Равновесие Пустоты

Что-то душило. Не во сне, наяву. Спамтон дëрнулся, выныривая из водоворота образов и с хриплым всхлипом рухнул на пропитанный потом матрас. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь резью в висках. Сон еще цеплялся за сознание клочьями, перемешиваясь с реальностью. Обрывки. Телефонный провод, туго обвивающийся вокруг шеи, холодный пластик чёрной трубки. Голоса. Приглушенный, металлический смех... и тихий, доверчивый лепет. Пайпер. Он тянулся к ней руками, но пальцы проходили сквозь сияющий образ, как сквозь дым. Снова помехи. И чей-то знакомый голос, который стал забываться — особенно в последние недели. Веселый, наполненный энтузиазмом голос, который он когда-то узнавал с полуслова, а теперь не мог разобрать — и уже почти не помнил, чей он был. Да и не нужно это ему, даже здесь, в кошмарном сне. Он сел на кровати, свесив тощие босые ноги на холодный пол. Дрожащими ладонями провел по лицу, смахивая липкую влагу — то ли пот, то ли слезы. Комната плыла в предрассветных сумерках, очертания тумбы, окна, разбросанных вещей, казались зловещими и незнакомыми. Воздух был спëртым и тяжелым, пах затхлостью и страхом. Просыпаться — вот что было самым страшным. Во сне хоть иногда являлась Пайпер. Порой — прошлые коллеги, партнëр... А наяву его встречала только эта комната. И тишина. Оглушающая. Кашель подкатил внезапно, грубый и рвущийся из самых глубин. Он закашлялся, согнувшись пополам, держась за грудь, пока спазм не прошел, оставив во рту вкус меди и горечи. Молитва. С нее надо начинать день. Так должно быть. Негласное правило для самого себя. Ритуал, последний бастион против полного распада. Протерев лицо руками и щурясь, он нашарил рукой очки на прикроватной тумбе и, наспех нацепив их на нос, медленно опустился, вставая на колени у кровати. Ни поход в ванную комнату или на кухню, ни уборка постели не были началом дня для Спамтона. Молитва. Монотонная, уже давно ставшая бездушной, «для галочки». Он не чувствует благодати, только обязанность. Крест в его руках холодный и чужой. Это ритуал, который не работает, но отказаться от него он не может — это последнее, что хоть как-то структурирует его жизнь. «Отче наш, иже еси́ на небесе́х...» Пустые слова для пустого человека. Воздух, выходящий из давно больных лёгких. Ничего больше. «...да святится имя Твоë...» Какое имя? Его имя теперь — позор. Имя, которое он опозорил. Имя, которое он, может быть, дал бы ей... Пайпер. Нет, не сейчас. Не смей думать о ней здесь, в этой грязи и разрухе. «...да будет воля Твоя...» Скрежет зубов. Пальцы слипаются от пота на металле креста. А была ли у меня когда-то своя воля? Или всё это была лишь чужая воля, чья-то большая игра, а я — лишь марионетка, которой безжалостно перерезали ниточки? «...хлеб наш насущный...» В горле першит. Сейчас закашляю. Опять. Прерву эту игру одного актёра. Может и к лучшему. Спамтон замолкает, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Быстро, неровно. Вот-вот выпрыгнет. Он не молится. Он просто ждëт, когда закончится этот обязательный утренний акт самопытки. Так начинался его день. С кошмара, кашля и необходимости встать на колени перед тем, кто его не слышит или не желает ответить. Он встал не сразу. Колени онемели, не чувствуя колкий ворс узорчатого ковра. Он так и сидел, облокотившись лбом на край матраса, слушая размеренное тиканье часов. Ритуал был окончен. Тело выполнило долг. Теперь ему предстояло придумать, что делать с оставшимися двенадцатью часами до следующего кошмара. Спамтон потянулся к пачке сигарет на тумбочке. Первая затяжка вызвала новый приступ кашля, и он задохнулся, роняя горящий окурок на пол. Смотря, как тлеет краешек линолеума, он только потянулся за новой сигаретой. Ему было всё равно. Он так и не затушил выпавший из рук окурок. Маленькое чëрное пятно росло, стремительно съедая угол линолеума и источая едкий, сладковатый дым, который смешивался с сигаретным, становившись воздухом, которым Спамтон дышал. Затянулся снова, глубже, пытаясь внутренним огнëм затопить тот, что был на полу. Гори. Или не гори. Какая, в сущности, разница. Часы пробили восемь. Утро, по меркам прошлой жизни, только начиналось. Тогда он уже пару часов как был на ногах, отдавал распоряжения, пах кофе и дорогим парфюмом. Теперь Спамтон сидел на полу в трусах и влажной после сна майке, в облаке затхлого дыма, и единственным его планом на день было дождаться, когда пачка дешëвых, мерзких на вкус сигарет опустеет. Он посмотрел на крест, висевший на груди. Во время молитвы он был холодным утешением. Сейчас — просто куском металла. Он неуверенно сжал его в кулаке, хмуря густые брови. Ритуал был исчерпан. Оставалось только тление. Пожар так и не вспыхнул. Линолеум прогорел до бетонной плиты, оставив черное, дымящееся пятно. Но ему было без разницы на порчу и без того запущенной комнаты — денег на оплату счетов все равно не оставалось. Не то чтобы Спамтона это не волновало, нет, напротив — контрастирующие образы его прошлого то и дело вспыхивали перед глазами, но сейчас он был слишком уставшим. Почти отчаявшимся. И, словно подтверждая размышления о том, где же раздобыть денег, за дверью послышалось мягкое шуршание. Почтальон. Еще мгновение — и небольшой конверт упал на пол сквозь щель в двери. Он не двинулся с места, пока звук шагов почтальона не затих в подъезде. Комната снова погрузилась в тишину, нарушаемую лишь хриплым дыханием и гулким звуком настенных часов. Белый конверт лежал на полу, как провал в искажëнной реальности, пятно иного порядка, чем дыра в линолеуме. Одно было следствием его распада. Другое — одной из причин. Спамтон медленно подошёл, протянул руку и поднял его. Бумага была холодной и гладкой. Чистой. Он провëл по конверту пальцем, не вскрывая, словно пытаясь прощупать свое будущее. Он знал, что внутри. Предупреждение. Счëт. Ультиматум. Его пальцы сжались, смяв тонкую бумагу. Он не стал еë рвать. Он просто отшвырнул конверт в угол, где он присоединился к прочему хламу. Ответ был дан. Молчанием. И тлением. Спамтон стоял, глядя на угол, где лежал смятый конверт. И изрядная доля других вещей — несколько старых бумажных пакетов из доставки, кучка одежды, состоявшей из грязного белья, пары смятых футболок и джинс. Какой-то рваный пакет. Ни гнева, ни страха, ни даже досады. Только тяжесть, как после долгой болезни, когда уже знаешь исход. Он повернулся и пошëл к окну. Не для того, чтобы прыгнуть. А для того, чтобы посмотреть, как мир снаружи продолжает свою бессмысленную суету. В кармане его потрëпанных, некогда белоснежных брюк, лежал синий камешек. Спамтон достал его, повертел в пальцах. — Вот и мы с тобой, — прошептал он камню, — Никому не нужны. Ничего не стоим. Имеем полное право просто исчезнуть. Он не исчез. Он просто остался стоять у окна, сжимая в руке холодный камень, и смотрел, как день за окном медленно гаснет, повторяя его собственное угасание. В этом была своя, горькая и полная, гармония. Спамтон так и не сдвинулся с места. Он простоял так до тех пор, пока тени в комнате не слились в одну сплошную черноту. Уличный фонарь отбросил его силуэт на противоположную стену — призрачный, вытянутый, нереальный. Внутри кармана пальцы всë ещë сжимали камень. В мире за окном зажглись и погасли огни, проезжали машины, проживали свои жизни тысячи людей. А в комнате с дырой в полу и смятым конвертом в углу время остановилось, достигнув наконец точки полного, беззвучного равновесия с его душой. Из оцепенения его вывело до ужаса банальное и тривиальное физиологическое желание. Как одно из редких напоминаний о том, что он здесь, живой. Дышит. Существует. Потянувшись, разминая затëкшие конечности, он наконец-то оторвал взгляд от ночного вида за окном. Пятно на полу почернело окончательно, превратившись в дыру в реальности. Перешагнув через него, как через порог, он медленно побрëл в ванную. Дверь скрипнула, словно жалуясь на его вторжение. Внутри пахло затхлостью и хлоркой, которой, предыдущий жилец, видимо, пытался залить все проблемы. Он не включал свет — тусклого отблеска уличного фонаря из окна в соседней комнате было достаточно, чтобы не врезаться в стены. Слив бочка. Шуршание одежды. Развернувшись в небольшой комнате, Спамтон прильнул к раковине и со скрипом провернул ржавый вентель. Струя холодной воды с шипением ударила о эмалированную поверхность. Нагнувшись, он пил воду из-под крана. Ладонями, потому что стаканов не осталось. Грязные, они стояли, казалось, по всей квартире, как и остальная посуда. Благо, еë было не особо много. Вода стекала по подбородку, капала на грязную раковину. Он посмотрел в зеркало на человека с потухшими глазами. Седые пряди смешались с отросшими корнями давно не стриженых светлых волос. "Кто ты?" — не произнес он вслух. Мозг, отвыкший задавать вопросы, молчал. Ритуал узнавания себя тоже был исчерпан. Вздохнув, он повыше закатал рукава чёрного кардигана и сунул руки под воду. Холод отдался жгучей болью в кончиках пальцев. Хорошая боль. Настоящая. Одна из немногих, что еще что-то доказывала. Когда он вернулся в комнату, тишина встретила его как старого знакомого, который и не надеялся, что он уйдет надолго. Он снова лег, повернувшись лицом к стене и закрыл глаза. Путешествие было завершено. Ничто не изменилось. Он чувствовал, что снова проваливается в беспокойный сон. *** Пыль плясала в тусклом свете, пробивавшемся сквозь стекло окна, заляпанного дождëм и уличной грязью. Спамтон стоял на коленях, но не от благоговения — скорее, от слабости, не позволявшей долго держаться на ногах. Вечерняя молитва. Без неë нельзя. Холодный пол покрывал коричневый линолеум, протëртый до дыр. Воздух, густой от запаха сырости и кучки окурков в пепельнице, из которой шёл небольшой столб дыма, стоял на месте. Его пальцы, сведëнные едва заметной дрожью, крепко держали блестящий в полумраке нательный крест — единственное, что он не продал, сохранил в голодные недели. Губы шептали заученные слова, но ум был пуст, прожжëн дотла. Молитва не приносила утешения, лишь подчеркивала оглушающую тишину в ответ. И тогда его тело, этот предатель, напомнило о себе — в горле запершило, подкатил знакомый спазм. Он подавился, пытаясь продолжить, но вместо святых слов лишь отхаркнул прямо на пол липким комком покаяния. Он уже не помнил, к кому взывает. К Богу? К бывшему партнëру? К тому, кем он был когда-то? Обжигающие слёзы потекли из глаз. Он накренился набок, почти упав на холодный пол и, свернувшись калачиком, сквозь туман боли, увидел его. Маленький, холодный камушек, лежавший на краю старой, деревянной тумбы. Рука сама потянулась, пальцы сжали гладкую поверхность, и он, с коротким стоном, прижал находку ко лбу. Прохлада на какое-то время успокоила его и с мягким вздохом он закрыл глаза, что-то неразборчиво бормоча себе под нос. Слова молитвы путались, наезжали друг на друга, смешивались с хрипом в легких. — Пайпер... Один только звук этого имени стал единственной настоящей молитвой. — Прости. Прости папу. Он горячо прошептал, чувствуя, как в горле снова образовался предательский комок, а на глаза навернулись слёзы. Он тихо повторял еë имя, ощущая, как слëзы текут по щекам, оставляя дорожки на бледной коже. Не помня, сколько он так пролежал, Спамтон осторожно разогнул колени, из-за чего суставы издали хруст и, перекатившись на бок, медленно сел на пол. Какое-то время он продолжал сидеть, приходя в себя. Постепенно, сознание становилось всё более ясным, чётким. И что-то тяжёлое, но такое привычное, начало зарождаться в районе груди. Желая отвлечься, он рванулся вперед, автоматически цепляясь дрожащей ладонью за край тумбы. Суставы побелели от напряжения. Но порыв был слишком стремительным, и из ослабевших пальцев выскользнул тот самый камешек, упав на пол с тихим стуком. Звук, крошечный, как щелчок, разорвал тишину громче любого грома. Спамтон замер, уставившись на маленький иссиний камень, лежавший в пыли. — Нет, — его голос был хриплым шепотом. — Нет, нет, нет... — его словно окатило холодной водой, по спине прошла дрожь. Шëпот нарастал, переходя в сдавленный рык. От спокойствия не осталось и следа. Он было потянулся к камешку, подался вперед, но резкая боль пронзила поясницу, заставив остановиться в полусогнутом состоянии. — Не можешь? Даже этого сделать не можешь? Просто поднять? Как ты вообще что-то продавал, когда твои руки даже удержать ничего не в состоянии? Как ты... как ты смел ей что-то обещать... Он говорил, произнося слова все более громко и нервно. Сжатый кулак с грохотом, прорезавшим тишину комнаты, опустился на край тумбы, от чего переполненная пепельница глухо звякнула и несколько окурков упало на и без того грязный пол. — Не можешь даже на ногах устоять! Идиот. Жалкий, наивный идиот, который думал, что... который думал... — мысли Спамтона скакали от одной к другой, цветными, ослепляющими пятнами врываюсь в сознание, — Не можешь кусок дерьма с пола поднять! Он осëкся, не ожидав от себя такой грубости. Нет, нет... Его руки снова задрожали и, превозмогая боль, он опустился на колени, хватая камешек. Поднес к губам, сложив руки лодочкой, будто укрывая его от окружающего мира и разрухи в помещении. От колких, так не кстати сорвавшихся с языка слов. — И она... она бы видела тебя сейчас. Своим примером. Своим папой. Извивающимся червем на вонючем полу. Лучше бы она... лучше бы ты... Спамтон не может договорить "лучше бы она меня не знала". Потому что это невыносимо. Эта недосказанность осела в духоте маленькой комнатушки. Пошатываясь, он подошёл к окну и, одернув серые занавески, распахнул ставни, пуская свежий воздух. Ледяной поток ударил его в нос, вскружив на мгновение голову и отдаваясь пульсацией в висках. Оперевшись о пыльный подоконник, размазывая её и оставляя отпечатки, Спамтон прильнул щекой, покрытой щетиной, к москитной сетке, жадно вдыхая морозный воздух и слушая как где-то вдали, за стеной, шумит ночная жизнь, до которой ему больше нет дела. Он стоял у окна, пока холод не проел его до костей. Дрожь стала настолько сильной, что пришлось захлопнуть деревянную створку. Тишина снова сгустилась в комнате, но теперь она была другой — не беспросветной, а... решающей. Он медленно опустился на пол, спиной к стене, не выпуская из руки круглый камешек. — Ладно, — прошептал он в темноту. Голос был тихим, но в нем не было прежней истерии. Только холодная, безразличная усталость. — Ладно. Хватит, — Спамтон повторил, постепенно успокаиваясь Он не знал, что будет делать завтра. Но он знал, что сегодняшняя ночь подошла к концу. И, возможно, вместе с ней закончилась и та часть его, что еще могла плакать и кричать.