Влад а4 порвал дырочку Кобякова

Кобяков был мишенью насмешек — постоянной, болезненной. На съемочной площадке, под прикрытием шутливых скетчей для детской аудитории, его высмеивали безжалостно. За пределами камер, в реальной жизни, издевательства принимали уродливые формы. Глент, Серёга, и особенно Влад, не стеснялись оскорблений, называя его жирной свиньей, высмеивая его заразительный смех, круглое лицо с пухлыми щеками, утопающее в очках. Этот гнет, длившийся годами, стал его личным адом. Ночами, возвращаясь домой после очередного унизительного дня, Кобяков зарывался лицом в подушку, содрогаясь от беззвучных рыданий. А наутро, словно выжатый лимон, он снова и снова терпел издевательства команды. — Чё ты, жопастый, даже дети в комментах ржут с тебя, ты больше не глава картеля, — ядовито бросил Влад, вызвав взрыв хохота у остальных. Кобяков, сломленный, бежал в раздевалку, чтобы сорвать с себя дурацкий оранжевый мерч с красующимся на Lamborghini Владом. В слезах, он едва успел раздеться догола, когда в раздевалку ворвался Владислав и задвинул щеколду. Хищным взглядом он выискал съежившегося в дальнем углу парня. Засунув руки в карманы, блондин надвинулся на него, словно зверь, смотря сверху вниз. — А кто это у нас тут такой маленький и жалкий? — В… Влад… — прошептал Кобяков, всхлипывая, — Я сейчас переоденусь и уйду, хорошо? Влад преградил ему путь к шкафчику, навис над ним, словно тень. — Куда спешишь? Посиди со мной, — Влад схватил его за волосы и грубо опустил на колени между тесными шкафчиками. Кобяков безропотно подчинился. Влад сорвал с него очки и швырнул на пол. Затем из шкафчика достал свои кроксы — сменную обувь для съемок на искусственном газоне. Вытряхнув их , он схватил грязный пакет, проделал в нем дырку и натянул на голову Кобякову. Тот был полностью им окутан, лишь отверстие для рта оставалось открытым. Натянув пакет потуже, Влад расстегнул ширинку, приспустил штаны, а следом и боксеры, обнажив плоть. Эрекция наступила мгновенно. Прежде чем Кобяков успел что-либо понять, Владик грубо затолкнул член ему в рот, стиснул волосы сквозь полиэтилен и принялся задавать ритм. Гортанные стоны, причмокивания, и глухие всхлипы вырывались из-под пакета. — Соси нормально, блять, старайся языком, — Влад не церемонился, вбивался до горла, давал за щеку, иногда, издеваясь, водил лишь по губам, позволяя Кобякову лизать головку. Делал все, чтобы доставить себе максимум удовольствия. Так продолжалось около десяти мучительных минут, его рот горел, устал, напряжение дрожью пронизывало все тело. В какой-то момент Кобяков не выдержал и прикусил его зубами, когда Влад был на грани. Резко выдернув член, блондин влепил Кобякову пощечину и сорвал с его головы пакет. Парень был мокрым от пота, с слюной, стекающей по подбородку. Он смотрел на Влада с мольбой, готовый закрыться руками, если тот снова ударит. — Руки убрал, за спину нахуй, — рявкнул Влад. Дождавшись, пока Кобяков подчинится, он потряс все еще стоящим членом над его головой и обдал струей мочи прямо в лицо. — На меня смотри! Рот открой! Кобяков не мог держать глаза открытыми, моча заливала веки. Он открыл рот и подставил ладони, собирая стекающую жидкость. Это унижение, как ни странно, возбуждало обоих. Влад наслаждался беспомощностью Кобякова, а того, против его воли, охватывало странное, извращенное возбуждение. Член предательски встал. Облегчившись, Влад рывком поднял Кобякова под локоть, поставив его на дрожащие ноги спиной к себе. Лишь теперь взгляд зацепился за напряженные очертания под спортивными штанами Кобякова. Бумага сорвал с него одежду, словно сорняк, оголив смуглую ягодичную складку. Увиденное полоснуло по сознанию – темный, волосатый проход, тронутый небрежной печатью фекалий. Но похоть, словно затмение, уже поглотила Влада. Он грубо развернул Кобякова, поставив на четвереньки, и, не тратя времени на ласки, безжалостно вонзил свой член почти до основания. — В.. Влад… Пожалуйста, прекрати… Мне очень больно, — Кобяков молил, захлебываясь словами. Но Влад, казалось, оглох для его мольбы, упоенно вбиваясь в податливую плоть. Каждое движение отзывалось адской болью в истерзанной дырочке Кобякова. Узко, грязно, яростно. Ритм становился все безумнее, и на очке главы картеля проступили предательские анальные трещины, как багряные письмена отчаяния. Из глаз текли жгучие слезы, Кобяков силился сдержать рвущиеся из груди стоны, но тщетно. Влад оказался безжалостно скорострельным. Миг – и его нутро изверглось в растерзанное тело Кобякова. Дарованное облегчение не принесло исцеления. Даже за эту короткую, мучительную вечность он успел оставить неизгладимую отметину. Как только Влад отстранился, Кобяков рухнул на пол, распростертый в жалком подобии лужи – смеси мочи и унижения. Влад, не удостоив его и взглядом, грубо схватил за волосы, заставляя вновь познать вкус собственного позора. Поднес член, измазанный скверной, ко рту. Кобяков, сломленный, послушно принялся вылизывать мерзкие отходы, словно искупая грехи, которых не совершал. — Бывай, — бросил Влад, словно прощаясь с досадной помехой, застегнул штаны и, ничем не выказывая пережитого, направился к редакторам. Кобяков остался сидеть на полу, в зловонной желтой луже. Его разорванное очко пульсировало от боли, но он не обращал внимания. Одной рукой он судорожно надрачивал, а пальцы другой сжимали сосок, словно пытаясь удержать ускользающее подобие реальности. В воспаленном воображении возникал образ Влада, и только эта болезненная фантазия давала хоть какую-то слабую искру утешения в беспросветном мраке его унижения.