Правильно

Пора заканчивать.       Эта мысль, как паразит, пробралась в мозги и кусала нервы. Заканчивать, уходить, бежать, — она мигала аварийным светильником в голове Мэй. И с каждым шагом гвоздем вбивалась сильнее, волнами растекаясь по венам.       Но у сигнализации всегда есть кнопка выключения. Что если красный свет горит случайно, по ошибке? Просто тревожные мысли подгорели на дне желудка и дым затуманил разум. Зачем паниковать и спасаться, если пожара нет? Зачем убегать от хорошей, успешной жизни, когда единственная, кто тебя гонит, — ты сама.       Чувства и эмоции сплелись в один большой ком и паутиной прилипли к горлу. И для таких запутавшихся даже придумали способ рационализировать ситуацию — список плюсов и минусов. Мэй попробовала. Вечером, в пустой квартире, с одной единственной включенной лампой, выписывала на небольшом клочке бумаги мысли и распределяла их в столбики. И, конечно, все поделилось поровну.       Тогда Мэй решила довериться внутренним ощущениям. Но нашла только липкое чувство, затаившееся где-то под слоями успеха и гордыни. Оно было с ней всегда — с того самого момента, когда отдала контроль над своим телом чужим рукам. От него тошнило утром и болела голова вечером. Но стоило Мэй попасть под прожекторы или увидеть камеру, направленную на себя, — оно растекалось по телу тонким слоем, позволяя забыть о себе.       Сейчас же вязкое чувство сгущалось, бурлило, поднимая на поверхность то, что было спрятано в самые дальние уголки сознания. И Мэй доверилась ему. Позволила принять решение уйти и наконец смыть грязные следы с тела. И это правильное решение… так ведь?       Осталось всего несколько этажей, чтобы убедиться в этом.       8 этаж. Все изначально было неправильно. Здоровые отношения не начинаются с манипуляций, чтобы затащить кого-то в постель. Не с условий, не со сделки. По крайней мере, не в красивых историях искренней любви, которыми зачитывалась в детстве Мэй. Там все началось со взгляда, неловкого разговора, воздушного и щекочущего ощущения в животе. И маленькая Мэй Голден до сих пор хочет встретить того самого принца, который сделает все правильно.       13 этаж. Но в тех же сказках дальше искренних чувств и клятв в вечной любви ничего не было. Мэй же получила все в своих неправильных отношениях. Хотя ее моральные принципы кричали, что ситуация вышла из-под контроля, сладкое, тщеславное послевкусие после каждого лайка и восхищенного комментария заставляло оставаться на месте. У Мэй была не просто мечта, а жизненная цель — добиться успеха, внимания, чтобы каждый говорил о ней как о великой актрисе. С красивыми, но простыми словами далеко не уйдешь — нужно идти на жертвы. Глотать горькую таблетку нравственности и пользоваться шансом. Но что теперь держит Мэй, когда цель достигнута?       20 этаж. Но что станет с Эммой? С их драгоценным лучиком света, который, как клей, держал эту семью? Ребенку нужны два родителя и лучше под одной крышей. И Мэй с Марком старались создать надежную и теплую атмосферу в семье, скрывая многочисленные ссоры за стенами.       Но, видимо, стены оказались недостаточно толстыми. Другого объяснения, почему у Эммы появились проблемы со сном, Мэй не смогла найти. А может, дело в резком отдалении Марка от семьи? Эмма так старается угодить отцу, а тот не соизволил прийти на ее день рождение.       25 этаж. Но всего одно сомнение червем извивалось в сознании Мэй. Нужна ли она вообще своей дочери? У Мэй даже не было контроля над Эммой: какую одежду носить, в какую школу ходить, — все решил единолично Марк. Будто от Мэй требовалось только дать дочери имя и просто быть где-то рядом.       Мэй не сомневается, что дочь ее любит. Но нужна ли? Когда встанет вопрос, к кому отправиться жить Эмма, точно ли она выберет мать? Или холодный расчет подтолкнет ее к Марку? И сможет ли Мэй пережить, если Эмма решит остаться с отцом?       27 этаж. Мэй выходит из лифта.       Решение принято, а Мэй слишком затягивает с этим разговором. Поддержка уже есть и готова вступиться за нее только по одному слову. Она все учла, все рассчитала. И даже если где-то промахнулась, то справится. Она же Мэй Голден!       Но почему тогда желудок скручивается, как только входная дверь закрывается за спиной? Почему пальцы на руках резко холодеют, а мурашки током пробегают по спине? Мэй не успевает найти ответ, когда ее внимание привлекает отсутствие привычной тишины. С кухни доносятся звуки готовки и тихая мелодия джаза.       Джаз. Мэй раньше никак к нему не относилась. Но теперь эта музыка вызывала в ней только давящую тошноту в груди.       Мэй входит на кухню и видит профиль Марка. От этого расслабленного и домашнего вида давление только усиливается, уже расползаясь по всему телу. Всего лишь силуэт, действия, даже дыхание вызывали раздражение.       Все пошло не по плану. Это Мэй должна была быть на кухне, ожидая мужа с работы, а потом с серьезным и спокойным тоном начать разговор. Но Марк опять все испортил. — Разве ты не должен быть на работе? -нормальное приветствие проглотилось вместе с доброжелательным тоном. — И тебе привет, дорогая. — Та самая интонация, от которой Мэй настолько устала, что голос мужа отзывается разбитым стеклом в желудке. — Мои рабочие часы уже закончились. — Неужели? — почти с издевкой произносит Мэй, складывая руки на груди. — Не помню, чтобы ты в последнее время приходил домой сразу после окончания работы. Или в принципе приходил домой.       Марк не отвечает, только ухмылка расползается по его лицу. И это тоже раздражает. Уход от ответа, с чувством такта и собственного достоинства. А эта ухмылка! Раньше она была незаметной, частью привычного образа. Но сейчас это как пятно кофе на чистой рубашке: мозолит глаз, а стереть не получается.       Раздражение тошнотой уже давно начинало закипать в Мэй. Как только их ссоры превратились в рутину, то избавиться от этого ощущения было возможно только днем на работе. Или же перекрыть ночью в спальне. Но как только Мэй приняла правильное решение, то оно преследовало даже во сне.       И Мэй не скрывала внутреннюю желчь. Каждое неверное движение, слово, решение Марка она комментировала колкими замечаниями. А когда не за что зацепиться, то доставала прошлые промахи и напомнить о них.       Сейчас же Мэй не нужно ничего искать, она знает, какие требуются слова. — Я приехал раньше, так как захотел приготовить ужин своей жене. Надеюсь, ты не откажешь мне в своем присутствии?       Ровный, но в то же время мягкий голос Марка не дает ей собрать мысль. Его слова не просьба, а заключение сделки, подпись в договоре.       Мэй мешкается. Слова уже почти сложились в красивое и остроумное предложение, но желудок сильнее скручивается при упоминании еды. Как-то слишком много сил уходит на обдумывание и подготовку.       И Мэй отступает. Позволяет Марку взять под контроль ситуацию, поухаживать за собой. Даже с этой самодовольной ухмылкой.       В голове по крупицам собирается оправдание: горячая еда поможет проглотить последние сомнения и закроет рот Марку, чтобы тот не перебивал.       Но вместо сомнений Мэй проглатывает решительность, а Марк задает вопросы о работе. Как раз те, которые она хочет обсудить.       И Мэй даже не замечает, как все меняется. Прежде раздражающий во всех проявлениях Марк снова становится ее продюсером с идеями и предложениями, от предвкушения которых покалывает кончики пальцев. Становится тем собеседником, умеющим слушать и поддерживать нужный тон беседы, чтобы напряженные плечи опускались, а тревожная дрожь в животе сменялась смехом. Становится мужем, чьи теплые руки так правильно ложатся на сгиб шеи и приятно разминают затвердевшие мышцы.       И когда эти же руки укладывают на спину, а губы, растянутые в той самой ухмылке, ласкают кожу, сквозь твердое и правильное решение просачивается мысль:       «А может не все так плохо?»