записка

университетский бассейн на самом пороге соревнований по плаванию полнился гулкой перекличкой самых разных голосов. до начала заплыва оставалось каких-то десять минут, и весь влажный, пропитанный запахом хлорки зал уже оббежали из стороны в сторону десятки пар ног - любопытствующих, тревожных, притопывающих, кокетливо подскальзывающихся... и среди всей суматохи, с настойчивой угрюмостью прокладывая себе дорогу к свободному месту на трибунах, едва-едва заметен был ким сынмин. всеобщее оживление, толчея и удушающий энтузиазм окружили его, пока он упорно взбирался к собственному уголку одиночества в отдалении от главных рядов, пытаясь спрятаться от всепроникающей сырости за капюшоном теплой черной толстовки и черной же оправой очков. сынмин тяжело — пожалуй, нарочито тяжело — вздохнул, усаживаясь на выбранное место: холодный твердый пластик послал резвую волну мурашек от бедер до самых плеч, потом впился в поясницу неудобным изгибом спинки, а в довершение апокалипсиса до сынмина откуда-то долетела противная морось. держа руки в карманах толстовки, съежившийся, как птичка на холодном осеннем ветру, в правой ладони он с бездумной нежностью зажал клочок бумаги, будто чтобы точно оградить записку от царящей вокруг сырости. в этом жесте была странная решимость — вроде готовности самому вымокнуть до нитки, только бы сохранить бумажку целой и невредимой. ему не нужно было перечитывать несколько слов, выведенных чьим-то летяще-небрежным почерком на небольшом кусочке простого тетрадного листа в клетку — несчастный клочок был изучен вдоль и поперек, долгие минуты лежал под тяжелым, полным задумчивого сомнения взглядом адресата. «приходи на соревнования. в пятницу, в пять, в бассейне. побудешь моим талисманом ;)» сынмин зажмурился на секунду, но слова никуда не делись — и он даже не держал записку перед собой. какая глупость! и смайлик, и клочок бумаги — кто вообще, бога ради, в двадцать первом веке передает приглашение так, подложив в карман куртки! возмущение было наигранное, накрученное, без настоящего запала — пальцы ласково поглаживали бережно сложенный листочек. сынмин дышал прохладно-влажным, едва отдающим хлоркой воздухов бассейна, и искоса рассматривал фигуры разминающихся участников. взгляд скользил ровно, безэмоционально, сбивался, натыкаясь на широкоплечую загорелую фигуру, и снова утекал прочь, сбегая от беспомощного трепетания сердца. сынмин думал осторожно — по одной мысли за раз, чтобы стояли отдельно друг от друга и не слились внезапно в один набросок, пугающий очевидностью своих контуров. мысли текли медленно, пока сердце то и дело легонько сбивалось от взгляда на перекаты мышц красивой, точеной спины, сильные руки, шея... продолжая бессмысленный и беспощадный побег от самого себя, сынмин вел неторопливое разглядывание всего — и его не больше всех остальных, точно выверенные несколько секунд — и дальше, дальше. он откинулся в жестком пластиковом кресле трибун, и вдруг глаза поймали мягкий перелив искусственного света на ненастоящих волнах. вода в бассейне слегка волновалась, нежно ударяясь о стенки. сынмин отчего-то задумался: скоро ее, эту воду, сейчас такую безмятежную и ласковую, взрежут сильные, тренированные тела, человеческие мышцы станут бороться, неминуемо разрушат её медитативное колебание... от внезапно раздавшегося звука свистка сынмин вздрогнул, переводя взгляд на пловцов, которые выстраивались у отведенных им стартовых мест на краю бассейна. против воли он напрягся и немного подался вперед — кажется, он никогда не относился ко всем этим соревнованиям всерьез, и все-таки сынминов взгляд, ведомый беспокойным сердцем, теперь оглаживал с ласковым волнением только одну фигуру. от свистка до свистка, если засекать — всего ничего, несколько секунд, но странное дело — этого хватило, чтобы поймать на себе карие глаза. сынмин замер, не умея отвести взгляд. можно было юлить, увиливать, когда он принимал эту игру - не смотрел, не искал, не знал. благодушное позволение остаться где-то в сладком тумане иллюзии, что он удовольствуется этим тоже — его только что отозвали твердые, теплые даже на секунду глаза. сынмин остался глупо смотреть, как красивое, гибкое, сильное тело прыгнуло в воду, словно без усилий преодолевая расстояние, а сам чувствовал себя насекомым под стеклянным колпаком — никуда не деться, ничего не спрятать. вода в бассейне ходила ходуном, выплескивалась за борта, ударялась о стенки, а сынмин чувствовал себя так, будто его самого особенно сильной волной прибило к берегу и швырнуло на песок. он уже испытывал что-то такое по-настоящему — в детстве отец, поддавшись на уговоры неугомонного ребенка, взял его с собой купаться, когда море было неспокойно, накатывало на берег один за другим все возрастающие валы. в тот раз вода играючи вырвала его из надежных отцовских рук, утянула вглубь, закружила и заморочила голову, да так, что выловленный секундами позже сынмин еще с полчаса очумело хлопал ресницами. родители укутали в махровое полотенце и посадили отдыхать на сухой, еще чуточку теплый от жаркого летнего солнца песок. усталый и продрогший после круговерти в холодном, разбушевавшемся море, он блаженно отогревался и нежился в ощущении безопасности. правда, сынмину иногда казалось, что из какого-то другого моря его выловить не успели. так уж вышло, что его не нашли в мельтешении мутных от песка вечерних волн, что мокрые, похолодевшие руки и ноги выскальзывали из хватки ответственных взрослых, и отказаться от ноши взрослости им оказалось проще, чем напрягать фаланги пальцев, впиваться в заледенелую кожу ногтями и тащить к себе. рано или поздно все равно отпускать — так почему бы и не сейчас? он внезапно тяжело вздохнул, вырываясь из странного транса, почти бездумно следя, как блестящие от воды фигуры выбирались из бассейна. сынмин не следил, кто пришел первым, а кто последним, но интуитивно глянул в сторону карих глаз, без удивления читая в них спокойное сознание победы. трибуны шумели, хлопали, поздравляли, пловцы дружески пожимали друг другу руки — какое тут соревнование среди своих — а вода в бассейне успокаивалась. снова прозрачность, отливавшая голубизной, лениво ласкала сковавшие ее стенки. сынмин безотчетно, поглаживая клочок бумаги в руках, следил за тем, как отражение флуоресцентных ламп подергивалось все меньше и меньше, чтобы в конце концов угомониться, лишь едва-едва колыхаясь. слегка шевельнувшись, сынмин понял, как затекла спина от сидения в жестком кресле почти без движения, и как продрогло все тело, но не сдвинулся с места. его уже не было видно у бассейна - пошел переодеваться, наверное. хотя, кажется, мог бы и не — сынмин ни разу не видел, чтобы ему было холодно. в этом они были, конечно, совсем разные. сынмин, если об этом и думал, себя считал чем-то вроде осени — ему всегда было холодно. мерзли руки, ноги, холодел нос, и даже под жарким-жарким летним солнцем не получалось отогреться целиком. оставалось что-то внутри, такое прохладное, осторожное, всегда в движении, никогда не спящее. то ли дело он. как печь, как само летнее солнце, которое прогревает весь мир, и землю, и воду. всегда до ужаса жаркий, даже в пыльной полутьме библиотеки, которая из сынмина изгоняла всякий намек на тепло. он поднял глаза, слыша приближающиеся — знакомые — шаги, и поднялся с места почти автоматически. рука осталась в кармане толстовки, сжимать драгоценную записку. а сам сынмин, отчего-то уставший, совсем как тогда, в детстве, после купания в шторм, остался смотреть в карие глаза. вокруг них собрались лучики морщинок, на щеках сверкнули ямочки — от всего этого повеяло спасительным теплом жаркого солнца, и тот осторожный, вечно замерзший кусочек сынмина наконец остался под льющимся на него горячим светом.

***

в отдаленном уголке трибун университетского бассейна в объятиях друг друг стояли двое. они выглядели так, словно делали это далеко не в первый раз — теплые руки одного размеренно поглаживали спину другого, доверчиво обмякшего под лаской. — ну и стоило бегать? — стоило. — какая бука. — чан, я тебя покусаю за сюсюканья. — подождёшь пока дообнимаемся, или прямо сейчас начнёшь? — заткнись. — значит, дообнимаемся. принято.