У каждого безумия есть своя логика

Вереница дам пестрила платьями перед глазами, казалось, бесконечно. Балу тоже конца и края не видно. Музыка, особенно любимые флейты, струилась, подобно мягкому и ненавязчивому свету по утрам, вино лилось рекой. Король Келебримбор успел станцевать со многими знатными дамами, действительно достойными, но его мысли занимала только одна личность. Он не мог ни спать, ни есть, с трудом заставляя себя, и, то ли его действительно околдовали, то ли греховные мысли присутствовали в его разуме по доброй воле. И Келебримбор не знал, что хуже — очарованный монарх или монарх грешник. Тем не менее, одинокие ночи в холодной постели он коротал в мыслях об одном единственном, о враге веры, который предал всë доброе и светлое ради власти и колдовской силы. Келебримбор и сейчас думал о нëм. Этот предатель подло забрался во дворец, жил здесь, проводя свои злобные и богомерзкие опыты, колдуя направо и налево. Король подумал о том, что пригрел на груди змею. Вдруг, все свечи в ночи погасли, чтобы вновь зажечься синим пламенем, откуда-то со стороны дверей в чертог потянуло холодным могильным сквозняком, который был таким знакомым, но вместе с этим страшным и неожиданным. Всë, чего хотел сейчас Келебримбор, это покоя, лишь избавления от своего недуга, и даровать ему это мог только он. Колдун прошëл в чертог в своих чëрных одеяниях, его рыжие волосы лежали на плечах, ничем не скрепленные, свободные, как и он сам. В его глазах – — мудрость не двух и не трëх десятилетий, в лице — едва расцветшая молодость. И при всём при этом он был хитëр, вечная лукавая улыбка не сходила с его губ, и сейчас она при нëм. Такая внешность присуща только самым коварным ведьмам. И имя ему Саурон, самый ужасающий из чародеев. Раньше люди звали его Майроном, искуснейшим, сыном знатного лорда, но он решил отдаться тьме. Саурон скользнул к нему, не касаясь ногами пола, подобно призраку. А люди вокруг кружились в танце, словно не замечая перемен, словно ничего этого не было. И всë походило на кошмар, а может, и на благо, дарованное свыше. Келебримбор коснулся ладоней чародея, продолжив танец, но теперь только с ним, ноги двигались сами по себе, а он и рад, ведь сам бы никогда не стал с ним танцевать. Не после того, как он признался в своëм колдовстве. В свете проклятого синего пламени его улыбка казалась необычайно мягкой, как раньше, когда он называл себя Аннатаром. Келебримбор, обычно, неважно танцевавший, теперь вспомнил все движения и позволил себе отдаться порыву, чтобы провести время с чародеем. В последний раз. — Какая дивная пара, — вдруг сказал Саурон. — Мы друг друга отлично дополняем. Он позволил Келебримбору вести. Они снова коснулись друг друга пальцами, это было непозволительно близко, но так сладостно, король буквально изнывал от отсутствия этих касаний. Он вдруг вспомнил тëмную ночь, когда они невинно сидели рядом, просто держась за руки, а Аннатар вдруг положил на его плечо свою голову, и стало так хорошо. Келебримбор ничего не ответил, он лишь угрюмо двигался, ощущая, как жар внутри разгорается всë сильнее. Он пришел утолить его голод по касаниям? Или добить, чтобы не мучился? Нет, такое благородство не присуще Саурону. Тем не менее, вот, они уже держались за руки, не отлипая друг от друга, продолжая танцевать, но уже вместе, как единое целое, и Келебримбор, кажется, жаждал этого всю жизнь, это было ему так необходимо, как глоток свежего воздуха. Они становились всë ближе и ближе, пока Саурон не подошëл к нему непозволительно близко, касаясь своим телом его, обвивая руками, словно змеями, шею короля. Поцелуй не заставил себя долго ждать. Сладостное желание только усилилось, и Келебримбор, не в силах совладать с собой, положил ладони на талию колдуна. Он вспомнил о верховой езде, как они ездили на охоту, о том, как он помогал Аннатару слезать с лошади, подавая руку, каким хрупким он тогда казался. И какой крепкий перед ним сейчас чародей, точно побывавший в десятке битв. Но какие у него мягкие губы. Келебримбор отвечал на поцелуи, ловил их губами, то и дело перехватывая главенство. Однако, и Саурон не уступал ему ни в чëм, страстно целуя его, не отрываясь. Было заметно, он тоже изголодался. Наконец, он разорвал поцелуй, взглянув прямо в глаза Келебримбору. — Иди со мной, позволь мне согреть тебя этой ночью, — и коснулся его щеки своей ладонью. Необычайно нежное прикосновение заставило короля забыть обо всëм на свете. О долге, чести, семье, о сохранности своей и чистоте. Как дел, так и помыслов. Его следует заковать в цепи и немедля казнить, но Келебримбор не сможет вынести приговор, и, кажется, Саурон это знает. Он пришëл сюда, на бал, весь сияющий колдовской тьмой, знающий о своей неуязвимости. Ведь Келебримбор не сможет ничего ему сделать. Он и не хочет. Зато он хочет его самого: чародея, колдуна, предателя Бога. Они отправились в личные покои короля, роскошные, с широкой кроватью в восточном стиле с балдахином. И отправились туда так, будто сбежали с поля боя, стыдливо оглядываясь по сторонам. Чëрные одежды быстро отправились на пол, и вот, Саурон сидел на краю кровати, облачëнный лишь в лунный свет. Его тело было прекрасными, таким, каким Келебримбор его и представлял. Келебримбор тяжело дышал, лëжа на мятых простынях, сжимая Саурона в объятиях, будто бы страшась того, что он сбежит. В любом случае, он уйдёт утром, но до рассвета ещё есть пара часов. А потому Келебримбор провëл пальцами по изящной талии Саурона, дальше по бедру, нежно погладив его. Саурон улыбнулся сквозь сон и лениво разлепил веки, блеснув золотыми зрачками. Так искренне, устало, таким его Келебримбор ещё никогда не видел. Без лукавства, которым был пропитан облик Аннатара. Саурон должен понести наказание за все свои злодеяния, но Келебримбор не мог даже косо взглянуть на него. Нет, он не может ничего с собою сделать. — Зачем ты здесь? — По-моему, всë кристально понятно: чтобы насладиться тобой в последний раз. Не этого ли ты хотел? К тому же, мне просто захотелось человеческого тепла, ведь мне мало, как вы там говорите? Соитий с Сатаной? Он засмеялся, словно Келебримбор сказал какую-то глупость. — Я мог бы попросить у Папы за тебя, если бы ты раскаялся. Смех снова зазвучал в покоях короля, будто бы тот продолжил говорить что-то совсем неразумное. Словно шут, каким он и ощущал себя сейчас. — Я не нуждаюсь ни в чьëм прощении, и с магией не хочу прощаться. Я никогда не выберу меньшее, когда можно взять большее. Саурон из воздуха достал цветок, в темноте сложно было разобрать его цвет, но Келебримбор легко догадался, что это был бутон розы без шипов. Чародей заправил цветок за ухо короля, всë также лукаво улыбаясь, как прежде. Он всегда так говорит о себе, так свободно и легко, о своих интересах, которые ставит на первое место. Келебримбор — король, он связан обязательствами, и их он должен исполнить. Этой ночью можно было обо всëм забыть и отдаться искушению, что Келебримбор и сделал. Он всë ещё вспоминал сладкие поцелуи Саурона, то, в каком диком темпе они двигались, катаясь по кровати, бесстыдно и похотливо. Келебримбор чувствовал запах тела Саурона — родной, знакомый, как когда они купались в реке в объятиях друг друга, тогда-то они впервые и поцеловались. Он отдался с концами этому порыву, забыв о Боге, обо всëм святом и светлом, стоило ночной вуали накрыть его разгорячëнное тело. Но усталость навалилась на него, подобно большой ленивой кошке, и Келебримбор напоследок обнял Саурона рукой и накрыл его губы своими губами. Но не успел почувствовать ответа, потому как провалился в сон, хотя был уверен, что ответ последовал. Утро стянуло тëмную вуаль с земли, как дева стягивает сорочку в первую брачную ночь. Солнечные лучи пробивались в окно в покоях короля, падая ему на лицо, бескомпромиссно и резко. Келебримбор нехотя разлепил глаза. Первые петухи, должно быть, уже заголосили, а значит, вся нечисть уже исчезла, позволив ангелам царствовать на грешной земле. Исчез и Саурон. Рядом на мягких перинах никого не было, не было и намëка, простыни даже не были смяты, как тогда, ночью. Одиночество оглушающе ухнуло в сердце, когда Келебримбор с ужасом понял, что это, скорее всего, был сон. Он быстро сел в кровати, чтобы затем почувствовать, как что-то спадает с его головы на плечо, а за ним и на кровать. Тëмно-розовая роза без шипов.