззвучных рыданий. Группа была настороже. Все взгляды были устремлены на Мэл. Она чувствовала на себе их страх, их недоверие, их отчаянную надежду. Кто-то из них, возможно, молился про себя. Она не знала. — Всё за мной! — скомандовала Мэл, уже начиная движение. Она знала путь — налево, потом направо, потом через старую столовую, потом в обход поста охраны. Она повторяла маршрут про себя, как мантру. — Стой! — резко остановил её Томас, схватив за плечо. Его пальцы впились в ткань её куртки. — Откуда ты знаешь, куда идти? Мэл развернулась. Её глаза встретились с его глазами — и она увидела там не только недоверие, но и что-то другое. Страх за тех, кто шёл за ними. Страх ошибиться. И ещё — крошечную искру надежды, что она не врёт. — Тебя правда это волнует сейчас? — бросила она через плечо, не останавливаясь. — Скоро обнаружат вашу пропажу, и тогда всем нам конец! Доверься мне! Она не ждала ответа. Просто пошла дальше — быстро, почти бегом. И остальные, помедлив секунду, двинулись за ней. Сначала Ньют, потом Каролина, потом остальные. Томас замыкал, и она слышала его тяжёлое дыхание за спиной. Они бежали по пустынным коридорам — светящимся белым трубам, которые тянулись бесконечно, сворачивая то направо, то налево. Мэл вела их по знакомому маршруту, который выучила за месяцы ночных вылазок. Здесь камер нет. Здесь редко ходят охранники. Здесь можно дышать. Но сегодня даже здесь воздух казался спёртым, пропитанным паникой. И вдруг, из-за поворота, появилась доктор Коуфорд. Она вышла из бокового ответвления — видимо, из какой-то подсобки — и замерла, увидев всю эту толпу беглецов. Её глаза — усталые, серые — широко раскрылись. На лице мелькнуло узнавание, потом страх, потом — странное, почти материнское отчаяние. Она прижала руку к груди, как будто у неё закололо сердце. — Дети? Что вы... — она осеклась, увидев решимость на их лицах. Её взгляд метнулся к Мэл, и она всё поняла. — Бегите скорее! — прошептала она, отступая назад, к стене, чтобы дать им дорогу. Она не кричала. Не звала охрану. Просто отступила, прижимаясь спиной к холодному бетону. На её глазах блестели слёзы. — Так нет, не так! — резко сказала Мэлани, перехватывая инициативу. Она повернулась к Томасу. — Томас, зажми её и веди, приставив нож к горлу! Только смотри, не порежь, иначе я тебя в такой пазл соберу, что ни один травматолог не соберет! Парень на секунду замер, не понимая. Но в его глазах мелькнуло узнавание — он понял. Прикрытие. Алиби для Коуфорд. Он кивнул, схватил найденный где-то кусок арматуры — тупой, с зазубринами, но сойдёт за оружие — и приставил его к горлу доктора. Коуфорд вздрогнула, но не закричала. Только посмотрела на Мэл — долгим, понимающим взглядом. «Умница», — беззвучно прошептали её губы. Теперь, с «заложницей» впереди, они двинулись к палате Минхо, а затем и за Терезой. Отряд растянулся по коридору — Томас с арматурой у горла Коуфорд, Мэл сразу за ними, остальные — сзади, оглядываясь. Ноги скользили по гладкому полу, кто-то из ребят тихо ругался. — Что ты делаешь, детка? — тихо спросила Коуфорд, когда Томас на секунду ослабил хватку, чтобы перевести дыхание. Её голос был спокойным — слишком спокойным для женщины, у которой у горла железо. — Жопу твою спасаю, чтобы потом к тебе не было претензий! — прошипела Мэлани, не оборачиваясь. — Чтобы они думали, что ты была заложницей, а не сообщницей! Она ворвалась в палату Минхо, толкнув дверь плечом. Минхо лежал на койке, пристёгнутый ремнями. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но глаза — живые, острые — сразу оценили обстановку. Он был похож на раненого зверя, который всё ещё готов драться. Увидев всю группу, входящую в палату — Томаса с «заложницей», Ариса с электрошокером, Мэл с рюкзаком и решительным лицом, — он приподнялся на локтях, насколько позволяли ремни. — Что происходит? — изумился он, его взгляд метнулся от Томаса к Мэл. В нём читалось недоумение, тревога и — когда он посмотрел на Мэл — холодное, колючее недоверие. — Нам надо сматываться, и быстро! — тараторил Томас, уже отвязывая ремни. Его пальцы дрожали, но он справлялся. Один ремень, второй, третий. Кожаные полосы с глухим стуком падали на пол. — Но зачем? — Минхо сел, потёр запястья, на которых остались красные полосы. — Что случилось? — Это ПОРОК! И всегда был ПОРОК! Никто нас не спасал! — выпалил Томас, помогая ему встать. — Это лаборатория! Они выкачивают из нас какую то херь! Мы видели! В голове у Минхо, казалось, закрутились шестеренки. Он перевёл взгляд на Мэл. И в этот момент всё его лицо изменилось. Глаза сузились, губы сжались в тонкую линию, ноздри раздулись. Он всё понял. Всё. Про то, кто она такая. Про то, что она делала. Про то, как смотрела на них через стекло. — Стоп, стоп, стоп! — Минхо резко поднял руку, останавливая Томаса. Он ткнул пальцем в сторону Мэлани, и его голос стал низким, угрожающим. — С этой я никуда не пойду. Она одна из них. Повисла тишина. Все взгляды устремились на Мэл. Она почувствовала, как земля уходит из-под ног, как сердце пропускает удар. Британи тихо охнула. Фрайпан отвернулся. — Минхо, я понимаю, ты не веришь мне, — начала Мэл. Её голос дрожал, но она заставила себя говорить твёрдо. Она сделала шаг вперёд, протянула к нему руку ладонью вверх — жест примирения. — Но неужели ты хочешь остаться здесь? Сейчас не время упрямиться, понял? Я пытаюсь вас спасти! Азиат на секунду замер. Его глаза метались — от Мэл к Томасу, от Томаса к двери, от двери к Коуфорд, которая стояла в углу с арматурой у горла. Он взвешивал, решал. Секунда. Другая. Мэл видела, как в нём борются гнев и инстинкт самосохранения. Затем он резко кивнул и встал с койки. «Потом поговорим», — бросил он, даже не глядя на Мэл. — Надо выбираться скорее и найти Терезу, — закончила Мэл, выбегая из палаты. Она подошла к Коуфорд. Оттолкнув Томаса, она обняла женщину — крепко, по-настоящему, в последний раз прижавшись к её груди, вдыхая родной, успокаивающий запах лаванды и лекарств. В этом запахе было всё её детство. Вся безопасность, которой у неё никогда не было. Она почувствовала, как горячие слёзы снова подступают к глазам. — Береги себя. И их, детка, — тихо сказала доктор, гладя её по волосам. Её рука дрожала. — Я люблю тебя, — выдохнула Мэл, и по её щеке скатилась одна-единственная, предательская слеза. Она сорвалась с подбородка и упала на белый халат Коуфорд, оставив тёмное пятно. — Идите. Я вас прикрою, задержу этого крысюка, — сказала Коуфорд, отстраняясь. На её глазах тоже блестели слёзы, но на губах играла улыбка — грустная, прощальная. Она быстро оглянулась, убедилась, что никто не смотрит, и что-то быстро шепнула на ухо Мэл: «Дверь на поверхность открывается снаружи. Карта высшего уровня — синяя полоса. Я её достала. Спрячь». Губы Коуфорд коснулись мочки уха Мэл, и эти слова вплавились в память. Затем сунула ей в руку маленький, холодный предмет — ключ-карту с синей полосой, спрятав его от любопытных глаз ребят. Мэл сжала карту в кулаке, сунула в карман джинсов. Не глядя. Затем Мэл, с помощью Ариса, перепрыгнула через разбитое в суматохе окно в коридоре. Осколки стекла хрустели под ногами, один из них впился в подошву кроссовка, но она не остановилась. Они забрали Терезу — ту самую, которая работала на ПОРОК вместе с ними, но теперь тоже стала беглянкой. Тереза была бледна, молчала и только кивала, когда ей объясняли план. И бежали к главному выходу. Сердца колотились в унисон. По пути им попался охранник — молодой парень с испуганными глазами. Он выхватил рацию, но не успел ничего сказать. Арис оглушил его электрошокером, который Мэл предусмотрительно взяла с собой. Тело охранника рухнуло на пол с глухим стуком, а Арис наклонился, забрал его табельное оружие — маленький бластер, заряженный не то пулями, не то чем-то более серьёзным. Когда они добрались до массивных бронированных ворот — двухстворчатых, высотой в три человеческих роста, с гидравлическими замками, — их ждало жестокое разочарование. Выход был заблокирован. Дженсон, очевидно, уже отдал приказ. Красный свет на сенсорной панели горел зловеще, как глаз циклопа. Мэл прикоснулась к карте в кармане — но та не работала, потому что нужна была внешняя активация. Из динамиков, встроенных в стены, раздался его насмешливый голос — сладкий, как патока, и такой же липкий. — Открой дверь, Дженсон! — процедил сквозь стиснутые зубы Томас. Он навёл ствол отобранного оружия на стекло, за которым маячила фигура начальника. Дженсон стоял по ту сторону прозрачного бронестекла, отделявшего его от беглецов, в окружении охраны. На его лице застыла самодовольная улыбка — такая же, как тогда, в коридоре, когда он задел Мэл плечом. Он был в своей стихии: хищник, наблюдающий за загнанной добычей. За его спиной переминались с ноги на ногу вооружённые люди. — Не думаю, что вы правда этого хотите, дети, — лениво протянул он. — Если вас не убьёт климат снаружи, то заражённые вас точно прикончат. Там нечего есть, нет воды. Вы сдохнете через пару дней. Он достал из кармана флягу, отпил глоток — кофе, наверное, или что-то покрепче. Мэл заметила, как его кадык дёрнулся, когда он глотнул. — Мы не шутим! — крикнул Ньют, выходя вперёд. Его обычно спокойное лицо было искажено яростью — таким Мэл его ещё не видела. Жилки на шее вздулись, кулаки сжались. Он был готов броситься на стекло. — Тогда вам стоит кое-что узнать о вашем «спасителе», — ехидно произнёс Дженсон. Он перевёл взгляд на Мэл, и его глаза засветились злым весельем. — Или ты сама им расскажешь, Мэлани? Он с издевкой посмотрел на неё. Все взгляды, кроме взгляда Минхо — тот был занят попытками взломать панель управления дверью, используя карту Коуфорд, и не отвлекался — устремились на Мэл. Она молчала. Опустила голову, уставившись в пол. Ей нечего было сказать в своё оправдание. Потому что всё, что говорил Дженсон, было правдой. Пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони до крови. — Молчишь? Значит, я скажу. — Дженсон сделал шаг вперёд, к стеклу. Его голос стал громче, театральнее — он наслаждался моментом. — Это она работала на ПОРОК. Причём не как вы, — он кивнул на Томаса и Терезу, которые тоже когда-то были частью системы. — Она добровольно сидела за пультом управления. Она ужалила Алби и Бена. И Чака чуть не утащила гриверам. Она наблюдала за вами, за вашими страданиями, целых три года. Она смотрела, как умирают ваши друзья, и пила кофе. Вы уверены, что хотите идти с ней куда-то? Уверены, что сможете ей доверять? Я бы на вашем месте не смог. В наступившей тишине было слышно только дыхание беглецов — тяжёлое, прерывистое. Мэл чувствовала на себе их взгляды. Ньют смотрел с болью и разочарованием. Фрайпан — с недоверием. Британи — со страхом. Уинстон — с ненавистью. Каролина — с жалостью. Арис — с пониманием. Томас — с гневом, который боролся с чем-то другим. А Тереза просто отвернулась. И только Минхо не смотрел. Он продолжал возиться с панелью, бормоча что-то себе под нос. В этот момент раздался щелчок — громкий, отчётливый, как выстрел. Массивные ворота с грохотом начали медленно отъезжать в сторону. Их открыли снаружи. — Бежим! — закричал Томас. Все ринулись к выходу. Томас, отступая последним, выпустил всю обойму в сторону Дженсона — раз, два, три, четыре, пять, шесть. Пули со звоном врезались в бронестекло, оставляя белые звёзды. Дженсон даже не вздрогнул — только улыбнулся шире, сложив руки на груди. Когда патроны кончились, Томас с криком ярости — диким, звериным — швырнул пистолет в ноги охранникам, выстроившимся за спиной их начальника. Пластик глухо стукнулся о пол, и один из охранников машинально отступил на шаг. Ворота начали закрываться. Томас проскочил в последний момент — буквально протиснувшись в щель, когда створки уже почти сомкнулись. Мэл схватила его за руку и дёрнула на себя, иначе его бы зажало. И только тогда Мэл увидела её. Кэтрин. Шатенка стояла у наружного пульта, под порывами ветра, её волосы развевались, как флаги. В руке она сжимала какую-то свою, особую карту доступа — синюю, с золотым чипом. Её лицо было решительным, хотя щёки обжигало песком. Это она открыла им дверь. — Спасибо, — бросилась к ней Мэл, заключая шатенку в крепкие объятия. Кэт была холодной — на улице бушевала буря, песок обжигал лицо, лез в рот, скрипел на зубах. — Должна будешь, — усмехнулась Кэт, но её улыбка была грустной. Она отстранилась, оглянулась на закрывающиеся ворота. — Я тут кое-что собрала для вас. Еды, воды, медикаменты: бинты, жаропонижающее, обезболивающее. В общем, всё, что поможет продержаться подольше. Идите к Правой Руке. Она сунула Мэл тяжёлый рюкзак — лямки врезались в плечи. Затем протянула тот самый электрошокер, которым Арис оглушил охранника. — И... выруби меня, — тихо сказала Кэт. — Не хочу потом объясняться с Дженсоном. Не хочу страдать. Мэл взяла оружие. Её пальцы сжали рукоять — резиновая, с насечками, чтобы не скользила. Она подняла глаза на Кэтрин. Подруга. Сестра. Та, кто делила с ней еду в голодные дни. Та, кто прикрывала её перед Дженсоном. Единственный человек, кроме Коуфорд, кому она могла доверять. — Конечно, — голос Мэл сорвался, превратившись в хрип. — Передай Коуфорд... что я буду скучать. Береги себя. Она прицелилась в бок Кэт — так, чтобы не причинить слишком много боли, но чтобы разряд был достаточным. Нажала на спуск. Тело Кэтрин затряслось — крупная, неестественная дрожь, — и она мягко осела на пол, в пыль и мелкий песок, нанесённый ветром. По щеке Мэл скатилась слеза. Ещё одна. И ещё. Она не вытирала их. И сейчас ей было плевать, что все видят её слабость. Она ненавидела это место — эти белые стены, эти камеры, этих людей в белых халатах. Но те, кто остался здесь, стали ей семьёй. Кэт не была просто подругой — она была сестрой. А Коуфорд... она была ей как мать. И они обе, несмотря на опасность, продолжали помогать им, жертвуя собой. — Стебануться страсти, — прокомментировал происходящее Минхо, глядя на распростёртое тело Кэтрин. Затем перевёл тяжёлый взгляд на Мэл. В его глазах была буря эмоций: гнев, недоверие, боль — и проблески чего-то тёплого, что он пытался подавить. Что-то, что напоминало о тех поцелуях в подсобке. Но сейчас это было похоронено под слоем предательства. Он покачал головой и отвернулся. Мэлани должна была вывести этих ребят. Любой ценой. Ради Галли. Ради Коуфорд. Ради Кэтрин. Ради собственного искупления и призрачной надежды на спокойствие. «Я сделаю это, — сказала она себе. — Я смогу. Я сильная». Она повернулась к ошеломлённым и напуганным ребятам. Их лица были бледными, глаза — расширенными от увиденного. Они только что стали свидетелями того, как их проводница вырубила собственную подругу. Доверие висело на волоске. Британи тихо плакала, уткнувшись в плечо Каролины. Мэл решительно шагнула к теперь уже открытым воротам. За ними бушевала стихия — ветер, песок, тьма, разрываемая редкими вспышками молний. Воздух был сухим и горячим, несмотря на ночь. Песчинцы, острые как иглы, впивались в открытую кожу, оставляя микроскопические порезы. Где-то далеко, на горизонте, сверкнула молния, на секунду осветив бескрайнюю пустошь. И такая же буря бушевала сейчас в её душе, разрывая её на тысячи маленьких кусочков. Они ступили за порог. Первый же шквал ветра ударил в лицо, заставив зажмуриться и пригнуться. Песок скрипел на зубах, лез в глаза, забивался под одежду. Кто-то из ребят вскрикнул, кто-то выругался. Но это была боль освобождения. Или начало нового кошмара. Они ещё не знали. Мэл оглянулась через плечо. Сквозь песчаную завесу она увидела силуэты Дженсона и охраны, застывшие за бронестеклом. Начальник больше не улыбался. Он смотрел на них с холодной, расчётливой злобой. Его губы шевелились — возможно, он отдавал приказ стрелять, но пули не пробивали стекло, а они уже были слишком далеко. — Уходим, — сказала Мэл, и её голос прозвучал твёрже, чем она себя чувствовала. — Живо. У нас нет времени. Она шагнула в темноту, и остальные двинулись за ней — кто-то с недоверием, кто-то с надеждой, кто-то просто потому, что выбора не осталось. Ветер трепал волосы, сбивал с ног, но они шли. Минхо — чуть поодаль, стараясь держаться подальше от Мэл. Томас — рядом, готовый подхватить, если она упадёт. Арис — с тыла, с бластером наготове. Впереди была пустошь. И, возможно, смерть. Но позади — гарантированная гибель. И Мэл знала, что сделала правильный выбор. Даже если никто из них никогда ей этого не простит. Она подняла воротник куртки, поправила лямки рюкзака и пошла быстрее. В кармане лежала фотография Галли — тёплая, как живая. И это придавало сил.
