опухоль

and if someone is afraid of the pain,

that life brings to you.

he breathes you and tells you,

nice to meet you.

***

      у ники, сколько он себя помнит, с детства была привычка заботиться о всех, кроме себя. дурацкая, да, но он никогда не считал её проблемой, хотя бы потому, что ему всегда было легче забыться в проблемах других, чем вспоминать о своих собственных. чужие беды служили для него своеобразным щитом, защищавшим от болезненных воспоминаний и мучительных вопросов, которые он старательно загонял в самые дальние уголки разума.       он всегда готов был наступить себе на горло, лишь бы угодить окружающему миру, независимо от того, в каком настроении просыпался и что чувствовал.       ему казалось, что если он умрёт, никому не будет дела. в конце концов, кто он такой? он никоим образом не связан с мафией, на нём не держится половина команды, он не так талантлив в экси, как хотелось бы, ради бога, он даже не особо умён. ники просто странный парень, который, как многим кажется, не умеет грустить, что ж, ему легко найти замену.       он помнит тот день, когда диагноз прозвучал как приговор из уст врача бездушным эхом, и даже в тот момент думал обо всех, кого мог задеть этой новостью, а не о себе. рак всегда казался ему чем-то абстрактным; чем-то, что могло случиться с кем угодно, только не с ним.              первая мысль, мелькнувшая в его голове, как и всегда, была о близнецах. как они воспримут это? сможет ли аарон справиться с гневом и страхом? сможет ли эндрю перестать делать вид, что его ничего не интересует? на мгновение ники представил себе их искажённые болью лица, и от этого зрелища его передёрнуло больше, чем от факта самого диагноза. решение молчать до последнего, пожалуй, для него не стало чем-то удивительным.       он всегда так делал.       в тот день ники вернулся в общагу с подробным планом лечения. сухие медицинские термины пугали, поэтому он предпочёл спрятать злополучный листок в глубине ящика под грудой бумаг, где никому бы и в голову не пришло что-то искать. так, никому ничего и не сказав, он продолжил жить столько, сколько дал ему всевышний, как всегда говорил отец.       самыми трудными были моменты, когда он оставался один. всё, что он так тщательно скрывал, рушилось на него волной-убийцей. страх. одиночество. оглушающая тишина. болезнь методично перекраивала его изнутри, как незваный гость. эндрю, всегда видевший больше, чем показывал, однажды поймал его взгляд, надолго застывший в пустоте, но ничего не сказал. ники принял его отчуждённость за безразличие, и это совсем его не удивило.       дни сливались в череду мучительных ритуалов. ники шутил громче обычного, смеялся заразительнее и брал на себя ещё больше проблем других, чтобы никто не заметил, как он тонет и упорно не хочет, чтобы его спасали. мученичество в нём прорастало новыми бутонами отчаяния. всё, чего ему хотелось, — оказаться в объятиях эрика и хоть на секунду забыть о том, как безжалостно жизнь ставит его на колени.       он почти смирился с тем, что его уход будет таким тихим, что никто ничего не заметит, пока однажды аарон не поймал его, едва стоящего на ногах, в дверях общей комнаты. аарон учился на врача, что ж, со стороны ники было глупо не принимать во внимание, что его не одурачить глупой бравадой привычного «у меня всё заебись».       — мы что, так и будем делать вид, что ничего не происходит? — спросил кузен, небрежно прислонившись к стене, и звук его взволнованного голоса чуть не довёл ники до истерического припадка. именно этого он и хотел избежать.       ники застыл бледной каменной статуей, вцепившись пальцами в дверной косяк и пытаясь удержаться на ногах. его тщательно выстроенная крепость рассыпалась в прах у ног аарона. свет истины, причиняющий боль, ослепил вспышкой.       — со мной ничего и не происходит, — выдавил из себя хэммик.       — слушай, я знаю, как это происходит, ясно? я видел результаты блядских анализов, ник. у тебя классический набор онкологических симптомов, и я не понимаю, почему ты решил, что можешь скрывать это от нас. мы же семья, ты сам говорил.       — да вы сами же и отрицали, что родство делает нас семьёй. я просто хочу, чтобы все оставили меня в покое и дали спокойно сдохнуть, это так сложно, а, рон?       аарон устроился рядом с ним, не прикасаясь, но и не отстраняясь. ники знал, что надвигается буря, и не был уверен, готов ли к ней. было бы проще уехать куда-нибудь в глушь, чтобы никого не мучить. почему он остался здесь, нелепо надеясь, что никто не заметит, как он гаснет?       — когда эндрю ткнул меня носом в то, что с тобой происходит, я чуть не сошёл с ума. ты хоть на секунду, блядь, подумал, что будет с нами, если ты умрёшь?       наверное, именно этот вопрос прорвал плотину откровений.       — я всегда обо всех думаю, чёрт возьми! почему никто из вас, придурков, не может понять, что иногда просто нужно оставить что-то позади, чтобы не страдать?       — думаешь, мы будем меньше страдать, если ты просто исчезнешь? — аарон выдавил горький смех на грани панической атаки. — это не избавит от страданий, ники, а растянет их на всю оставшуюся жизнь. подумай об этом на досуге, если осталось чем.       ники проглотил обиду, впитывая его слова как губка. единственное, что его сейчас волновало, — как вообще эндрю, будь он проклят, додумался, что с ним происходит. в нём ведь ничего не поменялось; они все жили, словно ничего не происходит.       в чём он прокололся?       когда ники поднял взор на аарона, чтобы спросить, что его выдало, то заметил во всей напряжённой позе кузена неприкрытый страх. впервые за долгое время он увидел, какую боль причиняет своим молчанием, и осознал, что его привычка жертвовать собой только умножает страдания вокруг него.       — мне интересно, что такого тревожного заметил твой брат, что это мгновенно встревожило и его, и тебя. расскажешь?       аарон вздохнул, откинув голову на стену и глядя в потолок, собираясь с мыслями.       — ты же знаешь его, ник, он замечает не то, что ты делал, а то, что ты перестал делать. для всех ты просто стал спокойнее, но для него тишина стала оглушительной. знаешь, что самое херовое? я не заметил, что с тобой что-то не так, а он, блядь, будто почувствовал. придурок сказал мне, что ты готовишься нас кинуть.       — я пытался вас защитить.       увлечённый попыткой оправдаться, ники не заметил, как слева от него появился второй силуэт. пока он смотрел на аарона, к нему и его вечеринке жалости присоединился эндрю. от него разило куревом, что заставило ники невольно поморщиться.       — я сказал вовсе не это, — произнёс эндрю. — ты сдался и пытался сделать вид, что всё в порядке, а у меня на такое аллергия после нила. это и выдало. ты перестал быть настоящим.       аарон резко переключил внимание с ники на брата, умоляя его перестать топить и без того ушедший под воду титаник.       — знаешь, что самое дерьмовое в твоей заботе о нас, николас? — эндрю говорил тихо, но каждая буква била под дых. — ты даже не позволил нам самим решать, готовы ли мы пройти через всё это дерьмо с тобой. это, блядь, не забота, а какое-то ебаное издевательство. ты хоронишь нас заживо рядом с собой, связывая руки.       ники слышал каждое слово с пугающей чёткостью. они с аароном замерли, глядя на эндрю, который привык бросаться обвинениями, как выстрелами из дробовика, и научился стрелять без промаха. это было больно, но чертовски отрезвляло.       — хватит, — мягко сказал аарон предупреждающим тоном. — эндрю, хватит. он и так едва держится на ногах.       не отрывая пронзительного взгляда, полного жгучей боли, от кузена, эндрю парировал:       — мы же, блядь, тут, прямо за его спиной, пусть уже падает. давно пора.       — вы едва держитесь сами, — выдохнул ники.       — перестань решать за нас, что мы можем, а что нет, — ответил эндрю. — ты тащил нас на себе так долго, дай нам отплатить той же монетой.       ники почувствовал, что силы окончательно покидают его. он опустил голову, пряча взгляд, полный замешательства и вины. этот разговор определённо был не тем, чего он ожидал сегодня. у него больше не осталось желания бороться ни с болезнью, ни с этими двумя упёртыми баранами. не сейчас.       — игра в молчанку окончена, — добил аарон. — с онкологией можно бороться, и мы будем, хочешь ты этого или нет.

***

      вот как они оказались в больнице: близнецы просто взяли его под руки, не спрашивая. ники ничего не хотел, он достаточно наслушался, что в его случае проклятая онкология не лечится, но почему-то не находил в себе сил спорить с упрямыми болванами. если им нужно было услышать всё от врача, господи, кто он такой, чтобы препятствовать? его жизнь всё равно была кончена, что сделали бы близнецы — убили его за то, что он посмел умирать у них на глазах? это даже звучало смешно.       уже в здании ники окончательно понял, что им не плевать.       это всё усложняло и, чёрт возьми, переворачивало его мировоззрение с ног на голову. он надеялся уйти тихо, не доставляя никому проблем, но даже это решение миньярдам каким-то образом удалось свести на нет. порой он злился на то, как легко они меняли его жизнь. ники вообще не должен был здесь находиться; он должен был встречать закаты и рассветы с эриком, но по какой-то причине не мог оставить их. хотя, по правде, и эндрю, и аарон неоднократно говорили ему, что они могут справиться со всем самостоятельно, а ему пора возвращаться к своей жизни, которая, как выяснилось, была у него на исходе.       близнецы водили его по кабинетам с непреклонной решимостью. эндрю молча носился с документами, в то время как аарон говорил с врачами, кратко и доходчиво объясняя ситуацию, и выглядел он, право слово, не как студент, а уже как их полноправный коллега.       ники смотрел на склонённые блондинистые макушки, когда миньярды разговаривали с очередным специалистом, и чувствовал, как что-то ломалось внутри. под флуоресцентными лампами больничного коридора непреодолимая усталость яростно боролась с огоньками надежды.       потому что, возможно, это ещё не был конец.       — всё будет… — аарон запнулся, но быстро взял себя в руки, что, однако, никак не смягчило напряжённый тон его голоса. — нормально. да, всё будет хорошо.       — мы обязательно справимся со всем, — подхватил эндрю, предупреждающе зыркнув на брата. — многие люди выходят в ремиссию, и ты будешь в их числе.       ники, в общем-то, давно смирился с тем, что скоро умрёт. иногда неприятный червячок колол сердце, но для него это не было новостью. многие врачи говорили ему почти то же, что и кузенам, и он научился отличать ложь от правды. то, что близнецы пытались убедить себя в обратном, — это не его грёбаная проблема. очевидно, что всё это не имело никакого смысла. впрочем, если миньярдов вся эта лабуда развлекала, почему бы и нет.              его план тихо исчезнуть в небытие полностью провалился, когда они ворвались к нему с высокомерным упрямством и притащили сюда, заставив бороться. самое невероятное — ему начало казаться, что, возможно, они правы. боже, конечно, не в том, что он выживет, а в том, что, пока они рядом, умирать как-то несправедливо. его смерть была бы для них оскорблением, а ники почему-то не хотел их оскорблять. эти дети достаточно настрадались.       — мне нужно, чтобы вы говорили правду, если хотите быть этой частью моей жизни, — ники прислонился к стене, выжидательно приподняв бровь, и каким-то образом сразу заметил, как мозговые процессы в головах двух придурков напротив таинственным образом синхронизировались.              наконец, аарон выдохнул, поднёс руку к переносице, снимая очки, и его лицо окончательно потеряло маску напускной уверенности. оно стало усталым, молодым и смертельно серьёзным. о, ники узнал этот взгляд из тысячи. не было смысла даже оглядываться на эндрю — его лицо наверняка отражало лицо его брата. сейчас они начнут жалеть его, и это было самое худшее, что ники когда-либо мог почувствовать. слёзы предательски защипали глаза, но ники ни за что не позволил бы им увидеть свою слабость.       ни сейчас, ни потом.       — ладно, в чём-то ты прав. врачи говорят, что шансы невелики, — ники усмехнулся, но всё же дал эндрю возможность закончить мысль: — это займёт много времени, и результат не гарантирован. ты будешь чувствовать себя как дерьмо, и все наши усилия могут не сработать, но, блядь, попробовать стоит. без лечения срок идёт на месяцы, а может, и недели.       чёрт, он ведь так мечтал о покое.       — почему? — вырвалось у него. — зачем вам это? со мной одни проблемы.       — проблемы, — эндрю смаковал слово, почти выплёвывая его, и обменялся взглядом с близнецом. — в нашей жизни никогда ничего не давалось легко, николас, но мы не сдаёмся. ты сам учил нас этому, так что, будь добр, заткнись и делай, что говорят. настанут дни, когда ты будешь ненавидеть нас за то, что мы не позволяем тебе просто уйти, но мы всё равно будем здесь, даже если ты будешь ненавидеть нас. ты будешь бороться, потому что никто из нас не примет ничего другого.       — и что ты предлагаешь? — спросил ники, стараясь не агрессировать. — мне улыбнуться, а ты сядешь рядом и сделаешь вид, что всё в порядке? это так не работает! я умираю, смиритесь.       — я предлагаю тебе не сдаваться, даже если кажется, что это единственный выход. предлагаю не думать, что ты одинок в этом. мы здесь, ник. всегда были и всегда будем.       он не ответил. в этих словах не было жалости, которой ники боялся. было кое-что и хуже, и лучше одновременно: бескомпромиссная требовательность. сдаться — значит подвести не только себя, но и их. близнецы этого не простят. они вообще мало что прощали, если подумать.       — наглые вы ублюдки, — тихо произнёс ники, звуча не зло, а как-то устало-признательно. — вам платят за то, что усложняете людям жизнь?       — только твою, — парировал эндрю, и в его глазах мелькнула та самая, редкая искра почти что юмора. — это исключительно наша задача, как твоих младших братьев.       никакого одиночества не было. был аарон, который внимательно смотрел, не шатает ли ники, и был эндрю, который стоял между ним и остальным миром. в этот момент ники совсем не походил на человека, от которого зависели жизни двух сложных подростков; близнецы больше походили на его опекунов, и, может, это было даже хорошо.       — вы всё продумали, — констатировал он. — смело.       — мы всегда всё продумываем, — сказал аарон, глядя на светящееся «выход» над дверью. — иначе бы не выжили.       — и ты выживешь, — закончил эндрю, открывая тяжёлую стеклянную дверь. прохладный воздух после духоты больницы ударил по ним с удвоенной силой. — ты же знаешь, я никогда не лгу.       ники фыркнул, позволяя им вывести себя на парковку.       — удивлю, но от тебя тут вообще мало что зависит.       ключи от маз небрежно позвякивали в руках кузена. вместо того чтобы запихнуть ники на заднее сиденье, как чёртову ходячую катастрофу, они помогли ему сесть на переднее пассажирское.       машина тронулась с места с тихим урчанием. ники должен был бы возненавидеть этот момент, но вместо этого его грудь наполнило невыносимое облегчение. наконец-то кто-то другой нёс ответственность за то, чтобы он дожил до завтрашнего дня.

***

      привыкать к тому, что больше нет смысла притворяться, было просто невыносимо. ники по-прежнему пытался оставаться самим собой — или, вернее, тем образом, который он кропотливо выстраивал долгие годы. никто никогда не видел его настоящего, кроме эрика, и теперь правда вышла на свет. это было непривычно и неудобно, но он учился смиряться с тем, что его любят. впервые за всю совместную жизнь с ним близнецы заботились о нём и даже не грубили, когда он говорил какую-нибудь глупость.       если честно, он не мог уснуть не первую ночь. никогда раньше миньярды так за него не переживали. нелепость какая-то, с чего бы им? это он был шумным и надоедливым опекуном двух проблемных детей, а не наоборот. ники ждал, что в конце концов всё вернётся на круги своя; что в один прекрасный день аарон набросится на него с упрёками, а эндрю просто кинет на него уничижительный взгляд и, громко хлопнув дверью, выйдет из комнаты и больше не вернётся.       дни шли, а ничего плохого не происходило.       эндрю перестал курить прямо в общежитии и стал чаще подниматься на крышу, беря с собой нила. аарон взял на себя тяжёлую ношу ответственного человека. именно он следил за тем, чтобы ники выполнял все предписания врачей и принимал лекарства. они не сюсюкались с ним, но ситуация всё же значительно изменилась. ники хотелось провалиться сквозь землю. просто перестать существовать.       в его случае созерцание потолка было чрезвычайно увлекательным времяпрепровождением. особенно когда в поле зрения неизбежно попадала светловолосая макушка. в такие моменты отчаяние накрывало его, как ледяная волна, угрожая полностью поглотить. он думал о том, как мог бы лежать прямо сейчас рядом с эриком; о будущем, которого, возможно, никогда не будет; о том, как близнецы тратили на него драгоценное время, которого у них и без того было не так много, учитывая их собственные сломанные жизни.       — ненавижу, когда ты хандришь, — ни один из близнецов не выглядел ни капельки виноватым за то, что нарушил его покой, но аарон и сам походил на сонную муху, поэтому ники справедливо сделал вывод, что с ним разговаривает эндрю.       — проверяете, дышит ли ещё ваш непутёвый родственничек?       аарон упал рядом с ним, зевая, и ники укутал его одеялом. кому-то из них нужно было же поспать? ни эндрю, ни сам ник этого делать не собирались, а рону точно не помешало бы.       — не надо так шутить, придурок, — аарон ощетинился, но быстро угас. впрочем, эндрю продолжил за него.       — если ты будешь лежать и жалеть себя, я притащу сюда стул и буду сидеть рядом всю ночь. мне не сложно.       ники обернулся в сторону кузена. в тусклом свете, пробивающемся из коридора, лицо эндрю не выражало никаких эмоций.       — угрожаешь?       — предупреждаю.       уголки губ ники против воли растянулись в улыбке.       — ну, больше звучит как угроза.       — я и есть угроза, — эндрю, не дожидаясь приглашения, опустился на край кровати. матрас прогнулся под его весом, и ники инстинктивно прижался к стене, чтобы освободить место. — двигайтесь давайте оба.       — ребят, у вас что, своих кроватей нет? — спросил ник, притворяясь возмущённым.       хэммик бросил взгляд на второго кузена, который уже задремал, уткнувшись носом в подушку. в его подушку, на секундочку. ники вздохнул, позволяя эндрю по-солдатски улечься рядом с ними. места катастрофически не хватало.       — эй, — голос аарона прорезал тишину, словно нож. — перестань это делать.       — делать что?       — думать, что ты нам в тягость. ты просто бесишь, когда так себя ведёшь.       — я не…       — да не пизди, — перебил его эндрю. — ты всегда так думаешь. это написано прямо у тебя на лбу, большими такими буквами: «я всем мешаю, позвольте мне сдохнуть в одиночестве».       эндрю умел бить словами не хуже, чем ножами. ники хотелось бы возразить, но в глубине души он знал, что они правы. близнецы всегда были правы, когда речь заходила о его саморазрушительных мыслях. только благодаря им он ещё и держался на плаву.       — слушайте, гномы, бля, не то чтобы я прямо горел желанием умирать, ага? чтоб вы знали. просто я не привык, чтобы обо мне заботились. это территория, на которой я ориентируюсь хуже всего.       аарон фыркнул, не открывая глаз, но при этом прижался ближе, пытаясь согреть ники теплом своего тела. или впитать в себя его болезнь, что было ещё хуже. эндрю ничего не говорил, но его молчание звучало громче любых слов. он просто лежал рядом. эндрю миньярд, который терпеть не мог, когда в его личное пространство вторгались, добровольно делил его с ними.       разве это не было чудом?       ники позволил себе просто быть. не притворяться сильным. не улыбаться, когда хотелось плакать. не брать на себя чужие проблемы, забывая о своих. просто существовать — разбитым, уставшим, напуганным, но живым. слеза скатилась по его щеке, и он не пытался её скрыть. в темноте, зажатый между двумя телами, ставшими для него якорем в мире живых, он разрешил себе эту слабость.

***

      утро началось с того, что аарон свалился с кровати по будильнику, который эндрю заботливо поставил с телефона ники. сначала он понёсся на кухню за водой, а потом зарылся в ящике в поисках блистера таблеток. ники хотел бы ему сказать, что в приступе отчаяния смыл всё в унитаз, но не захотел расстраивать.       он наблюдал, как аарон суетливо бегал по комнате — ещё сонный, растрёпанный, в растянутой футболке, но уже в образе «ответственного взрослого». это зрелище одновременно трогало и делало больно. ники вспомнил те времена, когда этот же мальчик бросал в него кружками и кричал, что ненавидит.       и где они теперь?       — рон, — окликнул он тихо.       аарон замер, подозрительно щурясь.       — куда ты дел лекарства, николас?       — выбросил? — ники неловко пожал плечами. — блин, прости, только не агрись.       по ааронову лицу пронеслась целая гамма эмоций — от шока до гнева и обратно к какой-то усталой обречённости. он медленно поставил стакан с водой на тумбочку. удивительно, что не бросил в самого ники.       — ты выбросил таблетки, — повторил он, и в его голосе послышалась пустота. — те, которые, блядь, могут спасти тебе жизнь. резюмируем: я встаю в шесть утра, чтобы убедиться, что ты принимаешь таблетки, и пропускаю занятия, чтобы таскать тебя по больницам. эндрю спит в твоей чёртовой кровати, потому что боится, что ты утром решишь не просыпаться. а ты… ты просто берёшь и выбрасываешь лекарства, спасающие тебе жизнь? ники, это пиздец.       ники сглотнул ком, застрявший в горле. слова аарона били наотмашь, и он заслужил каждый удар. за свой эгоизм и за то, что вообще появился в их жизнях.       когда до эндрю, которого они растормошили своими разборками, дошло, что произошло, он поставил условие незамедлительно:       — ты будешь принимать свои чёртовы лекарства при свидетелях, николас, иначе я тебя прикончу сам.       аарон горько усмехнулся, проведя рукой по лицу. он выглядел измотанным, несмотря на то, что проспал всю ночь. затем он выдохнул, и его плечи опустились. от бессилия.       — слушай, эндрю, это не поможет, пока он сам жить не захочет.       — но я хочу! я правда стараюсь.       — старайся больше, потому что этого нихуя не видно! мы не сможем жить без тебя, понял? ты — единственное, блядь, нормальное, что с нами когда-либо случалось за всю жизнь, так что не смей отнимать это у нас.       эндрю неловко положил руку на ладонь брата, успокаивая его, и продолжил тираду. у него тоже было право высказаться.       — ты мудак, но ты наш мудак. семья всегда рядом, когда хорошо, плохо, всё время. мы же семья, верно? твои слова, не мои.       аарон притянул кузена к себе, обнимая почти до боли, и эндрю неловко присоединился к ним. возможно, это и было то самое лекарство, которого ники не хватало всю жизнь.