выберемся вместе, ладно?

В твоих руках нож, полпути уже пройдено, кажется, что температура воздуха накаляется. На теле лишь красная жилетка с характерным номером — 081. И пути назад уже нет, ведь когда-то ты нажал на кнопку согласия о продолжении игр. Но на душе всё неспокойно, даже если внешне читается какая-то морозная уверенность в себе. Сердце и низ живота тянет снова, стоит перевести взгляд на своего, казалось бы, напарника? А в глазах его беспокойство, глубокая загнанная тревога за свою жизнь. Они вместе смогли вынести так много, чтобы сейчас разлучаться настолько координально? Пиастри мнётся перед тем, как сделать шаг навстречу к своему другу. И он подходит, стараясь только подобрать слова, те крутились на языке особенно неуверенно, вынуждая Оскара чуть заикаться. — О, класс. Мы в разных командах, — крайне саркастически подмечал Ландо, только размышляя о том, что он будет делать. А руки дрожали, дрожали от глубочайшего переживания за собственную жизнь, будто сейчас он был совсем близок к лезвию между жизнью и смертью, — Оск? Что задумался? — У меня плохое предчувствие. — Плохое предчувствие? Братан, мы буквально находимся в смертельной игре на деньги, это же... Ха-ха! — Панический смешок, по телу Норриса бежали мурашки. Он был прав, когда говорил об этом. — Я просто надеюсь, что мы сможем вместе выбраться от сюда. — А я как надеюсь! И у тебя есть план? — Не могу об этом сказать точно. Оскар поджимает губы. Его одежда уже успела пропитаться кровью после последних прошедших игр. Он и сам был давно уляпан в крови. Есть события, которые вынудили его прийти к чему-то подобному. Стыдно? Нет, он просто хочет жить. Его всегда оценивали как осторожного и расчетливого, но будто сейчас он не сможет. Просто не сможет. — Ты это, давай не теряйся, ладно? Мы обязательно выберемся отсюда вместе, приятель! — Голос Ландо снова пытается звучать приободряюще и радостно, хоть и поводов для радости не было совершенно. — Да. Всё будет хорошо, Ландо.

***

Начало игры, следовало бы пожелать всем удачи, но нет времени. По длинным, словно вечным, коридорам раздаётся раздражающая детская песенка. Ландо всегда был плох в прятках, выбирал достаточно посредственные места, куда люди заглядывают если не в первую, то во вторую очередь точно. Может быть, он верил в свою удачу, когда бежал меж странных разнообразных дверей, стараясь найти то ли укромное место для того, чтобы спрятаться, то ли дверь, в которую он сможет выбежать и победить. Он оглядывал свой ключ на шее как-то особенно заинтересованно, смешной кругляшок. Точно все двери отпирает. Но таймер почти истёк, пришло время выбрать хорошее место для того, чтобы упереться в угол и ждать, либо победы, либо смерти. Но лучше первое! Только не сразу становилось понятно, за кого ему следует переживать больше — за себя, за своих друзей или же за Оскара? Словно в груди присутствовало ощущение, что у него не получится замахнуться, кого-то ранить, а уж тем более убить. И вот, британец запирается в небольшой комнатке, похожа больше на простую развлекательную зону для детей, расписанные красивые стены, которые будто бы окунали в детство. Любоваться было приятно, очень приятно. Дела Оскара же не шли слишком хорошо, по сравнению с остальными охотниками в этой игре он был уязвимее, чем кто-либо другой. Никто из его сокомандников не казался столь взволнованным или обеспокоенным. Они были готовы к этому духовно? Вправду люди будут способны на убийство только ради денег? Эти мысли были неправильными, Оск. Ты и сам пришёл сюда ради денег, сам уляпался в чужой крови, сам стоишь перед закрытыми дверями до начала игры, имеющий только одну задачу — убить. Убить кого угодно, кто попадётся под руку, добить, подбить, очернить свою душу сильнее, чем нужно. Пусть внешне Пиастри казался полным выдержки, терпения, какой-то собранности, внутри все связалось в тугой узел, не позволяющий даже здраво размышлять. Это чувство потерянности всерьёз мешало, казалось, что его ждёт точно нечто ужасное. И, если не его, то кого-то близкого точно. Все были так заряжены: Оскар смотрел на них не без какой-то зависти, но страх был совсем рядом, даже ближе, чем могло показаться. А если Ландо попадёт в неприятности? Вдруг кто-то всерьёз примет идею об убийстве за что-то фанатичное, начнёт пырять всех попавшихся под руку? Волноваться следовало о себе. Но будучи чуть ли не самым отстранённым человеком в этой группе, остаётся понимание: ты будешь нужен только сам себе. И тогда пощады никто не потерпит, только одиночество будет рядом, какая-то особенная скорбь, а на сердце тяжкий груз. И стоит только прозвучать соответственному звонку о начале игры для охотников, все сжалось, сжался и нож в ладони Оскара. Без промедления, хоть кого-то, чтобы выбраться. Возможно, ему бы следовало бы и найти Ландо, чтобы в случае чего его защитить, но словно это не является приоритетом австралийца. Он задумается об этом только тогда, когда сам будет в безопасности. Возможно. Неизвестно только, сколько придётся бродить, что придётся повидать, а отвращение какое-то уже застыло в горле, особенно мерзко. Оскар цеплял взглядом только готовность его сокомандников: Пьера Гасли, который словно предвкушал о том, что будет делать с этим ножом, который он крутил в своих руках; Юки Тсуноду, друга Пьера, пусть он не походил на одержимого, не разделял увлечения француза, но точно не отказывался от своего положения; Макса Ферстаппена — тот был особенно мрачен к этой игре, отстранённый, словно что-то рассчитывал особенно задумчиво; Кими Антонелли — этот малец был абсолютно заряжен на данную игру, словно воспринимал всё происходящее всерьёз за какую-то забавную потеху, которой следует заняться как следует, чтобы победить, пугающий; были и менее заинтересованные — Лэнс Стролл, Габи Бортолето, Нико Хюлькенберг, особенно последнему удивился Пиастри, Нико на протяжении всех игр старался оставаться довольно спокойным, внушал такое невероятное доверие и дружелюбие, почему-то Оскар даже сомневался в том, что он сможет пройти дальше. Посмотрим. Двери открылись, пора идти дальше. Сдавливая в ладонях клинок, Пиастри неуверенно двинулся бродить по этому лабиринту, будто бесконечному, наверное, с сотней разнообразных дверей, за каждой из них ведь мог кто-то скрываться? Его билет на выход отсюда. Но австралиец был почти уверен, что не сможет, что в последний момент бросит нож перед жертвой, не получится, он тут точно умрёт, полный безнадёги. Он ведь ни убийца, ни маньяк и не хочет пачкать руки в чужой крови, чтобы после жить с этим вечным грузом на сердце. Трудный вздох. Неясно, сколько дверей было пройдено, приоткрыто, во сколько дверей ему пришлось заглянуть, чтобы обнаружить хоть кого-то. Последнюю его надежду на жизнь, а таймер так мерзко тикал, время словно сошло с ума, становясь только меньше. Глаза болели каждый раз, как ему стоило поднять их на счётчик. А все изнутри сжималось, от тревоги, страха и ещё той невкусной еды, которую им проталкивали до начала игры. Он не бежал за людьми, что мелькали едва меж коридоров, ведь сразу же за теми бежали другие охотники. Будто в этой игре не без жестокости и принятия быстрейших решений. « Игрок 055 прошёл » « Игрок 022 прошёл » Всё это давило на уши невозможно, заставляя ещё сильнее нервироваться. Оскар был очень спокойным в самом начале всего этого хаоса, но не сейчас, когда ладони подрагивали. Он так и не услышал, что Ландо выбыл. Живой же, живой, значит вера во что-то должна быть. Пиастри прижимал к себе острый клинок, шатаясь меж дверей, он брался за ручки, снова открывал, только в надежде увидеть кого-нибудь забитого в угол, но это была бы заведомо провальная идея. Снова дёргает за ручку. Времени осталось не так много до окончания игры, как быстро оно кончилось. А губы поджимаются, когда австралиец поднимает глаза. Ландо, живой, здоровый, чуть напуганный. В глазах его сливается самый дикий страх за свою жизнь, будто он готов бы был накинуться на неприятеля прямо сейчас. Но нет, это всего лишь Оскар. Оскар с ножом, полный отчаяния, сожаления, дрожащими руками, поднятой от стресса температурой, изнеможенный от содержания людей здесь, голодный, определённо требующийся в воде, удобной кровати и многих других приятностях. — Оск! Это ты! Я так рад видеть тебя, знаешь! Я уже испугался, что это кто-то другой. Но Пиастри смотрел молча, медленно делая шаги к Норрису. — Что с тобой? Ты никого не нашёл? — Я не смог. — Как не смог? Ты должен! Мы должны выбраться от сюда вместе, помнишь, да? — Я помню. И Оскар сам себе говорил, что должны, обязаны, вынуждены. Но почему-то сейчас духа не хватает сказать больше пары слов. Он так и не поднял свой взгляд на Ландо, уши горели стыдом и сожалением за происходящее. И ему было стыдно, что в голову лезли самые жуткие мысли. Пиастри делает ещё пару шагов ближе к Норрису, чтобы прижаться, вдохнуть его запах снова, обнять как следует. Словно это акт прощания, но не с самим собой. — О, дружище... Слова обрываются, клинок упирается прямо в тело британца, беспощадно, молчаливо, предательски. Прощание с Ландо. — Мне так жаль. Жаль, Ландо... Трудно было смотреть в глаза абсолютно удивлённого Норриса, а ведь у него перед ними пробежалось буквально всё. Ландо ещё не успел обнять Пиастри в ответ. Ком в горле, не получается выжать из себя ни слова. А за тем следует ещё ранение, не менее точное, близкое где-то к печени, а затем ещё, ещё, ещё, словно этим не управлял Оскар, не его это были руки, не его действия, совсем не он, кто-то другой, одержимый, жуткий, пугающий. В голове пустота, глаза наливаются слезами от безысходности. Жажда жизни даже слишком затмила всё, он не в состоянии был сдержаться, не в состоянии защитить. Тело друга совсем ослабло, крови было жуткое количество, запачканные руки, оружие, которое своевременно пало на пол, уже окрашенный в характерный оттенок красного. Оскар держал тело Ландо настолько трепетно, насколько это было возможно, прижимал к себе ближе, не веря, что сделал это, что поднял руку на единственного человека, который поддерживал его во всём этом дерьме. Пиастри восхищался им, видел того самого человека, которым жить хотелось. Что ему не хватило? « Игрок 004 выбыл » Трудно звучит. « Игрок 081 прошёл » Так равнодушно звучал голос женщины. А Оскар остался. Остался прижимать тело своего друга к себе, вдыхать его затухающий запах тела, все не набираясь с силами взглянуть в стеклянные глаза. Было бы даже слишком больно. Одна слеза стекла по щеке, её же австралиец стёр об кожу Ландо. — Мне жаль. Так жаль. Это был акт жалости впервые не к себе, в этот момент будто вся жизнь перевернулась. Теперь руки грязные, их не отмоешь ничем, никакими слезами, словами и действиями. Оскар тихо шептал к ушам Норриса, словно ожидал ответа, но дыхание последнего уже сошло на нет, вытекло слишком много крови. К чему были твои обещания?