Жар, холод, холод, жар

Сколько себя помнил, Фучи всегда был тëплым. Даже горячим. Он плохо переносил жару, летом одноклассники избегали сидеть рядом с ним, а каждый новый врач при обычном плановом осмотре пытался всучить ему больничный из-за повышенной температуры тела. Но это не было болезнью. Это просто то, какой Фучи. Тëплый. Даже горячий. Горячий телом. Холодный душой. Хотя он и был тëплым, Фучи всегда чувствовал холод. Даже если он обливался потом или предчувствовал потерю сознания от духоты, его пальцы всë равно немели — горячие, но скованные чем-то, чему Фучи не мог дать название. В его груди было пусто и глухо, на месте стука горячего сердца был только хруст льда. Фучи однажды читал о заболевании, из-за которого человек обрастает вторым скелетом, постепенно теряет мобильность и в итоге умирает, скованный цепями своего собственного тела. И никакого лекарства от этого недуга не существует. Это звучало страшно. Страшнее звучала только мысль о том, что Фучи чувствовал себя именно так. Как будто он медленно и верно замедлялся, слабел и чах. Умирал. Замерзал. Фучи не знал, в чëм дело и почему он такой дефектный. Ни один доктор не мог помочь ему с этим. Да ему даже с другими проблемами не особо могли помочь. Черкнули в документах пару случайных диагностических кодов, выписали бесполезное лечение, не облегчавшее его физическое и психологическое состояние, но облегчавшее материальное на пару-тройку тысяч иен ежемесячно. Махнули рукой. Устали разбираться. Фучи не мог их винить, он тоже устал. Он не был уверен, зачем ему искать причину. Холодно... Да и плевать. У него в любом случае не было причин жить достаточно долго, чтобы это имело значение. Не то чтобы это вообще имело для кого-то значение. Не то чтобы Фучи хотел, чтобы это не имело значения. Не то чтобы он заслуживал, чтобы это имело значение. В какой-то момент Фучи уже мог сказать, что привык к холоду, смирился с ним. Холод сопровождал его всюду и со всеми. Со всеми, кроме Тоби. Тоби был холодным. Он плохо переносил холод и всегда (помимо жарких дней) носил закрытую одежду, иногда даже в несколько слоëв. Он не сторонился Фучи из-за повышенной температуры его тела. Напротив, даже тянулся — на улице лез под пальто, чтобы согреться, а дома сворачивался в клубок на диване рядом и случайно засыпал, убаюканный теплом. Холодное тело Тоби хорошо подходило горячему телу Фучи. Но то, какие ощущения, чувства Тоби вызывал у Фучи, никак нельзя было назвать холодом. Когда Тоби брал его за руку («Ты же плохо видишь, да? Так безопаснее...»), место соприкосновения его кожи и кожи Фучи переставало неметь и покалывать. Когда Тоби смотрел на него своим мягким и терпеливым взглядом, ожидая ответа («Сходим в котокафе? Тут недалеко...»), щëки Фучи начинало пощипывать не от мороза, а от жара. Когда Тоби вспоминал какую-то мелочь, которую он когда-то говорил в потоке бессвязных мыслей («Ты упоминал, что любишь уток. Мне показалось, что тебе понравится этот брелок...»), грудь Фучи наполнялась жизнью. Холодный телом. Тëплый душой. Тоби был единственным, кто ослаблял хватку ледяных когтей на Фучи. Тоби был его невозможным, незаслуженным, но таким реальным и таким незаменимым лекарством, на которое Фучи неизбежно подсел и которого ему было всë время мало. Фучи любил его. Любил так, как не любил ничто другое, никого другого. Так, как никто не любил его самого. Так, как невозможно было любить самого Фучи. Но в том и было дело, в том и была ирония, ведь Фучи знал: ничем хорошим его любовь не кончится. Он никогда не достигнет того, о чëм грезил, что представлял, лëжа в постели, сидя за кассой магазина, стоя рядом с Тоби каждый день. Тоби был удивительным, был лекарством Фучи. А Фучи был никем. Слишком заметный, чтобы быть невидимкой, но слишком дефектный, чтобы его хотелось запомнить и искать в толпе. Слишком умный, чтобы сойти за дурачка и жить припеваючи, но слишком глупый, чтобы быть полезным хотя бы одному — любимому — человеку. Фучи не был уверен, как должна была ощущаться зависимость, но думал, что его чувства к Тоби похожи на неë. На зависимость подсолнуха от солнца. Фучи всегда будет смотреть на Тоби и тянуться к нему, но никогда не сможет приблизиться достаточно, чтобы ему этого хватало. Фучи эгоист. Было абсолютно логично, что Тоби не испытывал и не испытал бы к нему подобных чувств. Тоби был слишком хорош для этого. Даже если бы он и отдал кому-то предпочтение, то явно не эгоистичному, больному до мозга костей Фучи. Зачем ему такое бремя, как человек, неизбежно разлагавшийся и тянувший себя на дно? Фучи был удивлëн, что Тоби вообще тратил на него время, тратил тепло своей души на безуспешные попытки разжечь в заледеневшем нутре Фучи искру, которая не погаснет, как только он исчезнет из поля зрения. Тоби не стоило делать даже этого. Он зря давал Фучи эту робкую надежду. Фучи было даже жаль его. Но Фучи был эгоистом и в глубине души хотел, чтобы Тоби продолжал делать это. Продолжал заботиться о нëм, согревать в своей тихой и ненавязчивой манере. Спрашивать, ел ли Фучи, спал ли Фучи, хорошо ли Фучи себя чувствовал. Чтобы он продолжал звонить и писать Фучи, приглашать куда-то. Когда Фучи тошнило в квартире Тоби посреди ночи, ему было так холодно, что, казалось, он вот-вот превратится в глыбу льда. Он не чувствовал рук, не чувствовал ног, не чувствовал слëз на своих щеках. Только кислый привкус во рту и холод, холод, холод. Он не мог не желать, чтобы Тоби был рядом и согрел его, но не мог не стыдиться этого желания. — Боже, да ты горишь. — К спине Фучи прижалась холодная рука. Ну, этого и следовало ожидать. Вот что бывает, когда открываешь купальный сезон в декабре... Фучи, если честно, ожидал от Тоби более негативной реакции на то, что произошло (и только что в его ванной, и прошлой ночью на том пляже), но его голос оставался мягким, а ладонь на спине не спешила превращаться в кулак. Тоби всë ещë был, и, похоже, хотел быть рядом. Надолго ли? Фучи не мог не чувствовать облегчения: его желание исполнилось. Тепло моментально прогнало холод. Рвотные позывы отступили как по волшебству. Даже самые быстродействующие таблетки от тошноты не оказывали на Фучи такого эффекта. — Вот, выпей. — Ему вручили стакан холодной воды. Конденсат на стенках делал стекло скользким. Рука Фучи дрогнула, и стакан чуть было не разбился вдребезги о кафель, но Тоби помог удержать его. Прикосновение грело лучше любой грелки, но сами пальцы были холодными. Настолько, что Фучи почувствовал укол вины и гнев на самого себя. Если бы он не медлил тогда, у кромки воды, Тоби не пришлось бы нестись туда со всех ног, чтобы замëрзнуть вместе с ним. Ради него. Хотя, наверное, Тоби в любом случае полез бы в море. Достал бы из ледяной воды ледяное тело — такое же, как душа — и долго-долго оплакивал то, сколько заботы вложил в тот бездыханный комок костей и травмы. Потому что Тоби хороший, даже слишком хороший. И очень, очень тëплый. Фучи прислонил край стакана к губам, набрал в рот немного холодной воды и выплюнул еë в унитаз, тихонько кашляя. Наученный кислым опытом, он знал, что привкус желудочного сока мог спровоцировать новые приступы рвоты. Только потом, избавившись от лишних напоминания о собственной слабости, Фучи сделал несколько глотков. Рука Тоби грела и заземляла, рассеянно оглаживая лопатки. Фучи отнял стакан от губ и тяжело осел на пол. Он чувствовал, как веки щипало — вероятно, опять бессознательно тëр их (или даже царапал), пока плакал на коленях перед унитазом. Он чувствовал, как волосы липли к лицу. Он чувствовал запах болезни, прилипший к нему, как вторая кожа. Разве Тоби не было противно на это смотреть? Зачем он вообще пришëл? Фучи мог проблеваться сам, он часто делал это до... инцидента. Тоби тихо, почти бесшумно, опустился на пол рядом. Изогнувшись в причудливую позу, он пытался заглянуть в лицо опустившего голову Фучи. Маленькая мозолистая рука потянулась к нему, и Фучи, к своему стыду, зажмурился в ожидании шлепка (как будто он снова был маленьким, как будто снова был вместе с папой в их старом доме). Он практически слышал, как лëд внутри с треском разрастался. Разрастался, чтобы с шипением испариться, когда вместо удара холодная рука всего-навсего заправила прядь волос Фучи за ухо. — Это естественный процесс, он мне не противен. Я... хочу быть здесь, — тихо признался Тоби. Ох. Значит, Фучи говорил это вслух, да? — Какое-то время в детстве я много болел, — продолжил он спокойным, ничего не выражавшим голосом, и Фучи в замешательстве нахмурился. — Тогда у меня был слабый желудок, меня часто тошнило. Ощущения не из приятных. Но тошнота — не самое худшее в этом. Гораздо хуже тошнота в одиночестве. А у меня она всегда была в одиночестве. Поэтому я хочу быть здесь, когда тебя тошнит. — Тоби потупился. — Если только тебя это не пугает. Ох. Значит, Тоби просто хотел поддержать его, да? Ох. Значит, Тоби проснулся, чтобы погладить Фучи по спине и дать стакан воды, да? Ох. Фучи любил его. Ох. Фучи было очень, очень тепло внутри. Даже если у него не было ни единого шанса, даже если он не заслуживал чего-то столь хорошего, кого-то столь тëплого в своей жизни... он не мог сопротивляться порыву принять эту заботу. Поглотить еë так же, как раньше, чтобы ему снова было мало. — Я не против, если это ты, — так же тихо ответил Фучи и пересел так, чтобы они соприкасались плечами. В спину упиралась чаша унитаза. Фучи было тепло. — Ты тëплый.