Невысказанные сожаления

      За городом угасал алый закат, а вслед за ним зажигались тысячи ночных огней: фонари, окна бесчисленных одинаковых высоток, фары проезжающих мимо бесконечным потоком машин, неоновые вывески магазинов и баров… И весь этот свет ослеплял, казался каким-то чужеродным, злым и бессмысленным.       — Эй, может, поужинаем где-нибудь? — задорный голос Фаенона пробился сквозь плотный поток его мрачных мыслей, которые не заглушала даже навязчивая музыка, и вернул его к реальности. Анаксагор отвлёкся от не вызывавшего в нём никаких чувств, кроме скуки, пейзажа, и посмотрел на него усталым взглядом.       — Тебя настолько не устраивает то, как я кормлю тебя дома?.. — почти равнодушно спросил он, поймав его весёлый взгляд в зеркале. Этот мальчишка совсем не выглядел уставшим, словно его энергия вообще никогда не иссякала. Отчасти, пожалуй, Анаксагор ему завидовал.       — Дело вовсе не в этом, просто… мне кажется, тебе не помешало бы развеяться, профессор, — он усмехнулся, и всё так же, через зеркало, бросил на него азартный взгляд.       Вообще-то, когда Фаенон встретил его у порога академии и предложил его подвезти, он думал, что они отправятся прямиком домой. Но, оказывается, у него были совершенно иные планы. Не то чтобы Анаксагор был против, просто… просто он очень устал. Просто ему хотелось домой, зарыться в одеяло в обнимку с плюшевым геозавром больше его самого ростом и как следует отдохнуть вдали от шумного назойливого мира и людей в нём. Фаенон всегда был единственной причиной, по которой вообще после работы он оказывался где-либо, кроме дома.       — Мне не помешало бы отдохнуть, — мрачно проворчал он и снова отвернулся к окну. Впрочем, пейзаж, проносившийся мимо него за стеклом, всё так же не вызывал в нём никакого интереса.       — Именно это я и предлагаю, разве нет? — несколько удивлённо спросил Фаенон, не понимая причин его настроя.       — Кажется, у нас с тобой немного разное понимание отдыха.       Фаенон растерянно хмыкнул и замолчал. Между ними вновь осталась только навязчивая музыка из динамика, неуместная настолько, что даже Фаенон не выдержал и поспешил выключить её, отчётливо хмурясь.       — Ладно, профессор, давай, рассказывай, что стряслось, — он тяжело вздохнул и обратился напрямую к нему, загоняя его в угол, давая понять, что не оставит эту тему вот так просто. — По лицу твоему недовольному вижу, что что-то не так.       — С каких пор ты научился читать чужие мысли? — Анаксагор обиженно вскинулся, в очередной раз бросил на него острый, колкий, слишком резкий взгляд, но всё-таки не сумел противиться его яростному напору. — Всё не так серьёзно, как ты думаешь, просто… сам знаешь, у меня есть некоторые недомолвки с коллегами, и они всегда пользуются случаем, чтобы испортить мне настроение.       — О, вот как, — Фаенон понятливо кивнул, и на его лице он заметил беспокойство. — Значит, очередной конфликт с этими напыщенными дураками?       Анаксагор вымученно вздохнул и кивнул. Он никогда не жаловался Фаенону на свои проблемы, но тот и без того знал, что происходит в его жизни. Он словно чувствовал это даже без слов, читал по его взгляду, по его нервным движениям, по напряжению в его плечах, по тому, как красноречива была усталость в его выражении.       — В таком случае, тебе тем более стоит развеяться, — Фаенон даже не стал спрашивать его мнения и тут же свернул с той дороги, что вела в сторону дома.       — Я предпочёл бы побыть один, Фаенон, пожалуйста… — страдальчески ответил он, но тот тут же перебил его:       — Я знаю. Но если ты сейчас останешься один, ты доведёшь себя до того, что тебе станет ещё хуже. Я знаю хорошее место, где нас с тобой никто не побеспокоит. Доверься мне.       — Каждый раз, когда я доверяюсь тебе, это приводит к непредсказуемым последствиям… — Анаксагор шутливо поддел его, но его усталый голос, казалось, прозвучал слишком язвительно. Фаенон изумлённо поднял брови, словно не ожидал от него подобного заключения.       — Эй, а мне казалось, что мы хорошо проводим время вместе, профессор-зануда! — проворчал он. Впрочем, в его голосе не звучало никакой обиды, напротив, Анаксагор ощутил в нём понимание. Иногда ему казалось, что Фаенон понял бы его в любом случае, что бы он ни сделал. Это было… очаровательно. И не только потому, что он хотел и мог этим пользоваться — он не хотел. Просто его наивность и его привязанность ощущались как-то особенно.       Он промолчал, бросив на него предупреждающий грозный взгляд, и тот на всякий случай замолчал, не желая его провоцировать. Они ехали дальше молча, Анаксагор продолжал безразлично наблюдать безжизненные огни большого города, неизменно раздражавшие его. Слишком яркие, ослепительные, забирающиеся, казалось, прямиком в душу, туда, куда он никого и ничто не хотел впускать. Он жаждал темноты и пустоты. Голова раскалывалась из-за этого света, перемешавшегося между собой уродливыми искрящимися пятнами, и он отвернулся, чтобы снять нагрузку со своей исчерпавшей свои резервы нервной системы. Анаксагор потянулся к своей сумке, в которую накидано было обычно буквально всё, что попадалось ему под руку, в поисках обезболивающего, но понял, что именно в этот раз не прихватил его с собой. С обречённым видом Анаксагор откинул голову назад на спинку сиденья и крепко зажмурился, мысленно ругая себя за эту неосмотрительность.       Краем глаза он заметил, как рука Фаенона потянулась к бардачку, и совершенно удивительным образом у него обнаружилась упаковка таблеток, которые он искал.       — Откуда они у тебя? — недоверчиво спросил он, принимая этот бесценный дар из его рук со слишком красноречивым облегчением.       — Ну, я ведь знаю, как часто у тебя болит голова, вот и купил на всякий случай, — беспечно отмахнулся Фаенон, словно это было ничего не значащей мелочью. Это, впрочем, и было — но для Анаксагора это значило очень много.       — Вот, значит, как, — задумчиво протянул он в ответ. — Спасибо.       Он даже не удивлялся тому, что этот мальчишка оказался таким предусмотрительным. Это была одна из бесчисленных его поразительных черт: Фаенон оказывался рядом всегда, когда его помощь оказывалась неоценимой. Он всеми силами заботился о нём, и Анаксагор, как бы ни пытался, просто не мог отрицать этого. Он ценил это. Вопреки гордости, вопреки привычной независимости он ценил то, что Фаенон делал для него.       Наконец, ослепительный свет фонарей и вывесок остался позади. Это принесло ему мгновенное облегчение. Они свернули к малопримечательному бару на окраине, скрытому за тенистыми раскидистыми деревьями, что в вечерней черноте расстилали тени далеко вокруг. Наконец, Анаксагор понял, что тот задумал. Пожалуй, он его недооценил.       — Ну что, профессор, ты всё ещё хочешь домой? — Фаенон остановился, заглушил двигатель и с ехидной ухмылкой повернулся к нему, заглядывая ему в глаза. Отчего-то этот взгляд смутил его. Словно он заглядывал ему прямо в душу.       — Думаю, если я один раз соглашусь на твою уловку, ничего страшного не случится, — Анаксагор одарил его насмешливым взглядом, признавая, что этот негодник перехитрил его.       — Ты действительно думал, что я притащу тебя куда-то, где тебе было бы некомфортно? Ты думал, что это не было частью плана? — Фаенон продолжал самодовольно улыбаться, будто сделал что-то настолько гениальное, что обошёл в гениальности даже Анаксагора. Ему всегда так нравилось кичиться мелочами, в этом было что-то забавное. Он казался порой ребёнком, что так и не вырос и не откинул наивного взгляда на мир, сохранив невинность и прямоту, которые приводили его и к радостям, неподвластным другим, и к печалям, которых можно было бы избежать.       — Какого ещё плана, придурок? — усмехнулся Анаксагор и покачал головой, глядя на то, как он ещё выше задирает голову от самодовольства.       — Плана по соблазнению одного крайне упрямого профессора, — он подмигнул ему и отвернулся, открыл дверь и вышел. Анаксагор не успел даже выдохнуть, чтобы справиться с изумлением от очередной его бесстыжей выходки, как тот оказался снаружи и уже протягивал ему руку, предлагая помочь выбраться из машины. Прошло, казалось, только мгновение, за которое он успел пережить невероятный спектр эмоций, каждая из которых, должно быть, читалась по его обычно бесстрастному лицу — именно об этом был победоносный облик Фаенона.       — В таком случае, — Анаксагор взялся за его ладонь и вышел на свежий вечерний воздух, в котором чувствовался запах грядущего дождя. Ему сразу стало легче дышать. — Твой план провалился, — безжалостно констатировал он, выпрямившись напротив него. На лице Фаенона отразилось непонимание.       — Это ещё почему? — растерянно спросил тот. Он выглядел так, будто вся его самоуверенность уже готова была вот-вот схлынуть, а он сам разрыдался бы в тот самый момент, когда подтвердился бы его провал.       — Потому, что для этого тебе не нужно строить никаких планов, — Анаксагор улыбнулся ему и подошёл на шаг ближе. Этот шаг ему самому казался длинным мостом через бескрайнюю пропасть, который он пересёк в мгновение, оказавшись так близко, что от густого навязчивого запаха каких-то дорогих духов этого мальчишки у него закружилась голова. Фаенон смотрел на него, не мигая, не отвлекаясь ни на секунду от его лица, словно он был миражом, что должен был вот-вот раствориться и исчезнуть. Его пальцы крепче сжались на запястье учёного, а уже в следующее мгновение Анаксагор оказался в его объятиях, крепко прижатый к его груди.       — Профессор, это… — неуверенно заговорил тот, уткнувшись ему в шею. Анаксагор приласкал его в неловкой грубоватой ласке по непослушным волосам и, не дав ему договорить, сказал сам:       — Не нужно. Хватит. От твоей болтовни у меня только ещё больше болит голова.       Фаенон смущённо отвёл взгляд, не переставая обнимать его.       — Хорошо, я буду молчать, профессор, но ты ведь заскучаешь без моей болтовни! — самодовольно ответил он, посмеиваясь над своей растерянностью и неловкостью ситуации. — Ну что, пойдём? Я забронировал нам места с лучшим видом там, где никто не побеспокоит. Как видишь, я постарался для твоего комфорта, профессор-интроверт!       — Хочешь сказать, это свидание? — скептически, насмешливо уточнил Анаксагор, снова вгоняя его в краску. Это был даже не вопрос. Это была констатация факта, в котором Фаенон боялся признаться даже самому себе.       — Нет… то есть… да… то есть… — он растерянно мялся, не зная, что ответить, виновато поглядывая на учёного. Такая красноречивая реакция не могла не вызвать у него усмешки. В конце концов, под его настойчивым взглядом Фаенон сдался. — Да, профессор, это свидание.       — Что ж… в таком случае, это первый раз, когда меня позвали на свидание, — насмешливо ответил Анаксагор. В глазах Фаенона отразилось недоверие и почти сожаление, но он только безразлично пожал плечами, отмахнувшись от него. — Впрочем, не то чтобы я согласился бы, если бы мне кто-нибудь предложил.       — Но почему тогда… — растерянно начал Фаенон, и в этот момент он мягко коснулся его губ кончиками вечно мёрзнущих пальцев. Ему надоел этот глупый разговор. Он слишком устал для того, чтобы что-то объяснять.       — Пойдём. Вечера теперь очень холодные, — Анаксагор даже почти не соврал. Лёгкое пальто совершенно не защищало от холода, потому на Фаенона, одетого в одну лишь мятую рубашку, он смотрел как на какую-то причуду. Ему не терпелось оказаться в помещении, хотя бы где-нибудь, где не касался бы кожи сырой ветер и не застывали от холода пальцы настолько, что даже малейшее движение давалось с трудом и получалось неловким и неровным.       Фаенон согласно кивнул и отстранился, а после, бросив на него вопросительный взгляд, осторожно взял за руку. Он вёл себя как юнец, впервые коснувшийся этой стороны жизни и личных отношений, и эта скромность и невинность, как и прежде, казались Анаксагору невероятными. Пусть это и было на самом деле первым их настоящим свиданием, которого он даже не планировал, но он слишком давно знал этого мальчишку, слишком хорошо его знал, и потому не понимал этой неловкости. Их отношения были крайне сумбурными, в спешке он порой вовсе забывал о факте существования Фаенона, пока тот не напоминал о себе в привычной шумной навязчивой манере, тем не менее, они понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда. Фаенон всегда оказывался рядом, когда он нуждался в нём, словно чувствовал эту его потребность, словно читал между строк его сдержанных лаконичных сообщений, словно между его немногословных ответов ощущал его истинный настрой и состояние, и вовремя подгадывал момент, когда учёный нуждался в том, чтобы он забрал его после работы и отвёз домой, когда он уставал настолько, что уже ничего не мог, даже говорить, и хотел тишины и одиночества, когда он замалчивал свою боль, не наученный ею делиться. Из всех этих мелочей состояли их отношения, дополняя их жизни чем-то приятным и радостным, создавая маленький скромный уголок комфорта, к которому каждый из них возвращался тогда, когда всё остальное становилось совсем невмоготу.       Держась за руки, как парочка глупых подростков, они направились по выложенной мелким булыжником тропе в сторону темнеющего на фоне тёмной реки с отражавшимся в ней лунным светом здания, огней которого было так мало, что они совсем не разгоняли этот мрак вокруг. Это была уютная темнота, обещавшая Анаксагору покой и уединение. Он следовал за Фаеноном, больше не думая о том, как нелепо это смотрелось. Отринув свою главную маску — высокомерного циничного учёного и преподавателя, — он просто шёл следом за Фаеноном туда, куда тот вёл его, потому что он так хотел.       Была какая-то ирония в том, что его первое свидание было с его же бывшим студентом, который по воле судьбы стал его первой любовью. Вообще-то, сердце Анаксагора навечно было отдано науке, но с появлением этой голубоглазой катастрофы всё изменилось так сильно, что он теперь и сам сомневался. Его веселило это из раза в раз, и теперь, когда они встречались уже полгода, что прошли с момента окончания Фаеноном академии, это показалось ему вершиной нелепости всей этой ситуации. Первое свидание в баре на берегу реки, вечером после работы, в самый обычный унылый день, наполненный неприятностями и тоской. Фаенон никогда не искал особых поводов. У них вообще никогда не случалось ничего особенного — они оба жили, как умели, как могли, как получалось, и им обоим было этого достаточно.       Этот предусмотрительный мальчишка заранее забронировал им столик на двоих с видом на чёрные воды реки, здесь, за городом, не тонущей в искусственном свете фонарей. Он всё спланировал заранее, и когда он спрашивал у него, согласен ли он посидеть с ним где-нибудь, этот вопрос был лишь формальностью. Анаксагор усмехнулся этой мысли, но ничего не стал говорить. Его всё устраивало. В этом слабоосвещённом уголке они были одни, играла какая-то лёгкая ненавязчивая музыка, не перебивавшая шума его бесконечных мыслей, а простое сдержанное убранство не давило на него показным великолепием или намеренной чрезвычайной до грубости простотой, потому Анаксагор был доволен. Фаенон определённо знал, как ему угодить.       Откинувшись на широком мягком диване, он смотрел, как ползёт вдаль поток чёрной-чёрной воды, на волнах мерцавшей серебряным лунным светом. В этом зрелище было особенное очарование, которое приковывало к себе его взор. Анаксагор любил мрачные пейзажи, в которых другие не находили ничего примечательного. Не только потому, что на душе чаще всего было паршивее некуда. Он жаждал уединения, потому искал его там, где прочим было бы неуютно и скучно. Он был довольно предсказуем — особенно для Фаенона, что без слов читал его, как открытую книгу.       Фаенон никогда не скупился для него, и в этот раз в том числе — он заказал для них дорогое вино, зная, что ничего хуже Анаксагор никогда не станет пробовать. Он бросил на него короткий благодарный взгляд и вернулся к созерцанию тихого бега реки, утонув в потоке собственных мыслей. Его терзали мысли о его научной деятельности, о недоброжелательных коллегах, о ленивых глупых студентах и об одном-единственном, чьё имя он не забыл, едва только закончились занятия у его группы, о том, кто сидел рядом и бессовестно улыбался, любуясь им. Тёплая ладонь Фаенона ласково скользнула по его собственной, отвлекая его внимание обратно к реальности. Анаксагор повернулся к нему и смотрел на него, смотрел так долго, что ему казалось, будто в этих бездонных светлых глазах отражаются далёкие звёзды. Он был очарован этим светом.       — Анакса, прошу, вернись ко мне, — умоляюще позвал его Фаенон, вероятно, чувствуя, что мысленно он где-то не здесь. — Оставь работу на работе, а здесь… я вообще-то соскучился, профессор.       Анаксагор усмехнулся. Разумеется, этому бесстыжему мальчишке единственному было позволено так фривольно к нему обращаться. Не потому, что он позволил, а потому, что Фаенон вовсе не нуждался в том, чтобы просить у него позволения.       — Если бы только работа могла оставить меня… — он вздохнул и вернулся взглядом к лицу Фаенона. Тот, подперев щеку ладонью, смотрел на него таким взглядом, словно увидел впервые.       — Снова эти мифоплёты достают, а? — он хохотнул, явно очень веселясь придуманной им самим характеристике. Анаксагор усмехнулся в ответ.       — Угадал, — ответил он, и улыбка расцвела на его губах. Только Фаенон так умел, только он один всегда плевать хотел на все регалии этих выдающихся учёных, что только назывались таковыми. Ещё будучи студентом, он презирал их не меньше самого Анаксагора, будто чувствуя то самое подлое начало в них, с которым ему приходилось иметь дело постоянно. Он любил в мальчишке эту черту даже теперь, когда он всё ещё был скован оковами академии Рощи муз, а Фаенон — давно был свободен.       — Что-то остаётся вечным, не так ли? — посмеялся он. Анаксагор не сдержал улыбки. — Ладно, брось, мне хватило бегать на пересдачи к этим болванам, я не хочу говорить о них.       Анаксагор усмехнулся снова, вспомнив, как этот нерадивый мальчишка — лучший студент его курса — едва-едва закрыл теологию и философию только потому, что яростно препирался с тамошними профессорами по сути их предмета. Он втайне гордился им. Фаенон пошёл по его стопам. Он не мог не испытывать гордости оттого, что его лучший ученик с такой уверенностью стоял на своём. Потому он не без труда договорился о том, чтобы ему, Гиацине и Кастории, его лучшим ученикам, поставили высший балл. В конце концов, в знаниях этих юнцов Анаксагор не сомневался, и никто не сомневался — только их позиция стояла на пути к зачёту. Позиция, что он сам им привил как непреложную истину.       — Итак, тебе просто стало скучно, и ты подумал, что будет хорошей идеей забрать меня после работы и притащить сюда? — Анаксагор даже не пытался скрывать насмешки. Он смотрел на Фаенона тем самым взглядом, с которым бросал вызов его самолюбию на лекциях. Тот самодовольно кивнул.       — Я же сказал, это свидание, профессор. У нас ведь не было ни одного свидания, и я решил, что нужно это исправить! — заявил он. Анаксагор закатил глаза. Он знал, что этот мальчишка всегда был таким — несдержанным и импульсивным — и что всегда находил себе приключения на ровном месте. Впрочем, именно за это он и любил его.       — Я так понимаю, в следующий раз мне ждать тебя с букетом и кольцом на коленях у своего порога? — весело спросил он, пока Фаенон разливал вино по бокалам. Тот вдруг растерянно замер, а после заявил со всей присущей только ему простодушной уверенностью:       — Вот я болван! Почему же в следующий?!       Он отпустил ладонь Анаксагора только для того, чтобы спуститься к карману своего нелепого цветастого свитера и в спешке неуклюже вытащить оттуда маленькую перевязанную серебристым бантиком коробочку. Анаксагор застыл в изумлении, наблюдая, как он возится, пытаясь открыть её, и как, справившись наконец с этой задачей, показывает ему нисколько не скромный подарок.       — Это… — растерянно начал он, но Фаенон тут же перебил его:       — Без букета правда, прости, не успел, но… Анакса, ты…       — Да, — поспешно ответил он, не дав ему даже договорить. Пусть он и не ожидал этого сейчас, он знал, что рано или поздно это произойдёт. Фаенон был довольно предсказуем, и вместе с тем не переставал снова и снова удивлять его.       — … выйдешь за меня?.. — всё-таки договорил тот, смутившись оттого, что его перебили. Они несколько мгновений неловко смотрели друг на друга, впервые оказавшись в ситуации, в которой никто из них прежде не бывал и не знал, как себя вести. Анаксагор видел, как отчаянно краснеют щёки этого мальчишки, как сверкают его глаза и нервно дрожат пальцы, словно больше всего на свете в этот момент он боялся его отказа. Но он бы не сумел отказать. Для него не существовало никакого другого выбора.       — Задай мне этот вопрос тысячу раз, и я тысячу раз скажу «да», — с непонятным облегчением выдохнул Анаксагор. На лице Фаенона засияло такое счастливое выражение, какого ему раньше не приходилось видеть. Бережно взявшись за его ладонь, Фаенон с очевиднейшим трепетом вытащил прекрасное в своей простоте и сдержанности помолвочное кольцо и аккуратно надел ему на палец, а после, крепче перехватив его руку, усеянную мелкими бледными шрамами от ожогов кислотами, ласково коснулся поцелуем тыльной стороны его ладони.       — Профессор, я… — не сводя с него взгляда и поглаживая его кожу, начал Фаенон, но не сумел закончить. Анаксагор тяжело вздохнул и с улыбкой ответил:       — Я знаю. Не нужно слов, Фаенон, у тебя на лбу всё написано.       Тот смущённо посмеялся и притянул его к себе, обнял за талию всё так же бережно, как и всегда, и поцеловал. Анаксагор не возражал. Аккуратно положил руки ему на плечи и подвинулся поближе, в этом настойчивом, почти отчаянном поцелуе находя тот самый покой, которого всегда искал.       Отстранившись от него на пару мгновений только для того, чтобы выдохнуть, Фаенон продолжил — медленно, ненавязчиво, тягуче, давая и себе, и ему больше времени на ощущения. Они никуда не торопились. Весь этот вечер и вся жизнь были теперь в их распоряжении, и каждый из них готов был подарить бесценное время другому. Анаксагор смаковал каждое мгновение, растягивал до незримой вечности, едва ли не впервые уступая ему, делясь с ним инициативой, которую прежде предпочитал крепко держать в руках. Он слишком устал для борьбы за гордость, он добровольно вверял себя в руки этого мальчишки, себя, свои слабости, всю свою жизнь.       — Профессор, я так счастлив, так счастлив… — прижавшись лбом к его лбу и обхватив его лицо тёплыми ладонями, негромко выдохнул Фаенон, довольно жмурясь. — Счастливее, чем когда-либо был… я очень счастлив…       — Не обязательно повторять, я и с первого раза услышал, — проворчал Анаксагор и накрыл его руки своими. Он чувствовал то же самое. Но сомнения и сожаления, которые преследовали его столько, сколько он себя помнил, никуда не делись. Они маячили над ним теперь особенно остро, когда это наивное создание хотело связать с ним свою жизнь без оглядки на всё то, что могло бы омрачить её течение.       Анаксагор не любил сложные разговоры. Он вообще не любил говорить о себе, о своих чувствах и своих проблемах, обо всём том, что не считал достаточно важным, чтобы делиться с миром. Но теперь, когда Фаенон был настроен как никогда серьёзно, он просто не мог больше открещиваться от того, что привык замалчивать. Он посмотрел на сыто улыбавшегося Фаенона и тяжело вздохнул, пытаясь собраться с силами.       — Думаю, нам стоит поговорить о… некоторых неприятных вещах, — начал он, потянувшись к своему бокалу. Фаенон растерялся, но согласно кивнул.       — Ты не должен, если не хочешь, — поспешил добавить он, заметив, должно быть, в его выражении смятение.       — Нет, раз уж у нас с тобой появились серьёзные планы, мы… должны обсудить всё, что касается нас. Мне не хотелось бы, чтобы ты разочаровался в этом союзе потому, что знаешь меня недостаточно хорошо.       — Это не…       — Не спорь со мной.       — Хорошо, профессор.       Анаксагор посмотрел на его виноватое щенячье выражение, с каким этот мальчишка всегда смотрел на него, когда снова ошибался или совершал какую-нибудь глупость, и не удержался от улыбки. Пусть он уже и не был его учеником, но он нисколько не изменился.       — Фаенон, я… я очень устал, — признался учёный прямо, открыто, смотря ему в глаза. На лице Фаенона отразилось какое-то неясное чувство растерянности, он помолчал немного, а после ласково коснулся его руки в жесте поддержки и ответил:       — Я знаю. Ты можешь не говорить об этом, о многом другом, но я знаю. И мы здесь именно потому, что ты устал, Анакса.       Этот бесстыжий мальчишка снова назвал его сокращённым именем, которое он так ненавидел страшной ненавистью только потому, что оно напоминало ему прошлое, которого он не мог вернуть. Назвал потому, что имел право, потому, что был ему ближе других, потому, что чувствовал его границы и моменты, когда мог их пересечь. Анаксагор не мог на него злиться.       — Может быть, тебе кажется, что я редкий талант, врождённый гений, которому просто повезло, но это… это не так, Фаенон. Я… мой путь был не таким простым, как всем нравится мне вменять, — Анаксагор мрачно усмехнулся и потянулся к своему прежде нетронутому бокалу. — Я много, очень много работал для того, чтобы достичь того, чего достиг, и… я не хочу останавливаться только потому, что глупцам и ханжам кажется, что мои гипотезы противоречат каким-то моральным нормам. Я слишком многое ради этого отдал.       Фаенон кивнул, выслушав его, и улыбнулся ему своей безукоризненно очаровательной невинной улыбкой.       — Я знаю, профессор. Я не стану расспрашивать. Просто… я знаю, что тебе было трудно. Я знаю, что тебе трудно сейчас. Но что бы ни случилось, я всегда буду на твоей стороне, потому что я верю в тебя. Анаксагор сдержанно улыбнулся ему с благодарностью и спешно в пару глотков осушил свой бокал. Конечно, дорогое вино в долгий томный вечер никто так не пьёт, но он чувствовал, что не может иначе, и Фаенон не стал бы его осуждать. — Я буду верить даже в самые смелые твои гипотезы, даже в самые безумные эксперименты, даже в самые невероятные открытия, Анакса. Я всегда буду верить в тебя, — продолжал Фаенон, и он чувствовал, что его слова искренни. Что всё это — не преувеличенный бред влюблённого мальчишки, не преодолевшего юношеский максимализм, а то, как он истинно чувствовал. Анаксагор тоже верил в него. Ведь если бы не верил — не дал бы согласия. Он никому никогда не верил просто так. Фаенону каким-то невероятным везением удалось добиться его доверия, и дело было даже не только в его ослепительной харизме, эмпатии и живости — его подкупила искренняя тяга к постижению непостижимого, сочетающаяся с тем вниманием и участием, с каким Фаенон относился к любому живому существу, словно его доброты и внутренней силы хватало на то, чтобы объять весь мир. Это были чувства, которых самому Анаксагору, истощённому тяготами своего жизненного пути, недоставало. Фаенон просто дополнял его так точно, что они порой читали мысли друг друга.       Они сидели молча, глядя друг на друга. Больше нечего было сказать, но им и не нужны были слова. Они оба уже сказали всё, что стоило, и теперь, когда между ними больше не оставалось границ без выхода, в словах не было смысла. Была только полутьма, рассеиваемая ненавязчивым приглушённым светом, тихая размеренная музыка и они вдвоём. А у них — впереди целая жизнь, которую они решились разделить со всеми радостями и тяготами, чтобы пройти этот путь до конца. Где-то за окном, за темнеющей бездной реки, горели огни оставленного позади города, куда никому из них не хотелось возвращаться этой ночью. Анаксагор всё-таки понял, что именно сделал Фаенон, пригласив его сюда. Он привёл его туда, где его не достало бы всё то, от чего он невольно бежал, закрываясь от мира, он вырвал его из лап презрения и злости, окружавших его, он показал ему долгожданную тишину. И вместе с тем — дал ему достаточно тепла, чтобы согреть, но не сжечь, так, как только он умел.       И Анаксагор был ему благодарен. За всё.