Every You Every Me

You are one of God's mistakes,

You crying, tragic waste of skin;

***

      Гулкая боль.       Разодранный бок сильно зудит, простреленное бедро оставляет желать лучшего.       Из последних сил он прижимает к себе пистолет дрожащими руками, обхватывает крепко-крепко и закашливается, потому что больше не может сдержать свои хриплые вздохи.       И это, увы, привлекает чьё-то внимание: слышатся вблизи тяжёлые шаги, пока внутри затаивается животный страх, так давно не рвавшийся наружу. Это ведь так обыденно — оказаться на грани смерти! Так обыденно, что даже тошно, и особенно от осознания своего жалкого положения сейчас.       Только пара патронов — не больше, — он уверен, потому что считал.       Собирает себя из осколков и пороха, окружающей пыли; кое-как поднимается на ноги, чувствует едкий кипяток обильных слёз на глазах, а всё это только для того, чтобы поглядеть пару десятков секунд на чужой силуэт.       Первый нажим на спуск и сдержанный больной стон сквозь зубы.       Пусто.       Нажимает второй раз.       Пусто.       И третий.       Как и было, — пусто.       Он просчитался.       Тело ожидаемо падает в самые тёмные, тесные и мокрые от крови объятия с полом, темнотой, закованной помещением, а рука разжимает пистолет, роняя со стуком в ту же тьму. Он все ещё, кажись, в себе, но не может даже пошевелиться.       И сыро. Так темно, так мало места и слишком тихо, только какой-то белый шум и иногда чей-то голос, режущий слух, но не пробивающийся сквозь наступившую от боли пелену. Ему велят лечь и он ложится. Тело обмякает, пока пласты холода покрывают исподтишка грудь, и оттого ещё более нехорошо ощущается свежая кровь. Его касается кто-то горячей ладонью и посылает мурашки по коже. Отсутствующие голубые глаза мечутся по всем углам — потом и вовсе закатываются, когда руки что-то хозяйничают на самой больной ране, но он слеп, он не видит пред собой ничего, только чувствует чьё-то неуютное присутствие и обессилено поскуливает.       К горлу подкатывает тяжёлый, разрывающий ком и снова больно, снова ноет всё тело, ломит кости, щиплет бок и рвётся наружу пока ещё горячее, увесисто отбивающее ритм сердце.       Руки же беспомощно, в попытке ухватиться и найти хоть что-нибудь, дабы защититься и скрыться, сжимают всё подряд, но тьма не поддается, — она ощущается слишком тяжело, оседает на легких и заставляет грудь полыхать огнём.       Невыносимо выворачивает наизнанку.       А потом боль поутихла и стало даже скучно.       Джекет, когда становится уже не так больно, не без труда снова распахивает глаза, зажмуренные до боли; оказывается непонятно пока где, но рядом точно кто-то был и всё ещё есть. И, судя по тому, что тело ужасно болело, он провалялся здесь совсем немного. И ясен здесь лишь холод, ощущаемый спиной и дающий понять, что он на полу, на кафельном полу, точно таком же, какой и был в здании, куда он ввалился с час назад вооружённым, а в итоге остался ни с чем.       Но он чувствует! — значит жив. И стоило забыть, как снова саднит, колет, режет, приходится схватиться за голову руками, выдирая светлые пряди.       — Валяться долго тут будешь? — чей-то озабоченный голос заставляет приподняться его на локтях.       Светлые глаза с опаской уходят от заинтересованного лучистого взора наверху, блондин собирается подняться и ему подают руку. Думает, прежде чем принять помощь, и, наконец, держась вдобавок за стенку, уже стоит на своих двух. Единственная мысль, посетившая его, стала о скорейшем уходе отсюда.       Они с немалым интересом изучали друг друга глазами, словно бы из разных миров, — на деле даже с одного и того же, судя по месту встречи, — и Джекет уже сам принимал охотно помощь в виде подставленного плеча, желая поскорее выбраться, а тот подставлял его снова и снова, пока они не добрались до выхода.       И спаситель оказался ужасно болтлив, — по крайней мере, пока что от него только гудела голова, но это хотя бы отвлекало от боли в остальном теле. Незнакомый крашенный парень, неясно почему, но старательно оправдывается перед самим собой, отрицает в своих монологах то, что он его выручил и ждёт, кажись, ответа, которого так и не следует. На лестницах, пока спускаются — просто молчит. И весь этот импульсивный интерес возрос до взаимности уже возле машины, заливая оценкой глаза.       Они расходятся в большой спешке и беспорядке, Джекет не рассыпается в благодарности на прощание, он предпочитает вообще ничего не говорить, и, пересёкшись с тем взглядом в очередной раз, он садится в машину.       Его не останавливают, ничего не говорят, не спрашивают, и он почти спокойно выдыхает.       Подле здания стоит красный байк, видимый в зеркале.       Байкер, значит.       Так вот, Байкеру и не обязательно было его выручать, а звонивших вполне устроила бы и смерть Петуха — всего лишь пушечное мясо. Но Джекет ему малость благодарен. Опустошение сменяется трепетом и осознанием.       Он так и остался в его голове пустым, совершенно полым, не содержательным ни в одном начале бирюзовым сверху и розовым пониже пятном; сперва выедал разум, а затем испарился.       Это не тяготило да и ничем не облегчало всё произошедшее: раны так же зудели — разве что он вспоминать про того парня реже стал, как подзажили.       За него цепляться не стоило с самого начала.

***

      Интересным случаем оказалось, что Байкер не ушёл из его головы бесследно, даже начал пускать корни, и он всё-таки находил его снова и снова. Или напротив — Джекет за ним по пятам ходил, просто пока не замечал этого за собой.       И вечера с ним начали приобретать особые краски утешения на фоне всех кошмарных образов в голове, поднявшейся тревоги, не унимающихся теней и раскрывшихся ран.       Встреча повторилась в каком-то потрёпанном баре, у коего давненько погасла вывеска. Прохладное помещение и едкий алкогольно-табачный запах. Бирюзовая башка среди всех остальных невзрачных ударяет резко по глазам, тало оседает позабытый образ на подкорке мозга и тут же вынуждает углубиться в мысли.       Джекет первый подсаживается рядом с ним из неясных побуждений, а тот не против, сути особо не искал, и, кажись, его вспомнил, по куртке узнал.       От него веяло импульсом, жизнью, ещё не реже травой и чем-то отдалённо знакомым, с послевкусием спирта. Он был полон различного спектра эмоций и Джекета то настораживало. Обозванный «Байкером» парень даже и не вёл себя так, как остальные, в нём было эдакое нечто, в которое даже хотелось углубиться; он не пытался становиться ближе и почти не нуждался в отдаче.       Они были друг другу просто удобны.       Джекет отвечал ему без особой охоты, но подступиться к разговору пытался. Тот и не требовал много отвечать, но он всегда внимательно слушал и умолкал, если вот-вот собирался заговорить, а это делал Джекет; Байкер сам находил нужные ответы в однотипных, кратких фразах и кивках. А Джекет находил в нем определённый свет, которого так давно не хватает.       С самого начала было ошибкой искать в нём исключения.       Из раза в раз с ним встречаясь, что-то переворачивалось внутри с грани на ребро; накрепко заседали в голове неизведанные прутья чужой жизни, которой делился крашенный.       А дальше пошла цепь, порядок, планы.       Редко, но метко и почти случайно они попадались друг другу на глаза в забегаловках, барах, на улице, заправке; переглядывались пару раз, затем как-то доходило до того, что Байкер неутолимо мог болтать с ним несколько часов подряд, пока Джекет с неподдельным интересом слушал, изредка даже отвечая что-нибудь, и в этом всём привлекало, что он может остаться никем из ниоткуда, но всё равно иметь возможность с новым знакомым видеться.       Джекет изучал Байкера словно бы со стороны, а тот подставлялся с них, с разных углов своей яркой и необычной среды. Распутный язык порой сплёвывал настолько желчные и грязные речи, что любой другой бы, ценящий своё время, давно отстранился.       Он не рылся в чужой, полной ненависти, голове — ему всё предоставляли почти что на блюдце.       Крашенный был чрезмерно отзывчив на скудные прикосновения, редкие слова и нечастые взгляды. Джекет же предпочитал не смотреть людям в глаза совсем, не вступать в этот пытливый контакт, но тот всегда юрко взоры улавливал и ставил в замешательство. В общем-то, как оказалось, в его глазах не было ни жалости, ни отвращения, — и возможно, это всего-лишь напуск, но с ним это пыткой почти перестало быть.       После Байкер стал напоминать ему псину.

***

      Звонки поступают чаще. Требования становятся жёстче. Бирюзовая макушка мерещится в толпе всё чаще.       И они снова приходят в обговоренное в прошлый раз время. В такой период увидеться с ним было намного большей разгрузкой от предстоящего и уже пройденного.       С каждой встречей в глазах Байкера угасает что-то очень искреннее и близкое, то болтливое, то ластящееся; Джекету не было интересно спрашивать о причинах — он полагал и даже знал, с чего тот резко умолк.       Охотно отдавал ему единственное, чем вообще был богат и чем мог поделиться с ним как с человеком, как с собеседником, — временем. Ожидал очередного выпада с его стороны, ждал, пока с ним простятся или пока в бирюзовую башку придёт очередная сносная мысль, о которой он готов будет разглагольствовать ближайшие пару часов. В конце концов это время втекает в нужное русло, и тогда виднеется в сощуренных, хитроватых глазах одобрение.       Быстро в свой омут утягивает виски, и теперь он может себе позволить оглядеть Байкера ещё раз, не так, как обычно, а глубже зацепиться за очертание силуэта и тела. На лице его по этому поводу видна не особо однозначная, пусть и без недовольства, реакция, но он молчит.       Блондин сглатывает, а затем, не возвращаясь к лицу взглядом, оборачивается к стойке, жестом просит бармена повторить. Краем глаза заметна беззлобная и пьяная ухмылка.       Они продолжили пить, а закончилось всё так, как и обычно заканчивается пьяный лепет — мордобоем и поножовщиной за углом того же треклятого бара; на этот раз со свидетелями, негодующими в стороне, но быстро теряющими интерес к происходящему, — ничего необычного.       Байкер из них двоих, пожалуй, был самым вспыльчивым, а после алкоголя только и подстрекал на очередную драку. Он — провокатор. Джекет в удовольствии повестись себе не отказывал.       А потом оставалось только сидеть и курить поодаль от места происшествия. Нередко доводилось делиться сигаретами: у Байкера это вечно были какие-то со сладкой кнопкой, когда и вовсе самокрутки, а Джекет предпочтение отдавал классическим.       И вот стоило позволить взгляду зайти дальше лица, — так теперь ни одна деталь или перемена не проходят мимо: он всё чаще всматривался в силуэт мотоциклиста, подмечал новые раны, и выстроившийся образ пуще разросся в беспокойном разуме. Было страшно полагать, что однажды и тот объявится в пустой и тёмной комнате, как и все те, за чьё нутро он уже пытался зацепиться.       Вокруг тихо: полупустой переулок и они вдвоём на ступенях у бара; неподалёку и потухший фонарь, а вдоль улицы частые и подобные — с тусклым светом.       Из мыслей вытаскивает его чуть ли не щипцами сам же Байкер, уложивший голову на чужое плечо. Просто так, потому что ему захотелось и потому что никто вовремя не запретил. Блондин напрягается всем телом, но решает промолчать, нежели что-то сказать, ибо говорить ему нечего. Совсем недавно во все стороны лететь могла любая попавшаяся под горячую руку вещь, а теперь он даже не может пошевелиться. Не хочет.       Его прикосновения в стычках, после них осознанно и невзначай до, призывающие к действу жесты, излишнее порой внимание — они все зазывали вновь почувствовать, прильнуть, позволить себе побыть просто человеком без всяких заморочек в голове. Это было невыносимо.       Джекет браковал свои желания.       И всё одно — уже дома скидывая, почти срывая с себя прилипшую от пота и крови одежду, он вспомнит, как и где именно его касались. А затем захочется сбежать куда подальше от себя и своего отражения, только бы не принимать действительность. И не потому что чувствует, а потому что именно с ним, с этим крашенным.       Это, так или иначе, не удается сдержать; ладонь вольно тянется вниз, к пряжке ремня, а спиной уже ощущается прохладный кафель ванных стен.       Довольный стон срывается с губ и растворяется в тишине пустой квартиры.

***

      — Ты мудак, — вскидывает тот однажды, туша сигарету о стену, которую подпирал плечом, — Потому что остаешься со мной каждый раз. — и лыбится в уже привычной манере.       Блондин тупит в его сторону, не в силах сделать хотя бы пару затяжек после этих слов, и они в конце концов сталкиваются взглядами. Вдумчивый и хмурый Джекета — мелкие зрачки на небесном полотне; а Байкера, ехидным выражением, прищуриваются.       — Но в этом что-то есть. — ехидные глаза сужаются сильнее при виде чужого замешательства, и он тихо теперь посмеивается. Ему нравилось выводить Джекета на эмоции, которыми тот и без того не блещет.       Этот крашенный будто каждую их встречу обдолбан: то узкие, то широкие зрачки, беглый взгляд, резкие движения, заторможенная порой речь. А ещё он всегда довольно лыбился после драк и нёс всякую чушь.       Так или иначе, Джекет предпочитал не спрашивать об этом у него, не выведывать. Ему было даже всё равно, но он бы не удивился, обернись догадка правдой. Его, проще говоря — всё устраивает.       — Протрезвей. — тоскливо приговаривает блондин, отводя взгляд. Иногда с ним просто не хотелось разговаривать.       — Трезв. — отчитывается он, сильней расплывается в улыбке и только ему самому же и знать, правда то или нет.       Байкер снова своим поведением будит в глубине души, если она у него и была, противоречивые чувства.       И ладно бы чувства просто противоречивые, мимолётные, пьяные — те вообще покоя не давали, а как наступает в голове тишина, так в ход идут они и многоточия.

***

      Байкер однозначно умел обратить внимание и к месту применить свои блядские повадки.       «Опять молчишь.» — говорит, будто ему это в новую, садясь рядом и прижимая бедро к чужому.       Порой казалось, что он нарочно тыкал его носом в лужу крови, на которой Джекет и взрастил свои отвращение и ненависть, рвущиеся наружу с каждым разом всё больше и сдерживаемые совсем малыми ограничителями вроде не покидающего чувства вины.       «А что бы ты сделал, окажись я на твоем месте тогда?» — вытягивает из пальцев сигарету по-хозяйски.       А иногда мелькало в голове, что ему вовсе это безразлично и он от «нечего сказать» брешет. Он всем своим нутром порой высказывал суку.       «Я думал, ты будешь занят кем-то другим сегодня.» — передаёт ему бинты и утирает кровавый нос.       После каждой встречи с этой крашенной шавкой заживать приходилось не только гематомам.       Встречаться с другими членами этой конторы доводилось слишком редко — запросто по пальцам посчитать, скольких он видел.       Приблизиться из этих всех вышло только к нему.

***

      Сон последнее время не идёт совсем, и всё чаще, больше, крупнее становятся его несбыточные планы, мечтания и галлюцинации, — ходят по пятам.       «Догадайся, почему я не оставил тебя там.» — заминает свои предпосылки.       Однако даже печаль кольнула. И не потому что Байкер вообще так метко попадал, а потому что был не в себе и ни один ответ на это не возымел бы значения.       Из раза в раз ловко попадал в самые далёкие и крытые мишени, и то лишь больше выбивало землю из-под ног. Чаще закрадывается неверная мысль, что это плод воображения, больного разума. Недостаток сна подбавляет.       — А тот ожог на руке — это ведь они? — задает вопрос крашенный, пока они стоят на заправке. Тема зашла за полученные недавно ранения; продолжительная тишина и по лицу Байкера видно: это ещё не всё, что таится в голове.       После этих слов и ветер ледяным становится; кости сводит. Петуха всего прямо передергивает и он застывает. Байкер уже не раз перематывал бинтами старые и новые его раны, наверняка постоянно видел эту и другие отвратные, — были даже похуже, — и все равно ни грамма не менялся в лице, не кривился, так ещё и молчал, выжидал момент, чтоб спросить. В нём иногда слишком много такта. Столько, что хочется придушить.       Тишина, удивительно гадкий с фиолетовым отливом закат, ни облака на небе. Пара шагов до машины, но блондин останавливается и второй делает тоже самое. Непонятно, чего тот вообще ждал.       Вопросов не возникает о том, кто такие «они» — обобщение было скорее необходимостью, чем нежеланием говорить по делу.       Байкер бегло прячет в темноте глаза; он знает и может сказать явно больше нужного, разве что ещё подступиться не может. Блондин сглатывает, сводит брови, и его хватает лишь на то, чтобы отрицательно помотать головой. Тупая боль чувствуется в висках, когда он пытается вспомнить, почём ему этот ожог достался.       Происхождение не только ожога вылетело из памяти — он не помнит добрую половину своей жизни, а глубоко внутри осознает, что этот период всё же ничего приятного в себе не содержит.       Глаза цепляются за сползший с предплечья бинт, под которым чётче всего и виднелись эти отголоски прошлого.       Становится трудно дышать.       Голос Байкера со стороны отвлекает. Джекет поднимает взгляд и вроде бы хочет что-нибудь ответить, хотя бы вслушаться в чужую речь, но выходит лишь пропустить мимо ушей всё ему сказанное. Приходит в себя, когда крашенный делает шаг вперёд и щерится полуулыбкой. Тесно. Душно.       — Я понял, — ведёт плечом, показывает непонятный быстрый жест ладонью, привлекая внимание.       Они доезжают обратно в тишине и Байкер чётко выстраивает по пути незримую стену, выше которой пока не прыгнуть. Зато у него есть куча иных лазеек.       Ничего нового: в очередной раз разошлись, подумали встретиться позже, силуэт Байкера покидает горизонт, и Джекет отправляется в противоположную сторону. Вероятно, дело было в том, что находятся они по разные берега.

***

      «Просто секс, что такого?» — его не отталкивает и не напрягает, казалось, совсем ничего. Байкер относился к жизни, как казалось, просто, и вскинул брови, когда после предложения переспать на него уставились два хмурых озера.       Не слишком много времени понадобилось, чтобы тот повёл себя снова так. С ним было тяжело.       Терпкий, наглый, выдержанный длительным желанием поцелуй отозвался в животе и в горле — комом. Байкер целуется прямо так, как от него и ожидалось; мокро, пошло, по-хозяйски приникая к зубам языком и хватаясь за чужие волосы, дабы продлить контакт.       Слишком неожиданно. Слишком быстро. Слишком много. Этого вообще не должно происходить. И не сказать, что бездумное действие осталось без ответа — блондин сообразил отстраниться только тогда, когда на бедре оказалась его рука.       На грудь рухнуло небо, ноги напрягаются, будто равновесие держать стало трудно, Джекет махом меняется с ним местами так, что теперь крашенный прижат был к стене, и опускает голову. Ничего внятного.       Желанная встреча так и не состоялась.

***

      Он почти перестал выходить из дома. Побоялся и поджал хвост — да. Всё-таки хотел увидеться — да.       Больше они и не виделись.       Это не была обида, не была злость или нежелание видеться с ним, но это были обстоятельства, никак не связывающие их.       Просто двое знали больше, чем нужно: друг о друге и о вечных звонках.       Просто Джекету было с этим вниманием трудно уживаться, хотя и не было ощущения неправильности, ненужности произошедшего. Но это, пожалуй, не для него. Покрытое порохом и жёсткой накипью сердце, почти высвобожденное из плена, вновь отправляется в клетку. От него ничего не требовали взамен, хотя и покрывали вниманием с ног до головы. Наносили увечья без попытки убить, и в конце концов его даже никто не преследует.       Тот Байкер казался голограммой, иллюзией, выдуманным эпизодом от скуки и одиночества, жрущего с потрохами, плодом и голодом больного разума; но никак не существующим человеком. Всё же, разросся в голове с концами.       Стараться откинуть надежды на встречу или переосмыслить принятое решение не посещать их места было не так трудно, как признать, что да, он надеется. Немного, совсем песчинка в море, и пора бы иглу обратно да в стог.       Привившуюся к жизни часть с нахождением просто рядом сменяет та же унылая, одинокая рутина. И он бы не считал ее такой гнусной, не появись однажды Байкер, вливший контраста и добавивший разницы меж жизнью и смертью на новом этапе.       Джекет уже встречал людей, близких по духу. Грустно: приятных глазу, слуху и сердцу сменили эти макеты, преследующие галлюцинациями и тенями; неживые туши, выворачивающие его из раза в раз больше и пуще, даже когда кажется, что хуже уже и некуда. И тогда пришлось научиться отпускать и расставаться — это он смог.       А вот по Байкеру, имени которого он даже не знал, — хочется влепить себе пощёчину, — ещё была тоска и скука. Он был жив, осязаем и его дыхание можно было услышать рядом — этого было достаточно, чтобы сделать выбор в его сторону. Всего-то!       Трудно расстаться было с этим беспорядком, ещё труднее забыть, но кое-что по прежде остаётся.       И как-нибудь, после очередной серии кошмаров он откинет попытку поспать хотя бы днём, прикурит прямо в постели и наконец обомлеет.       Да, он и вправду мудак. Теперь потому, что ушёл.       Жаль только, что признаться в этом больше некому.       Попытки забыть крашенного Байкера, старательно стирая его из головы, увенчались тем, что тот насилу остался лишь размытым силуэтом, неясным человеческим очертанием, — таким же, с какого и начались чёткие детали.       Джекета только то иногда настораживало, что с каждым днём он всё больше и больше в этой псине находит себя.       Джекет знал, он прекрасно знал, что это не навсегда и даже не настолько много, — рассчитывал всего на пару дней, хотя вышло и больше. Это должно было испариться как светлая проплешина на красной широкой полосе. И он не препятствовал, раз время случиться этому пришло именно сейчас. Он всегда выбирал быть зрителем.

***

      Тревога, гнев, усталость, — все чувства у него были в крайность, их не могло быть в меру, и сильное, до гущи в животе беспокойство не было чем-то удивительным, особенно когда по комнате разливался телефонный гул.       На звонки он отвечал с замиранием сердца даже после того, как это все стало обыденным.       Это выматывало. Ощущение долга чёрт знает перед кем вкупе с нежеланием сидеть на месте и ментальными проблемами творили ужас, но больше тяготило, что он не мог не убивать.       Последний этаж, последние несколько вышибал из русской мафии, и он снова слышит этот противный звон.       Ежели ж вторит — то ничего хорошего не сулит.       Петух стоит на месте, пока не убеждается в том, что нет, ему не мерещится, — это действительно звонок. И тогда он подходит ближе, дрожащей от накала рукой пачкает трубку кровью, но отвечает.       Больше всего его, пожалуй, устраивало, что не приходилось ничего говорить, брать ответственность за слова.       Его устраивало.       И он ходит по кругу.       «Планы немного изменились… В телефонной компании работает один шутник…»       Подобные осведомления всегда произносились либо монотонным, либо чересчур эмоциональным голосом, да ещё с каким шифром. На этот раз слышно плохо — помехи.       Последнее время чаще настигают его мысли, что это все ему не нужно. Вот бросить бы да и все, вроде как было даже зачем.       Кажется, что это не то место, где он должен был оказаться, когда в голове всплывают давние-давние, местами даже приятные воспоминания из глубокого прошлого. Даже слишком далекого прошлого, ибо, от армии начиная, вспоминать ничего не хотелось. Да и не получалось.       Он, так или иначе, лучшего не заслужил и не нажил.       И всё же — это мимолетом; Джекет, задумываясь об этом, всегда приходил к мысли, что сожалений по поводу настоящего у него нет. Он просто делает то, что должен делать; убивать — единственная вещь, в чем он может быть хорош. И это не расстраивало ни капли, только иногда выматывали всё те же тени, не покидающие голову. Прошлого, настоящего, будущего — они разные все были, с неравными концами и истоками, до единого не запомнить, но они были и оставались рядом. Это, пожалуй, хуже самых больных переломов и синяков — видеть каждый день человека, перед которым провинился так, что не выбраться с этого дна, и даже несмотря на то, что тот активно о себе заявляет, не иметь возможности извиниться.       Все они мертвы. Он знал и всё равно самой тяжелой частью дня оставалось их игнорирование, вошедшее в привычку, но не отточенное до мнимого идеала.

***

      На пороге осматривается, прислушивается. И тишина.       Можно было ожидать чего угодно от этого места и от названного ранее «шутником» сотрудника.       Воздух здесь был тяжёлый неспроста: вокруг тягучие реки крови и труп за трупом ведут в длинный коридор. Слышится звук.       Источником оказывается истекающий кровью мужчина, из последних сил пытающийся доползти до ресепшена и кто, судя по форме — действительно сотрудник, ибо похожа она на ту, что на остальных телах. Быть может, он всё ещё надеялся на спасение, но стол был совершенно пуст; ничего не поспособствовало бы его здоровью и целости. В таком-то состоянии — тем более.       Предпочитает долго не засматриваться на всех мёртвых и полумёртвых здесь, а пересекает, идя как по кладбищу, длинный коридор, дальше и дальше, уже не боясь где нибудь оступиться и ускоряя шаг, но внимательно прислушиваясь к каждому стороннему дуновению.       Где-то на полпути к помещению с приоткрытой светлой дверью доходит до ушей стук по клавишам, а чем ближе, тем громче и раздражённее тот казался. Громкая откровенная ругань доносится оттуда же сразу после яростного удара по чему-то явно тяжёлому, и внезапно в мысли закрадывается интересная догадка, которую предпочитают отложить и не рассматривать в качестве возможного варианта событий. В силу правдивости и дабы особенно не разочаровываться.       Ещё стоя за приоткрытой дверью, снова на пороге, на входе, в начале, Петух прижимает оружие к себе поближе, взводит курок с характерным щелчком, облизывает сухие губы под маской. Дежавю. Трудно не почувствовать, как резко, ответом на раздавшийся звук, напрягся металлический воздух, как тише стали нажимы по клавишам за стеной. А позже стихли и обернулся чужой силуэт, который целиком Петух, уже выглянув из-за двери, не был готов рассмотреть. Но пришлось.       Стоит отложить все свои предрассудки и загадки, склониться к изначальному и единому в его руках мастерству, как становится трудно дышать и стоять, существовать здесь и сейчас в целом. Тягость выбора ложится на и без того опустившиеся, а теперь и вовсе промявшиеся под бременем плечи.       Блондин медленно наводит на него прицел, а тот стоит неподвижно: только видно, как тяжело и яростно вздымается его беспокойная грудь. Всё чётко рассчитано вплоть до сантиметров и атомов, он был уверен в своих шансах на жизнь и, затаив решительно дыхание…       Опускает пистолет и принимает мысль, что даже сам готов поднять сейчас руки. Под его взглядом он безоружен изначально.       В ту же секунду делает шаг ему навстречу, отбрасывая оружие куда-то в сторону. Очень глупый, опрометчивый и даже детский поступок, но сердце рвёт на куски тоска. Зато не рисковый! — рисковать-то и нечем.       — Я знал, что ты вернёшься. — показалось, что он сказал это с усмешкой. Не такой язвительной, как когда-то приходилось слышать, а скорее заинтересованной в подвисшем замешательстве. — Но сегодня я тебя не ждал. — звучит уставший голос.       Джекет не был разговорчив, но теперь, когда так отчаянно хотелось залепетать, слов и не было нужно.       Перейдя порог этой крупной комнаты он принял и даже сам вбросил запрос на очередную потасовку. Тоска тоской, скука скукой, блядь блядью, а кулак всегда кулаком — по-другому они не умели, иначе им и не было предначертано.

***

      На выходе оказалось, что, будто бы возвращаясь к замкнутой цепи, кольцу, к чему-то, что удалось запомнить и держать при себе, что казалось началом, — пистолет и не был заряжен.       Дежавю.       Байкер лишь странновато хмыкнул, подмечая это.       Чувствуется и колкость, и лёгкость, и вообще всё.       У него не было ни единого шанса изначально быстро расправиться с ним. Они не смогли сделаться врагами или чем подобным, перемешанным щедро с грязью и ненавистью, пусть так и было, вероятно, наказано — предположено кем-то сверху, но это и не ощущалось приятным, напротив — появилось чувство ответственности, которое до этого с крашенным было недосягаемо. Всему своё время и пусть так.       Кем они могут быть друг другу после всего прожитого и почему он смотрит со всё тем же увлечением?       Пора определиться, кто враг, а кто друг, но в голове кружилась только одна физиономия что на первом слове, что на втором.       Они покинули это место вдвоём. Странное, мутное бремя теперь легло и на грудь, сжимая, стискивая, пока мысли сплелись в густой клубок, который трудно было распутать. Посему было принято решение не думать вообще и, отключая на время голову, следовать прочь от ужасно тихого здания Phone Hom. Уметь смириться сейчас как никогда было нужно.

***

      Мысли о нём пересекаются со странным и параноидальным: а вдруг так было сделано зазнамо? А вдруг все встречи — не случайность? Так, безусловно, и есть, но речь шла не о тех малозначительных утешающих неслучайностях, а тех, которые текли, струились на них с места чуть повыше, из трубки, к примеру, телефона.       Неподалеку, оказывается, открываются неплохие виды. На любителя: серое, хмурое небо, втёкшее в горизонт солнце и непокидающий груз смешавшихся ощущений. Но сейчас было любо всё, и он не пытался себе внушить иного или хотя бы разобраться, в чём тут дело.       Джекет опирается на серый капот бёдрами, обнимает себя руками. Утирает ещё не прекратившуюся кровь с разбитого виска, а после ведёт пустой взгляд в сторону похрамывающего Байкера, который наконец перестал маячить перед глазами, отлип от мотоцикла и устроился неподалеку смирно. С ним уже не возникало едкого желания быть начеку, но он по-прежнему не мог не напрягаться. Хотя тот ещё ни разу не пытался напасть со спины — какое снисхождение.       Иной раз же хотелось, чтобы растерзали именно исподтишка, и дабы не осталось ни единой минуты на все эти горести и вопросы.       Байкер со стороны ужасно нервный сейчас, такой, каким он его не видел, и за этим правда интересно наблюдать.       Блондин после произошедшего как и прежде не лишён привычки убивать и теперь он тоже нервничает — то подрагивает ногой, то сжимает и разжимает кулаки после осознания, что с этим парнем делать не хочется ничего из того, что приходит в голову. Уже и видеться как-то не хочется. И дело не в бирюзовых волосах, гетерохромии или вечно пьяной улыбке, дело всё в Джекете, который попросту не умеет ничего творить словами. Должно быть, это мешало.       В воздухе витает поднятый и не доведённый до ума за все то время, что они здесь, разговор.       Так или иначе, Джекет убить бы его не смог и не может.       Обозленные друг на друга, но всё ещё никем не разлученные. Чувство власти над своей жизнью питало довольство от происходящего.       А Байкер не успел или не смог по какой-то причине доделать то, зачем вообще сунулся в это место.       Они не спешат расходиться, и Джекет поддаётся желанию заговорить, хотя всё к тому и шло; невыносимо было просто так смотреть на мало того, что молчаливого, так еще и маячащего перед глазами всё это время Байкера. Мотив его присутствия там, где его видеть бы не хотелось так и не понятен.       — Что ты забыл там? — спрашивает он без капли осуждения, а из искреннего интереса, склоняет голову в сторону, осматривает его с ног до головы и ловит тяжёлый взгляд. Джекет отворачивается обратно, не торопя с ответом, но точно зная, что его поняли.       С чего бы ему вообще рассказывать об этом?       — Это стоило того? — достает пачку сигарет, Байкер тянет руку и та переходит в следующую ладонь.       — Стоило, и столько же, сколько твои ответы на эти звонки. — выплевывает, поправляет бирюзовые волосы. Джекет подмечает отросшие тёмные корни. — И твоё здесь присутствие.       Он и сам задумывался и задумывается до сих пор над многим, а крашенный вот как слёту отгадал ответ на все вопросы, — с языка прямо снял. Или кому-то просто хочется снова быть рядом с кем-то.       Тогда ответом Петуха становится понимающий и осознающий кивок.       — Я много, блять, не понимаю. Я и не хочу. — продолжает Байкер, чеканит на выдохе. — Не хотел бы, если б не ты. — добавляет намного тише чем то, что говорил ранее. Что?

      Скажи это ещё раз.

      Если бы не он, то что?       Всё больше и больше происходящее походило в его воображении и предположении последующего на координату противоположную их точке пересечения.       Докуривают и возникает ощущение, что пора расставаться. Не исключено, что теперь уж точно насовсем, но будет томиться по ночам идея о нескорой или скорой, — своевременной встрече. Возможно, позже это снова будут одинаковые, но тем не менее увлекательные вечера во всяких странных обстоятельствах.       Они обращаются друг к другу одновременно, Джекет снова ловит взгляд и внимает его дыханию, неспокойному выражению лица.       — Что будешь делать, если их не устроит то, что я жив? — теперь его это, судя по выражению лица, забавит.       Блондин вновь в ступоре; всё и началось с того, что им обоим желательно бы залечь на дно, задержать дыхание, не выныривать бы подольше.       И ответ был предельно прост и понятен: там выбора не дают, у них не решает желание жить. Пожимает плечами и разворачивается к машине.       Точка отсчета.       — Я не хочу больше иметь с этим дела. — не останавливается, но бросает через плечо как бы на прощание.       А тот всё в ответ смеётся.

'Cause if I don't, we'll both end up; With just your song to say goodbye —

***

      Дома он цинично обходит взглядом банку колёс, выписанных однажды врачом и не принимающихся так, как были должны.       Блондин смахивает их с тумбы, кидает на их место пачку сигарет с парой зажигалок и валится на кровать почти мертвым грузом.       Он вечно бегает по кругу и обычно быстро мирится с потерями, а теперь-то обнаруживается, что затерян где-то в промежутке между периодом «осмысления» и точкой «сейчас» кусок себя.       Опустошение оседает в голове и груди густой пылью.       Нужно прийти в себя.

***

      You were mother nature's son,

      Someone to whom I could relate;

      Your needle and your damage done,

      Remains a sordid twist of fate.

***