Глубина, что зовёт нас по имени.

      — Пожалуйста…?       Джисон недовольно хмурится, чуть притягивая к себе Минхо за шею. Он почти хнычет, когда его руки пробираются под чужую футболку. Хочется чего-то большего, чем мягкие поцелуи и легкие прикосновения. Хочется наконец сорвать надоедливую одежду, лечь в теплую кровать вдвоем и…       Между ними миллиметры расстояния, но напряжение ощущается до кончиков пальцев – то, как Джисон цепляется за одежду своего парня, а тот лишь сильнее сжимает кулаки, отводит взгляд. Джисон не выдерживает – отстраняется первым.       Их отношения напоминали хрупкую жемчужину, спрятанную в раковине от посторонних глаз. Но Джисон всё чаще ловил себя на мысли, что он — всего лишь моллюск, который не в силах защитить своё сокровище от бури, бушующей внутри самого Минхо.       Для Джисона каждый день с Минхо был похож на открытие нового, чего-то таинственного. Они могли часами лежать на песке, слушая шум волн, и в тишине между ними звучала музыка громче любой симфонии — музыка взаимопонимания, любви, что так и искрила между ними.       Но даже в самом красивом симфоническом произведении есть паузы. Их паузами были ночи, когда Минхо, после долгого, полного тоски поцелуя отстранялся с болью в глазах. Он отводил взгляд, и Джисон видел, как в его тёмных зрачках плещется целый океан страха.       Проходили недели, месяцы. Их связь была полна нежности: объятия, растягивающиеся на часы, поцелуи, вкус которых был солонее морской воды, и тихие разговоры, в которых Джисон узнавал душу Минхо. Но стоит его рукам опуститься ниже пояса, а дыханию участиться — Минхо замирал. Буквально каменел. Его глаза, только что тёплые и бездонные, становились пустыми, как гладь океана в штиль.       — Нет.       Отговорок было слишком много – «не сегодня», «я устал», «это слишком опасно». Джисон привык – он слышал их так часто, что они начали отзываться в нем тупой, ноющей болью, что расползается откуда-то из сердца. Его руки всегда опускались, стоило Минхо отвести взгляд. Наверное, давно уже стоило принять – его парень не такой как все, да и отношения у них не совсем обычные.       Джисон все чаще засыпал один. Он ведь не такой хрупкий? Он ведь выдержит, если Минхо позволит себе чуть больше, чем легкие поцелуи и нежные прикосновения. Он ловил на себе взгляды Минхо, полные такого голода, что от них перехватывало дыхание. Он чувствовал, как дрожат его руки, когда тот прикасался к нему, будто Джисон был сделан из фарфора и способен разбиться от одного неверного движения. И эта жажда, смешанная со страхом, сводила Джисона с ума.       Он не испытывал отвращения к щупальцам, что были частью его возлюбленного, хоть и видел их всего пару раз. Может, это и оттолкнуло Минхо? Однако Джисон боялся совсем другого – невидимой стены, которую Ли возводил между ними из лучших побуждений. Джисон видел, как те самые щупальца, изящные и переливающиеся, как перламутр, появлялись, когда Минхо был взволнован или счастлив, лаская воздух вокруг него. Они были прекрасны – как и всё в Минхо.       Все чаще в его голову закрадывались мысли о том, что он и вовсе не нужен – раз уж его парень не позволяет себе лишнего и постоянно сдерживается – так зачем это все? Про себя Джисон называл себя «ошибкой», и все меньше тянулся за поцелуями. Какая разница, если любое прикосновение ощущается больнее любого ожога?       Его собственные страхи, как ядовитые медузы, жалили его изнутри. Он начал замыкаться, реже инициировать контакт, боясь снова увидеть отказ в глазах Минхо.       Ли был осторожен, но никогда не слеп. Он видел отдаление Джисона, видел боль и непонимание в его глазах, но все равно каждую ночь сбегал к океану.  Кажется, там спокойнее: не нужно держать себя в узде, а если и что-то сломаешь – даже этот жалкий камень у берега – больно не будет.       Он тоже чувствовал стену, что сам выстроил между собой и Джисоном. Хотелось кричать, сделать хоть что-нибудь, что сломает ее, а не выкладывать новые кирпичики. О да, он видел отдаление, и оно разрывало его на части. Собственный голос в голове был беспощадным, говоря о том, что Джисону нужен кто-то лучше, что-то человечнее.       В глазах Джисона никогда не было отвращения. Непонимание, боль, может быть даже жалость – но никогда не отвращение. Кажется, он жалеет чудовище, которое не может дать ему того, что могут дать нормальные люди. И это хуже всего.       Однажды вечером, когда закат окрасил небо в цвета расплавленного золота и абрикоса, Джисон не выдержал – взял лицо Минхо в свои ладони, заставив того посмотреть на себя.       — Я люблю тебя, — сказал он просто, и каждое слово было наполнено такой искренностью, что у Минхо перехватило дыхание. Казалось, Джисон тоже забыл как дышать. — Я люблю твои глаза, в которых тонут корабли. Я люблю твои руки, которые держат меня так, будто я хрустальный. И я люблю ту часть тебя, которую ты так прячешь от меня. Потому что она — это тоже ты. И всё в тебе для меня — совершенство.       Минхо не ответил – не смог. Как будто любое проявление чувств в тот момент могло сломать его преграды, что он так долго и бережно строил. Он видел ожидание в глазах Джисона, сменяющееся болью. Видел, как тот прячет будто бы мокреющие глаза, но лишь сильнее сжал ладонь Хана в своей. Пусть слова о любви и не срывались с его губ, но Джисону было достаточно – он все еще дорог, даже если ему хотелось большего.       Каждую ночь Минхо не мог отделаться от липкого страха в груди, когда вспоминал об их попытках. Сознание в деталях воспроизводило тот вечер – страсть и разгоряченные тела, так запретно близко друг к другу. Тихие, глухие стоны Джисона, что Минхо ловил своими губами. Обжигающие поцелуи, которые спускались ниже, будто исследуя новую территорию. И то, как одно из щупалец непроизвольно обвило тонкую талию Джисона, оставляя синяки от слишком открытого порыва.       Это преследовало до сих пор – тот ужас в глазах Джисона, будто он вот-вот задохнется, его широко распахнутые веки и руки, которые сжались на плечах Ли. Он больше не мог так рисковать – не с человеком, не с тем, ради кого билось сердце. Попросту не мог допустить, чтобы та самая, самая тёмная часть его натуры причинила боль единственному, кто сделал его жизнь светлой.       — Я не переживу, если причиню тебе боль.       Джисон устал. Устал слышать одно и то же из раза в раз, когда переступал через себя и все-таки тянулся к Минхо. Устал отстраняться, устал отводить глаза, устал видеть терзания в глазах любимого.       Может, он и хотел бы ненавидеть тот день, когда они встретились. Проклинать тот грот, в который заплыл случайно, когда хотелось побыть одному. Жалеть, что первый признался в чувствах, испытал привязанность к чему-то запретному, невозможному. Но что он мог, когда сердце замирало, стоило Минхо улыбнуться, притянуть его за талию и мягко коснуться его губ своими?       — Я не переживу, если мы продолжим жить «на половину».       Джисон никогда не хотел давить. Напротив – он был настолько терпелив, насколько мог. Принимал Минхо и его страхи, всегда говорил открыто, даже если этого совсем не хотелось. Но всему был конец, и конец Джисона уже виднелся за горизонтом.       — Боль от твоего отдаления ранит меня сильнее, чем любое физическое прикосновение. Доверься мне, я же не сахарный. — Джисон выдыхает почти болезненно. Его руки сами цепляются за край футболки Минхо, когда тот снова отводит глаза. — Ты… вообще хочешь этого? Со мной?       Его голос – такой тихий, почти разбитый, заставил сердце биться быстрее. На этот раз в глазах Джисона что-то надломилось, и Минхо понимал, что это всецело его вина. Он увидел не разочарование, а настоящую боль. Боль, которую он причинил Джисону.       В этот момент Минхо понял, что его страх потерять Джисона уже сбывался. Он терял его здесь и сейчас, в этой комнате, из-за собственной трусости.

***

      Тот вечер не должен был стать особенным – Джисон как обычно лежал на их кровати, листая ленту в телефоне. Он сам не понимал, что конкретно дернуло его к Минхо – очередной порыв любви или всё-таки насмешка Хёнджина о его «неприкосновенности», что так и осталась неотвеченной. Однако Хан точно знал, где мог его найти.       Их грот – место первого знакомства – навсегда остался в памяти как нечто ценное. Воспоминания о нем Джисон до сих пор хранил с особой бережливостью, однако, когда он оказался там снова, все было не так, как он помнил – будто кто-то выкрутил контрастность на полную.       Свод пещеры сплошь покрывали биолюминесцентные водоросли, мерцающие мягким сапфировым и изумрудным светом; их сияние, словно дыхание, то усиливалось, то затухало, отражаясь в идеально чёрной, неподвижной воде подземного озера. Воздух был прохладен и напоен свежим запахом моря и ночных цветов, а под самым ярким скоплением «звёзд» лежал островок невероятно мягкого изумрудного мха, тёплого на ощупь и казавшегося созданным самой природой для неги и уединения. Вся пещера дышала тишиной, и именно там он и нашел Минхо.       — Почему ты… — голос казался хриплым, будто им давно не пользовались. Минхо неохотно повернулся, встречаясь глазами с Джисоном. Стоял неподвижно, его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на Джисона не как на объект желания, а как на самое хрупкое и драгоценное сокровище, которое он боялся осквернить одним неверным движением.       — Покажешь мне ещё раз?       Воздух в гроте был не просто воздухом — он был плотным, и каждый вдох наполнял лёгкие прохладной свежестью океана и сладковатым ароматом ночных цветов. Мерцание биолюминесцентных водорослей на своде казалось теперь более интенсивным, как будто сама пещера затаила дыхание в ожидании того, что вот-вот произойдёт.       — Джисон-а… — его голос сорвался на тихий шепот. — Ты уверен?       Вместо ответа Джисон медленно, давая тому возможность отстраниться, прикоснулся к его щеке, а затем провёл пальцами по линии его скулы. Этот простой жест, полный безграничного доверия, стал тем ключом, который отомкнул последний замок. И Минхо сдался, проигрывая самому себе.       Сначала появилось одно. Единственное щупальце, цвета тёмного аметиста, испещрённое тонкими, светящимися бирюзовыми прожилками. Оно медленно, почти робко, приблизилось к руке Джисона и едва коснулось его запястья. Прикосновение было прохладным, гладким и невероятно нежным, как шёлк, смоченный в прохладной воде. И это зрелище вызывало не страх, а бесконечную жалость и любовь.       — Я вижу, как оно дрожит, — тихо сказал Джисон, делая шаг вперёд. — Ты не чудовище, Минхо. Ты просто боишься.       И когда Джисон сам прикоснулся, позволив ему обвить своё запястье, Минхо почувствовал, как внутри него что-то переламывается. Это было не насилие, не животная страсть. Это была капитуляция. Капитуляция перед доверием, которое было сильнее всех его страхов.       — Я... чувствую тебя, — прошептал Джисон, зачарованно глядя на то, как светящаяся плоть обвивается вокруг его руки, не сжимая, а просто касаясь. — Я чувствую лёгкую пульсацию.       Этот комментарий, лишённый всякого страха, лишь полный любопытства и принятия, дал Минхо смелости. Ещё одно щупальце выплыло из полумрака и коснулось его шеи, скользнуло по ключице, оставляя на коже влажный, блестящий след, который тут же начинал слабо светиться в ритме с биением сердца Минхо.       — Они... реагируют на тебя, — сдавленно прошептал Минхо, будто все ещё сдерживаясь. — Они чувствуют твоё тепло.       Одно из щупалец, тонкое и гибкое, нежно обвило его лодыжку, не сковывая, а словно заземляя. Другое скользнуло под его рубашку, и Джисон вздохнул, чувствуя, как мурашки бегут по животу.       — Так можно? — прошептал Минхо, его голос был хриплым от сдерживаемого напряжения.       — Да, — выдохнул Джисон, и это было похоже на молитву. — Всё, что ты делаешь... можно.       Щупальца, удивительно ловкие и точные, расстёгивали пуговицы на рубашке Джисона, развязывали шнурки на его штанах. Каждый новый участок обнажённой кожи встречался с новым прикосновением. Одно щупальце скользнуло по его позвоночнику, от шеи до копчика, заставляя Джисона выгибаться из-за щекотливой волны удовольствия. Другое обвило его лодыжку, и он почувствовал, как по ноге разливается приятная, расслабляющая тяжесть.       Когда Джисон остался полностью обнажённым, стоя под сияющим куполом, он не чувствовал стыда – скорее прилив жара, что так сладко пробегал по телу. Они исследовали его теперь смелее: одно обвилось вокруг бедра, другое скользнуло по внутренней стороне его предплечья, третье нежно терлось о его сосок, заставляя его затвердеть и посылая острые искры прямо в пах. У Джисона встал – и он лишь стыдливо отвел глаза.       Одно из щупалец, чуть толще других, мягко коснулось его промежности. Джисон инстинктивно напрягся, но не от страха, а от ожидания. Он почувствовал, как кончик щупальца выделяет скользкую, прохладную субстанцию, смазывая, готовя его. Оно не вторгалось, а круговыми, нежными движениями массировало его отверстие, заставляя всё тело трепетать от нарастающего удовольствия.       Мох оказался на удивление мягким и тёплым, как Хан и ожидал. Джисон лёг на спину, и его тело тут же было окружено ещё более интенсивными ласками. Одно щупальце скользило по его губам, и он открыл рот, позволив ему войти. Оно было прохладным, упругим и на вкус — чистым океаном. Оно не глушило его, а лишь нежно заполняло рот, и Джисон начал инстинктивно сосать, слыша, как хриплые стоны срываются с губ Минхо от этого зрелища.       В это время другие щупальца работали ниже. Два более тонких принялись ласкать его возбуждённый член, с которого уже и так текла естественная смазка. Одно обвивалось вокруг основания, другое — скользя по всей длине, смазывая его собственной природной слизью.       Он почувствовал, как кончик более толстого щупальца, уже давно мокрый, упирается в его напряжённое отверстие. Оно не давило, а лишь нежно водило по нему кругами, массируя, заставляя мышцы расслабляться.       — Дыши, Джисон, — прошептал Минхо, опускаясь рядом с ним на колени и касаясь его лба своим.       Джисон выдохнул, и в этот момент кончик щупальца мягко, но настойчиво вошёл в него. Ощущение было странным, но не болезненным — прохладное, гладкое растяжение. Он зажмурился, концентрируясь на дыхании и на нежных ласках других щупалец, отвлекающих его. Оно продвигалось внутрь медленно, миллиметр за миллиметром, давая ему время привыкнуть к каждому сантиметру. Он чувствовал, как его внутренности приспосабливаются, обхватывают прохладную, пульсирующую плоть.       — Всё хорошо? — голос Минхо был полон заботы.       — Да... — рвано выдохнул Джисон, когда щупальце покинуло его рот всего на мгновение. — Так... полно.       Когда щупальце достигло своей максимальной глубины, оно замерло, давая ему привыкнуть. А затем началось движение. Оно не было резким или быстрым – скорее медленным, волнообразным, похожим на движение осьминога в воде. Оно выходило почти полностью, а затем снова входило, и с каждым новым хлюпом угол немного менялся, находя новые чувствительные точки внутри него.       Вскоре Джисон уже не мог сдерживать стоны – его тело было в огне. Щупальце во рту пульсировало в такт тому, что было в нём – оно давно нашло его простату и принялось нежно надавливать на неё. Два других продолжали стимулировать его член, а ещё одно играло с его сосками. Плеск воды, их прерывистое дыхание и тихие стоны сливались в одну странную, эротическую музыку.       — Минхо, я… Не им… — Джисон почти хныкал, когда щупальце скользнуло по его языку, освобождая рот и обвивая шею. Он опустил руку ниже, мазнув ладонью по плоскому животу Минхо, чувствуя, как мышцы там напрягаются. Его пальцы наткнулись на твёрдое, горячее…       Руки опустились ниже, сжимая ягодицы Джисона, притягивая его ближе. Хан почувствовал, как твёрдый член упирается в его промежность, и его собственное тело ответило волной жара.       — Двигайся, — простонал Джисон, уже не в силах терпеть это сладостное напряжение.       Джисон зажмурился от переполнявших его ощущений, почувствовав чужой член у входа — это было растяжение, более интенсивное, чем от щупалец, чувство полноты, граничащее с болью, но тут же переходящее в нечто большее.       — Дыши, — напомнил Минхо, и его голос дрожал от невероятного усилия сдерживаться. — Расслабься.       Джисон выдохнул, когда Минхо вошел до конца. Оба замерли, слившись воедино. Джисон чувствовал пульсацию внутри, чувствовал, как напряжены его мышцы. Чувствовал, как двое толстых, сильных щупалец обвили запястья с такой силой, чтобы не оставить синяков, но с достаточной твердостью, чтобы приковать его к ложу из мха. Ещё одно обвилось вокруг его бёдер, приподнимая его таз и лишая возможности двигаться.       Толчки были робкими, короткими, будто он всё ещё боялся. Но с каждым новым движением, с каждым стоном одобрения, вырывавшимся из груди Джисона, его уверенность росла. Каждое движение было глубоким, вышибая из лёгких воздух и рождая новые, сдавленные стоны.       Его сознание помутнело от белого света, тело затрясли спазмы наслаждения. Казалось, он даже кричал, цепляясь за плечи Минхо, чувствуя, как его внутренности судорожно сжимаются вокруг его члена.       Джисон не помнил в какой момент его тело выгнулось, а из горла вырвался сдавленный, надрывный крик. Может, когда одно из щупалец, ласкавших его, нежно коснулось его яичек, или когда член внутри изменил угол и прошелся по его простате. Он чувствовал, как его же горячая сперма стекает по его груди и животу. Что еще приятнее – он чувствовал, как нечто теплое заполняет его, вытекая от хлюпающих, завершающих толчков. Член мягко вышел из него, оставив после себя чувство приятной опустошённости и тепла.       Щупальца не отступили. Они, ставшие теперь мягкими и тяжёлыми, нежно обвились вокруг конечностей Джисона, удерживая его, прижимая к Минхо, который тянулся ближе.       — Я никогда... — начал Минхо, но голос снова подвёл его. Он просто прижал губы к затылку Джисона.       — Я знаю, — тихо ответил Джисон, чувствуя, как невесомость и полное удовлетворение охватывают его. — Я тоже. А я смогу выносить твои яйца?       Через несколько минут, когда дыхание немного успокоилось, Минхо перевернулся на бок и притянул Джисона к себе еще ближе к своей груди. Щупальца устроились вокруг них, как живое, дышащее, светящееся одеяло.       — А я смогу выносить твои яйца?       Минхо хрипло выдохнул, а Джисон лишь слабо улыбнулся, чувствуя себя целым, завершённым и безгранично любимым.