Лимб

      Здесь всё мне знакомо до тошноты. Диагональные корешки пустых книг, аппликация из сухоцветов, диванные подушки, блокнот с крошечным замочком, с которого свисает такой же крошечный ключ — странная и бесполезная безделушка. Если бы я хотела уберечь свои секреты от чужих глаз, то спрятала бы подальше предмет, который откроет к ним доступ. Беда лишь в том, что я, вероятно, забуду, куда.       Да и какие у меня могут быть секреты. Кроме тебя, я никого здесь не знаю. А ты всё видишь и так — блокнот мне не нужен.       Тик…       Так…       Тик…       Так…       И всё же, я неустанно пытаюсь понять. Он схож по оттенку с вон тем корешком, что потолще на средней полке. Отсутствие букв, хоть каких-то, до одурения утомляет. Полагаю, фиолетовый, как маргаритки. Или, быть может, тёмно-бордовый?       Но я бы не выбрала такой цвет никогда. Только не для блокнота с замочком. Зелёный?.. Возможно, пожалуй. И замо́к золотой, как моё солнцеподобное сердце, которое мерзко жжётся под рёбрами. Оно утомляет почти точно так же, как отсутствие букв и цветов, кроме чёрного, белого, серого.       Тик…       Так…       Тик…       Так…       Тик… Тик… Тик…       — Эти часы неисправны.       Я верю тебе. Ведь ты всегда так убедителен. Но в силу своего характера задаю свой предсказуемый вопрос.       — Это не наше время, разве не очевидно? — цинично хмуришься ты.       — А чьё?       Мне, как всегда, любопытно. Тебя раздражает, когда я задаю много вопросов, но, когда я во что бы то ни стало хочу докопаться до правды, я готова к твоей колкой реакции.       — Чужое, — холодно отвечаешь ты.       — Выходит, мы оказались не в том месте и не в то время?       — Верно.       — Как это исправить?       Ты окидываешь меня снисходительным взглядом. Так родители смотрят на досаждающего ребёнка. Ты неопределённо указываешь своей чёрно-белой рукой в сторону неба.       — Взгляни на солнце.       Я подхожу к окну и, вывалившись из него наполовину, верчу головой из стороны в сторону, пытаясь отыскать белую сферическую вспышку.       — Оно точно было где-то здесь… — рассеянно бормочу себе под нос, обеспокоенно хмурясь. — Я помню, что видела его. Совсем недавно, кажется… пару дней назад?       — Посмотри за облаками, — беззаботно предлагаешь ты.       — Неужели ты думаешь, что я бы не проверила там в первую очередь?       — А тени?       Они были повсюду. Светло-серые, тёмно-серые, графитовые, чёрные. Я пытаюсь проследить за источником света, благодаря которому их развелось здесь так много. Они движутся, стонут, останавливаются, вздыхают, исчезают, появляются новые. Но небо по-прежнему пустое — серое, со слегка затемнённым градиентом к горизонту.       Я залезаю обратно и обречённо качаю головой, глядя на тебя с надеждой.       — Значит, ничего не поделаешь.       Этот ответ меня не устраивает. Никогда не устраивал, и ты это знаешь, но продолжаешь так отвечать. Иногда, очень редко, ты будто подыгрываешь мне, тем самым рассчитывая, что я хоть на время отстану.       Но я продолжаю стоять на своём. Ежедневно я унижаюсь и становлюсь всё более жалкой, когда в предвкушении спрашиваю:       — Какого цвета мои глаза?       — По-прежнему чёрные.       Каждый раз я надеюсь услышать другой ответ, какой угодно. Зелёные, карие. Не голубые — это очевидно, ведь тогда они бы тоже казались серыми, как и твои. Но чёрный… Я ненавижу его. Здесь его в избытке.       — А душа? Какого цвета душа?       Ты утомлённо вздыхаешь, с трудом сдерживая порыв накричать на меня. Прости, умоляю, прости, но больше мне не у кого спросить.       Ты подходишь к пустой птичьей клетке, с повседневной обыденностью засовываешь в неё руку и достаёшь маленькое зеркальце, выпачканное в бесплодной земле. Затаив дыхание, я наблюдаю, как ты кладёшь его в мои протянутые ладони. Глубокий вдох, чтобы хоть немного унять головокружение, и я поднимаю зеркальце на уровне глаз. Моё сердце сжимается.       — Но… там ничего.       — Может быть, зеркало тоже неисправно? — с насмешкой предполагаешь ты, пожимая плечами.       — Ты видишь меня?       Что за бестолковый вопрос — конечно же, видишь. Я протягиваю зеркало лицевой стороной к тебе, но ты отворачиваешься, довольно паршиво притворяясь, будто тебя эти глупости не волнуют. Ты всегда производишь впечатление человека, которому известно намного больше, чем другим, если не всё. Однако я знаю, что это не так. Ты изучаешь мир глазами окружающих. Наблюдаешь за чужими действиями и ошибками, приходишь к каким-то выводам и остаёшься в стороне с новыми знаниями, словно они всегда были твоими. С самого рождения (или как ты там появился на свет).       Не удосуживая меня ответом, ты берёшь с верхней полки книгу, чья обложка, предположительно, благородного пудрового оттенка — она точь-в-точь совпадает с цветом твоих губ. Хотелось бы верить, что хоть иногда я оказываюсь права.       Раньше мне нравилось наблюдать за тобой, когда ты читаешь. Иногда я определяла книгу ещё издалека, по цвету или золотому тиснению, и с детским восторгом восклицала: «О, ты дошёл уже до главы, где…», а потом пересказывала её по памяти до тех пор, пока не наталкивалась на твой сердитый, предупредительный взгляд, который означает: нет, не дошёл. Я замолкала и глупо хихикала. Ты так же молча опускал глаза в книгу, продолжая читать.       Пожалуй, теперь ты рад тому, что я больше не вмешиваюсь. И, если тому ценой стало исчезновение букв, слов, предложений, смысла — значит, не так уж они и были важны.       И всё же твой взгляд скользит по страницам, не задерживается на месте. Иногда любопытство и ярость одолевают меня: хотя мне известно, что я ничего не увижу, как и десятки раз до того, я всё равно проверяю. Контроль и тревога — неразлучные союзники в моей голове, которых я взяла с собой туда, где они бесполезны. От них и раньше было мало толку, сейчас же и вовсе их полномочия свелись к тому, чтобы понапрасну сводить меня с ума.       Я поднимаю голову к потолку и присматриваюсь к мерно парящим в воздухе стульям. Время от времени они появляются — тут важно успеть среагировать вовремя и ухватить самый лучший. Мало кто задумывается о том, как здорово иметь под рукой хороший стул. Многие люди всю жизнь довольствуются шаткими табуретами, их уставшие спины тяготеют к земле, ноги напряжены во имя соблюдения баланса, когда четвёртая ножка по неясной причине внезапно становится короче других.       Я выбираю тот, что с пятью. В самом деле, не так уж и трудно наделить стул хоть семью ножками, правда? Человечество привыкло жить по принципу: «Не делай больше, чем необходимо», и в этом, я считаю, заключается вся проблема.       — Я бы выпила кофе. Или чая с бергамотом и молоком. Может, какао? С корицей и мускатным орехом. Что думаешь?       Не отрываясь от книги, ты пододвигаешь ко мне чашку с надломанным краем. На ней изображены шахматные фигуры, и я ликую от того, что мне не приходится мучиться в догадках, какого же они цвета. Лишь сейчас я замечаю, что на твоей стороне стола находится такая же, только с синицей. Её цвет всем известен, однако это ведь чашка — здесь можно ожидать чего угодно! Впрочем, не то чтобы тебя это хоть сколько-то заботило.       — Песок?..       Ты поднимаешь глаза, молча подносишь свою чашку к губам и, не сводя с меня взгляда, пьёшь. Песок струится по твоему подбородку и сыпется на колени. Есть в этом зрелище нечто завораживающее, но я ощущаю тревогу.       — Не так уж и плохо, — безразлично произносишь ты и киваешь в сторону моей чашки. — Попробуй.       — Это неправильно, — я протестующе качаю головой. — Это ведь… Это история, здесь столько важного! Микрочастицы костей древних обитателей планеты, метеоритная пыль, останки окаменелостей…       — Ты придаёшь этому слишком большое значение.       — Мы даже не знаем, какого он цвета!       — Ты слишком зациклилась, — твоё терпение на исходе, но ты отчаянно стараешься сохранять тон спокойным.       — А почему ты — нет?       — В полутонах тоже присутствует своя красота.       — Но ведь так было не всегда!       — Ты не можешь этого знать.       — Я не хочу довольствоваться полутонами! В этом нет ни черта справедливого!       — Ты ведёшь себя, как ребёнок.       — Да что с тобой не так?! Ты… ты хоть понимаешь, насколько усугубляешь трагичность сложившейся ситуации?       — Усугубляю? Тем, что мыслю здраво и не гонюсь за идиотскими фантазиями?       — Тем, что смотришь на чёрно-белый мир чёрно-белым взглядом! Тем, что твоя душа — хаотичное скопление обесцвеченных полутонов, и тебя это абсолютно устраивает!       — Неужели ты до сих пор так ничего и не поняла?! В этом месте нет никого, кроме душ! И твоя — такая же чёрно-белая, как эта стена, или кувшин, или чемодан в углу...       — Замолчи! — я крепко зажмуриваюсь и закрываю уши, но всё равно продолжаю слышать твой голос.       — Мы заслужили это, — безжалостно продолжаешь ты. — Своими эгоизмом, лицемерием и хладнокровным безразличием. Мы затерялись в лимбе так же, как застряли между любовью и ненавистью, наивно полагая, будто нечто среднее окажется наиболее безопасной территорией, чем выбор какой-либо из сторон. Мы бесцветны здесь, потому что и при жизни были сплошь серыми.       Ты цедишь все эти кошмарные слова сквозь зубы практически с гордостью, в твоём тоне нет ни капли сожаления. Ты осаживаешь меня, ведь это твоя работа — даже после смерти. Ты умнее, мудрее, старше, хоть мы и ровесники. Ты реалист, а я — мечтатель. Ты до тошноты рационален, я же импульсивна и непостоянна, но изо всех сил стараюсь постичь то прекрасное, к чему у меня никогда не было доступа. Когда-то, сотни лет тому назад, это был мир во всём мире. Я была ослеплена самой идеей жить там, где я счастлива, а вокруг нет вечно скорбящих страдальцев; тебе же было всё равно, лишь бы никто не тревожил.       И в итоге, мы здесь. Совсем одни. Оба — серые. А где остальные, и какого цвета их души теперь?..

***

      Порыв ветра принёс кленовые листья. Они разных оттенков белого, серого и чёрного — наверняка безумно красивые. Места, где темнее, скорее всего, ярко-красные или зелёные. Где светлее — желтовато-салатовые. Я раскрашиваю их в своём воображении, но больше не чувствую ни разочарования, ни боли... Ничего.       Это случается не впервые. Но каждый раз навалившееся осознание словно застаёт меня врасплох, и мне неизменно всегда становится стыдно за ту, другую себя.       Тик…       Так…       Тик…       Так…       — С наступлением осени во мне погибает мечтательный романтик и просыпается циничная сука.       Ты отрываешься от пустых страниц очередной книги без названия и смотришь на меня с нежностью.       Тик… Тик… Тик…       Ты протягиваешь руку, проводишь кончиками пальцев по моей чёрно-белой щеке, скользишь по подбородку, очерчиваешь уголки губ и медленно целуешь.       Тиканье секундной стрелки прекращается.       И лишь когда ты отстраняешься, оно возобновляется, как ни в чём не бывало.       — Мне жаль, — шепчешь ты, и жар твоего чёрно-белого дыхания на моих губах ощущается, будто раскалённое, обугленное пепелище. — Но так будет лучше. Настанет день, и ты привыкнешь, дорогая. Обещаю.       И я верю тебе. Ведь ты всегда так убедителен.