Два мертвеца в одном теле

Возвращение в Воронью Скалу с тюками драгоценного железа было похоже на триумф. Пусть маленький, пусть локальный, но триумф. Кузнец Борг, увидев долгожданный материал, прослезился и, не стесняясь, вытер лицо засаленным рукавом. Рорк хмыкнул одобрительно — его эквивалент бурных оваций. По замку пронесся ветерок надежды: барон не просто просыпается, он способен добывать необходимое. Начались недели напряженного, но осмысленного труда. Застучали молотки в кузнице, заскрипели пилы в столярной мастерской. Ремонт в замке пошел куда быстрее. Дориан, как и планировал, принял налоги с деревень натурой: зерном, шкурами, шерстью. Часть пустил на пропитание работников и слуг, часть начала накапливаться на складах для будущих бартерных сделок. Он погрузился в рутину управления. С утра — совещание с Рорком, разбор текущих проблем. Потом — объезд владений, личная проверка работ. После полудня — суд, разбор мелких тяжб между крестьянами, что укрепляло его авторитет как справедливого правителя. Вечера он часто проводил в библиотеке, изучая историю региона, законы и — что стало неожиданным увлечением — старые военные трактаты. Знания его предшественника, сливаясь с его собственным стратегическим мышлением, рождали новый, уникальный взгляд на вещи. Именно в эти тихие вечерние часы он и начал замечать перемены в себе. Сначала это были мелочи. Он ловил себя на том, что тянется не к блокноту и ручке, чтобы составить бизнес-план, а точит перо, чтобы набросать распоряжение на пергаменте. Что, проходя мимо тренирующихся солдат, его взгляд сам собой оценивает их стойку, хват оружия. Что грубый хлеб и густая похлебка кажутся ему теперь не тюремной пайкой, а нормальной, сытной едой. Затем перемены коснулись памяти. Лицо его бывшей жены в прошлом мире стало расплывчатым, как старая фотография, выцветшая на солнце. Звонок телефона, запах бензина, вид офисного неона — эти воспоминания теряли свою остроту, становясь смутными снами. Вместо них на передний план выходили другие образы. Яркие, пронзительные, порой болезненные. **Он вспоминал.** Не как сторонний наблюдатель, а как участник. Жаркий летний день на плацу, когда он, молодой офицер, впервые повел в атаку свой отряд. Не абстрактная память Дориана, а его *собственное* сердце, колотившееся в такт копытам, его *собственный* крик, сливавшийся с общим ревом. Он вспоминал запах волос Лианы — не картинку из памяти, а настоящий, почти осязаемый аромат полевых цветов и меда. И боль от ее утраты была уже не чужой, заимствованной, а его собственной, глубоко сидящей занозой в душе. Однажды вечером, стоя у карты своих земель, он планировал маршрут объезда. И поймал себя на том, что думает не на русском, а на местном наречии. Внутренний монолог, тот самый голос в голове, который всегда принадлежал Алексею, теперь звучал басом Дориана. Он подошел к полированному доспеху, служившему зеркалом. Из глубины металла на него смотрел не Алексей, запертый в чужой шкуре. Смотрел **Дориан**. С теми же суровыми чертами, но без отчаяния в глазах. Во взгляде была усталость, да, но и решимость. Ответственность. «Я — барон Вороньей Скалы, — подумал он, и это была не игра, не маска. Это была констатация факта. — Эти люди зависят от меня. Эти земли — мои. Эта история — моя». Мысль о детях из прошлой жизни вызвала не острую, режущую боль, а тихую, щемящую грусть. Как о чем-то безвозвратно утерянном, далеком и призрачном. Он молился — впервые в жизни — чтобы с ними там все было хорошо. Но его место было здесь. Алексей не исчез. Его опыт, его ум, его упрямство — всё это осталось. Но это переплавилось в горниле новой реальности. Алексей был душой, Дориан — телом и судьбой. И они наконец-то начинали становиться единым целым. Он больше не пытался «искупить вину» Дориана. Потому что эта вина теперь была и его виной. Боль Ларина была и его болью. И именно это осознание заставило его действовать иначе. Он перестал посылать ему еду в покои. Вместо этого он приказал сервировать ужин в малой столовой, ближе к библиотеке. На два места. Он не приказывал Ларину приходить. Он просто каждый вечер садился за стол и ждал. Иногда он ел в одиночестве. Иногда оставлял еду нетронутой и уходил. Но однажды, войдя в столовую, он замер. За вторым столом, у самого выхода, сидел, сгорбившись, Ларин. Он не смотрел на Дориана, его взгляд был устремлен в тарелку. Он был бледен и худ, как тень. Но он был здесь. Дориан не сказал ни слова. Он просто медленно подошел к своему месту, сел и начал есть. Он не смотрел на юношу, не пытался заговорить. Он просто дал ему присутствовать. Дал ему понять, что его существование признано, что за этим столом есть место и для него. Тишина в столовой в тот вечер была не враждебной и не пугающей. Она была... мирной. Хрупкой, как первый лед на луже, но мирной. Алексей-Дориан понимал, что путь вперед будет долгим. Предстояли новые переговоры с Каэленом, нужно было налаживать отношения с другими соседями, укреплять замок. И самый сложный путь — путь к тому, кто сидел в двух шагах от него, не решаясь поднять глаз. Но впервые с того момента, как он открыл глаза в этом теле, он не чувствовал себя потерянным. Он чувствовал себя дома. Со всеми его проблемами, долгами и призраками. Он был Дорианом. И он был готов защищать то, что теперь принадлежало ему.

***

Свой детство Ларин помнил как сквозь туманную пелену стыда. Он рос в тихом, уединенном поместье рода Ханель, где некогда громкая слава давно истлела, оставив после себя лишь ветшающие портреты предков и вежливые насмешки при дворе. Его мать, нежная и болезненная женщина, умерла, когда он был мал, оставив его на попечение отца и новой жены — Иллеты. Именно Иллета стала архитектором его несчастья. Сначала — настороженные взгляды, потом — шепотки за спиной. «Не такой, как все», «изъян в крови», «проклятие Раскола». Его дар, тайна, которую семья тщательно скрывала, был для мачехи не уникальной особенностью, а клеймом, позорным клеймом, которое мешало ей проложить дорогу к былому величию своими детьми. Отец, слабовольный и сломленный долгами, быстро уступил властной жене. Ларина перестали пускать в большую библиотеку, чтобы он «не морочил голову глупостями». Его прогулки за пределы поместья сократились до минимума. Он стал призраком в собственном доме — его кормили, поили, но не видели. Его существование было досадной помехой. Единственным убежищем стала маленькая комната под самой крышей, куда он тайком проносил книги из запретной библиотеки. В них он находил миры, где его дар не был проклятием, а герои находили силу в своей инаковости. Он мечтал стать ученым, картографом, хоть кем-то, чья ценность измерялась бы умом, а не проклятой способностью чрева. Но мечтам не суждено было сбыться. Пришел указ Короля. Иллета, чьи глаза загорелись холодным, расчетливым огнем, увидела в нем не угрозу, а возможность. «Продать негодную обузу герою Королевства? Почему бы и нет? Это избавит нас от позора и принесет покровительство». Его не спрашивали. Ему приказали. Словно вещи, которую нужно упаковать и отправить новому владельцу. Помнит ту церковь. Холод каменных плит проникал сквозь тонкие подошвы башмаков. Запах ладана стоял в горле комом. И он, огромный, как гора, весь в шрамах и стали. Генерал Дориан. Его взгляд был пустым, отрешенным. В нем не было ни любопытства, ни злобы. Было лишь тяжелое, давящее безразличие. Ларин простоял всю церемонию, не чувствуя ног, смотря в одну точку, пытаясь убедить себя, что это сон. Первая брачная ночь стала похороной всего, что в нем оставалось от того мечтательного мальчика. Запах вина, грубые руки, боль, стыд и леденящее молчание. Дориан сделал то, что должен был, с безжизненной эффективностью палача, и ушел. Ларин остался лежать в темноте, чувствуя, как его внутренний мир, и без того хрупкий, рассыпается в прах. Последующие годы превратились в долгую, изматывающую пытку ожидания. Он стал невидимкой в своем новом доме. Слуги смотрели на него с жалостью или брезгливовым любопытством. Он научился передвигаться по замку бесшумно, как мышь, замирая при каждом звуке тяжелых, уверенных шагов. А потом началось худшее. Беременность не наступала. И молчаливое пренебрежение Дориана сменилось чем-то другим. В его глазах появилась ярость. Ярость на него, на себя, на весь мир. Те редкие, ужасные ночи, когда Дориан, пропахший дешевым вином и злобой, входил в его покои, стали кошмаром наяву. Это уже не был холодный долг. Это было насилие. Целенаправленное, жестокое, унизительное. Ларин перестал плакать. Он просто уходил в себя, в ту самую библиотеку из детства, пока его тело терпело боль и унижение. Он перестал быть человеком. Он стал функцией, которая не выполняла свою задачу. И потому была обречена на уничтожение. Его единственной мыслью было выжить. Перетерпеть. Спрятаться так глубоко, чтобы даже боль не могла до него добраться. Он почти преуспел. Почти. *** А потом Дориан изменился. Сначала Ларин решил, что это новая, изощренная жестокость. Когда ему начали приносить ту же еду, что и барону, он не притронулся к ней три дня, ожидая яда или усыпляющего зелья. Но ничего не произошло. Еду просто забирали и приносили новую. Свечи он взял — тьма в его комнате была самым верным союзником, но и книги были единственным утешением. Потом он услышал от служанок, что барон «одумался». Что он не пьет, что в замке начался ремонт, что он ездил к лорду Каэлену и вернулся с железом. Ларин не поверил ни единому слову. Это была уловка. Затишье перед бурей. Но дни шли, а буря не приходила. Тяжелые шаги больше не раздавались у его двери по ночам. Запах вина не витал в коридорах. Однажды, отважившись выглянуть из своей норы, он увидел Дориана во дворе. Он что-то объяснял кузнецу, его поза была собранной, голос — спокойным и властным. И в его глазах не было пьяного блеска. Не было и ненависти. Была... сосредоточенность. Ларин не понимал. Его мир, выстроенный на страхе и боли, начал рушиться. Это было почти страшнее, чем привычный ужас. Неизвестность пугала куда сильнее. А потом пришло приглашение. Вернее, его не было. Просто в малой столовой, куда Ларин не заходил годами, теперь каждый вечер накрывали на два места. Это был немой вопрос. Или ловушка. Он неделями наблюдал из-за портьеры. Видел, как Дориан ужинал в одиночестве, не проявляя ни нетерпения, ни гнева. Он просто... ждал. И в тот вечер, движимый странным, иррациональным импульсом — смесью отчаяния, голода по нормальной еде и чертового любопытства, — Ларин вошел. Он сел за самый дальний стол, у выхода, готовый в любой момент броситься прочь. Дориан вошел. Увидел его. И... ничего не сделал. Не закричал, не потребовал подойти ближе, не бросил на него свой привычный, полный презрения взгляд. Он просто сел и начал есть. Он игнорировал его. Но это был не тот уничижительный игнор, к которому Ларин привык. Это было... предоставление пространства. Признание его права находиться здесь, но без всяких требований. Сердце Ларина бешено колотилось. Каждый мышечный зажим, каждая клетка его тела кричала об опасности. Но опасности не было. Был лишь стук ножа о тарелку и тихое потрескивание поленьев в камине. С тех пор прошло несколько недель. Ларин приходил не каждый вечер. Иногда страх пересиливал. Но он приходил всё чаще. Он даже начал украдкой наблюдать за Дорианом. Тот выглядел... уставшим. Но спокойным. В его движениях не было прежней агрессивной энергии. Он даже как-то раз, разговаривая с Рорком, коротко усмехнулся. Ларин никогда не слышал, чтобы он смеялся. Однажды вечером Ларин, увлеченный мыслями о только что прочитанной книге по географии, машинально взял со стола не свой кусок хлеба, а тот, что лежал ближе к Дориану. Он понял это лишь тогда, когда его зубы вонзились в мякиш. Он замер, ожидая гнева, окрика. Дориан просто посмотрел на него. Не долго. Всего мгновение. И в его взгляде не было ни гнева, ни насмешки. Была... глубокая, неподдельная усталость. И что-то еще, чего Ларин не мог понять. Что-то похожее на... сожаление? Он опустил глаза, чувствуя, как горит лицо. Но наказания не последовало. Дориан просто продолжил есть. И в ту ночь, лежа в своей постели, Ларин впервые за много лет подумал не о том, как выжить. Он подумал: «Кто ты? Что с тобой случилось?» Доверия не было. Не могло быть. Раны были слишком глубоки. Но в толще льда, сковавшем его сердце, появилась первая, едва заметная трещина. И это было так же страшно, как и любая буря. Потому что таило в себе призрачную, опасную надежду.

***

Зима, суровая и бескомпромиссная, наконец-то начала отступать. С крыш Вороньей Скалы, словно слезы гиганта, закапала талая вода, звенящими каплями разбиваясь о камни двора. Снег осел, обнажив промокшую, но уже не промерзшую насквозь землю. В воздухе, еще холодном, уже витало неуловимое дыхание грядущей весны — свежее, влажное, пахнущее почками и перегноем. Для Дориана эта перемена была не просто сменой сезона. Она была зримым воплощением его трудов. За долгую зиму замок преобразился. Протекающие крыши были надежно перекрыты новой дранкой. Главные ворота теперь не просто плотно закрывались — их укрепили новыми железными шинами, выкованными в кузнице Борга, который, наконец-то, мог развернуться в полную силу. В арсенале зазвенели молотки оружейников, чинивших старые и ковавших новые клинки. Но главной гордостью Дориана были не стены и не оружие. Ими были **склады**. Еще пару месяцев назад они пустовали, напоминая склепы. Теперь же они ломились от добротно выделанных кож, тюков с шерстью, мешков с зерном, оставшимся после экономной, но сытой зимы. Это было не богатство, нет. Это была **стабильность**. Твердая почва под ногами. Основа, на которой можно было строить будущее. Он стоял на стене, опершись о парапет, и смотрел на свои земли. С холма, на котором стоял замок, открывался вид на долину. Потемневшие, освободившиеся от снега поля уже начали оживать. Крошечные, с муравьев, фигурки крестьян выходили на них, проверяя состояние пашни, готовя инвентарь. Скоро начнется вспашка. Впервые за долгие годы она начнется вовремя, и у людей будут для этого силы и инструменты. Он чувствовал глубокое, спокойное удовлетворение. Это было сродни тому, что он испытывал в прошлой жизни, когда запускал успешный проект. Но там это были цифры на счетах. Здесь же это была жизнь. Дымок из печных труб в деревнях, деловитая суета во дворе замка, уверенный взгляд Рорка, докладывающего, что запасов хватит до нового урожая, даже если он будет средним. Его мысли прервал тяжелый, знакомый шаг. Рорк, без которого, казалось, сам воздух в замке не двигался, подошел и встал рядом, молча следуя за его взглядом. — Ну что, старый волк, — сказал Дориан, не глядя на него. — Выглянем мы этой весной, или еще помрем с голоду? Рорк фыркнул, доставая из-за пазухи сверток с вяленым мясом — их общий «полдник» во время объездов. — Помрем, но не с голоду, а от работы, — буркнул он, отламывая кусок и протягивая Дориану. — Поля подготавливают. Семян хватит. С инвентарем Борг обещает разобраться к концу недели. А вот насчет скотины... — он хмуро вздохнул. — Волки за зиму постарались. Овец поубавилось. — Значит, будем восстанавливать, — просто сказал Дориан, принимая мясо. Он уже не удивлялся тому, как легко ему давались эти решения. Это была его земля. Его ответственность. — Объяви награду за шкуры волков. И пусть пастухи удвоят бдительность. — Уже отдал распоряжение, — кивнул Рорк. Потом помолчал, разжевывая свой паек. — Каэлен, кстати, прислал гонца. Интересуется, когда мы сможем поставить обещанный лес. Говорит, шахты ждут. На губах Дориана дрогнула тень улыбки. Всего несколько месяцев назад он умолял соседа о железе. Теперь тот сам напоминал о договоре. — Ответь, что как только просохнут дороги. Пусть знает, что мы свои обязательства помним. Рорк кивнул и, закончив с едой, сплюнул через парапет. — Ладно, пойду, посмотрю, как там с дренажной канавой у конюшни. Талые воды подмывают фундамент. Он ушел, оставив Дориана одного. Тот снова обратил взгляд на долину. Да, проблемы оставались. Волки, прохудившаяся канава, вечно жадный Каэлен. Но это были управляемые проблемы. Пожары, которые можно было потушить, а не всепоглощающий ад отчаяния, в котором он жил раньше. Его взгляд невольно скользнул к замку, к узкому окну, выходящему из западного крыла. Окну библиотеки. В последнее время он все чаще заставал себя на мысли о Ларине. Не с чувством долга или вины, а с... любопытством. Сложной, тихой печалью. Их вечерние трапезы в малой столовой стали ритуалом. Молчаливым, но прочным. Ларин все так же сидел у самого выхода, все так же не поднимал глаз и не произносил ни слова. Но он приходил. Регулярно. И однажды Дориан заметил, что юноша уже не вжимается в кресло, заслышав его шаги, а просто затихает, ожидая. Прогресс, измеряемый в сантиметрах, но прогресс. Весна несла с собой обновление не только для земли, но и для душ. Ледяная броня вокруг его собственного сердца растаяла, открыв того, кем он был всегда — лидера, строителя, хозяина. И он видел, как по крошечным, почти невидимым признакам таял и лед вокруг Ларина. Повернувшись спиной к долине, он спустился со стены. Впереди был вечер. И тихий ужин в компании самого молчаливого человека в королевстве. И почему-то именно эта мысль вызывала в нем не раздражение, а странное, теплое чувство предвкушения. В его новом мире, мире барона Дориана, появлялись не только крепкие стены и полные амбары. В нем потихоньку появлялся дом.

***

Гонец от Каэлена прибыл, как и ожидалось, едва дороги окончательно просохли, превратившись из хлюпающего месива в твердую, укатанную колею. На этот раз письмо было выдержано в более настойчивых тонах. Лорд Рудниковых долин «с нетерпением ждал возобновления взаимовыгодного сотрудничества» и предлагал обсудить «расширение товарооборота». Дориан, читая, усмехнулся. «Расширение товарооборота» на языке Каэлена означало «я увидел, что ты не сломался, и хочу урвать больше, но уже более цивилизованно». На этот раз Дориан ехал в «Серебряную Пряжку» с иным чувством. Не с тревогой просителя, а с холодной уверенностью партнера, у которого на руках есть козыри. Его замок стоял, амбары ломились, люди были сыты и мотивированы. Он был не подачкой, а силой, с которой приходилось считаться. Их снова провели в малый зал. Каэлен встретил его с той же слащавой улыбкой, но в его глазах читалась уже не снисходительность, а настороженное уважение. — Дориан! Рад, что дороги позволили тебе навестить меня. Надеюсь, твоя Воронья Скала пережила зиму без потерь? — Ни одна зима не проходит без потерь, Каэлен, — парировал Дориан, занимая свое место. — Но мы выстояли. Готовы поставить первую партию леса, как и договаривались. Они погрузились в деловые переговоры. Торг был жестким, но на сей раз — честным. Дориан, используя данные из описей Рорка и свои собственные расчеты, уверенно парировал попытки Каэлена занизить цену на кожу и лес. Он говорил мало, но веско, и каждый его аргумент был подкреплен фактом. Каэлен, привыкший иметь дело с обнищавшими аристократами, явно был впечатлен и раздражен одновременно. Именно в разгар спора о сортах древесины дверь в зал с скрипом приоткрылась, и внутрь влетел вихрь в виде маленького мальчика лет четырех. С громким смехом он пронесся через зал и спрятался за креслом Каэлена. — Папа! Каэлен на мгновение смутился, но тут же его лицо осветилось настоящей, не поддельной улыбкой. — Аррион, я же сказал, у меня важная встреча! Вслед за мальчиком в зал вошли двое других людей. Первой была женщина — высокая, статная, с лицом холодной, мраморной красоты и усталыми глазами. Первая жена Каэлена, леди Исельта. Ее взгляд скользнул по Дориану с вежливым безразличием. А за ней... вошел юноша. Лет двадцати, не больше. Он был одет в струящиеся шелковые одежды нежных, пастельных тонов, расшитые причудливой вышивкой, напоминающей цветущие ветви. Рукава были длинными и широкими, подпоясанные тонким шелковым шнуром. Это был наряд, явно вдохновленный эстетикой далеких восточных земель, о которых Дориан читал в книгах — изысканный, дорогой и подчеркивающий хрупкую грацию носящего. Младший супруг Каэлена. Дориан невольно замер, и его взгляд, полный неподдельного изумления, задержался на юноше. Он видел разницу в статусе между первой женой и «дарителем жизни», но он не ожидал такого... **великолепия**. Этот юноша не просто был одет хорошо. Он был облачен с демонстративной роскошью, словно живая драгоценность, которой хозяин гордился. Каэлен, заметив его взгляд, усмехнулся. Он поймал Дориана на слабости. — А, прости мою неуемную семью. Это леди Исельта, моя жена. А это — Лиань, свет моих очей и отец моего наследника, — он с нежностью потрепал мальчика по голове. Его взгляд на Лианя был теплым, почти собственническим. — К сожалению, леди Исельта не может подарить мне детей, но боги были милостивы, послав мне Лианя. Лиань склонил голову в изящном, почтительном поклоне. Его движения были отточенными, грациозными. В его глазах не было ни страха, ни унижения. Была спокойная уверенность любимого и ценного человека. И в этот момент в голове Дориана, словно удар обухом, возник образ Ларина. Его Ларин. Сидящий в своей комнате в поношенной, грубой одежде из простой шерсти. Бледный, худой, с глазами, полными вечного страха. Юноша, которого он, Дориан, годами унижал, ломая и тело, и дух. Которого он содержал впроголодь, в то время как этот Лиань блистал в шелках, и его сын бегал по залам с беззаботным смехом. Внутри него что-то оборвалось. Это была не зависть. Это было леденящее душу осознание всей глубины своего падения. Он смотрел на Каэлена, который, несмотря на всю свою жадность и цинизм, смог создать для своего «дарителя» достойную жизнь, и видел в нем укор себе. Он был хуже. Гораздо хуже. *** Остаток встречи прошел для Дориана в тумане. Он машинально поддерживал разговор, кивал, подписывал очередной договор на выгодных условиях, но его мысли были далеко. Он видел перед собой не убранство зала, а свою собственную, мрачную столовую и сидящего в самом углу испуганного призрака в бедной одежде. На обратном пути он молчал. Его люди, видя его мрачное лицо, не решались нарушать тишину. Уверенность, с которой он ехал на встречу, испарилась, оставив после себя горький осадок стыда. Он выиграл торговую битву, но проиграл сражение с самим собой. Вернувшись в замок, он отдал Рорку распоряжения по новому договору и, отклонив все вопросы, поднялся в свои покои. Но не в кабинет, а в спальню. Он подошел к тому самому полированному доспеху. Из глубины металла на него смотрел барон Дориан. Победитель. Хозяин возрождающегося поместья. Уважаемый сосед. И монстр. «Ты сломал его, — беззвучно прошептал он своему отражению. — Ты сломал его не только морально. Ты сломал его даже внешне. Ты не дал ему ничего. Ни одежды, ни уважения, ни безопасности. Ты держал его впроголодь, как пса, и удивляешься, что он боится тебя?» Образ Лианя в его изысканных шелковых одеждах стоял перед его глазами, как укор. Та жизнь, которую *мог* бы иметь Ларин. Жизнь, в которой его дар ценился, а не проклинался. Жизнь, в которой он был бы не обузой, а гордостью своего супруга. Он резко отвернулся от зеркала. Его первоначальный план — «найти общий язык и жить мирно» — теперь казался ему смехотворным, жалким. Какой «общий язык» может быть между тюремщиком и узником? Какое «мирное сосуществование» возможно, когда один из них годами терпел пытки? Он подошел к окну, глядя на темнеющий двор. Раньше он думал, что его задача — искупить вину Дориана. Теперь он понимал, что это невозможно. Вину такого масштаба нельзя искупить. Её можно только пытаться загладить. День за днем. Поступок за поступком. Он не мог вернуть Ларину украденные годы. Не мог стереть из его памяти боль и унижение. Но он мог изменить его настоящее. И будущее. Первым делом, завтра же, он прикажет найти и привести в замок лучшую портниху в окрестностях. Не служанку, а мастерицу. Ларину сошьют новый гардероб. Из хороших тканей. Шерсти, льна, может, даже привезти немного шелка. Ему не нужно было делать из него куклу, как Лианя. Но он должен был дать ему одежду, достойную его положения. Положения супруга барона, а не приживалки. Это был лишь первый, внешний шаг. Но он был важен. Он был сигналом. Себе и Ларину. Что времена изменились. По-настоящему. Стыд, который он чувствовал, был огнем, выжигающим из него последние остатки Алексея, который смотрел на эту ситуацию со стороны. Теперь это была его боль. Его вина. Его долг. Он стоял у окна до глубокой ночи, глядя на одинокую свечу, мерцавшую в окне библиотеки. За этим стеклом был человек, чью жизнь он разрушил. И он поклялся про себя, что отстроит её заново. Кирпичик за кирпичиком. Начиная с самого простого — с куска добротной ткани.