Там где пахнет морем.

      Боль стала постоянной спутницей в последние несколько месяцев. Острая, пронзительная — в мышцах, которые уже нет сил пытаться заставить работать на реабилитации. И тупая, ноющая — в сердце, которое тосковало по утраченной свободе движений. Теперь мир сузился до размеров инвалидного кресла, скрип колёс которого отзывался в висках монотонным стуком. Хёнджин смотрел в окно машины, игнорируя мелькающие пейзажи. Очередной врач. Очередные обещания, которые разобьются о неподвижность его ног. — Долго еще? — спросил он безразлично, продолжая смотреть в окно, за которым проплывали безликие здания, сменяющиеся редкими участками зелени. — Совсем немного, — голос Сынмина был мягким, как всегда, но в нем сегодня звенела какая-то странная нота. Надежда? Хёнджин ненавидел эту надежду. Она была обманчивой и больно ранила при падении, а падать ему доводилось всё чаще — уже не физически, а морально, в пропасть собственного отчаяния. Машина плавно свернула с шоссе на грунтовую дорогу, слегка подпрыгивая на кочках, и вскоре замедлила ход, окончательно остановившись. — Ты что, решил обратиться к знахарю? Где мы? — язвительно поинтересовался он, но Сынмин лишь таинственно улыбнулся в ответ. Хёнджин машинально потянулся за костылями — они стояли рядом с инвалидным креслом и служили для передвижения на короткие расстояния, когда у него хватало сил опереться на ноги. Но Сынмин уже открыл его дверь, перегородив ему путь. — Подожди, — он мягко, но настойчиво остановил его руку. — Закрой глаза. И прежде чем Хёнджин успел что-то возразить, Сынмин легко подхватил его на руки. Так он делал часто, но сегодня что-то ощущалось по-другому. — Доверься мне, — попросил Сынмин, и в его голосе звучала такая тёплая убеждённость, что возражать не хотелось. Хёнджин с недоверчивым вздохом опустил веки. — И где же этот чудо-доктор? — усмехнулся Хёнджин, но замолчал, вдруг почувствовав знакомый, давно забытый запах. Свежий, соленый, пронизанный солнцем. Его сердце екнуло, сделав в груди непроизвольный, болезненный скачок. Пока Сынмин нёс его вперёд, воздух густел, наполняясь шёпотом волн и криками чаек, звуками, которые он помнил кожей, клетками, всем своим существом. Теперь открой, — тихо сказал Сынмин, останавливаясь. Хёнджин медленно поднял ресницы. И замер. Море. Оно лежало перед ним бескрайним лазурным полотном, усыпанным солнечными бликами. Легкий бриз, словно долгожданный гость, прикоснулся к его щекам, запутал пальцы в его волосах. Шум прибоя — ровный, убаюкивающий, древний — заполнил собой все: и боль, и отчаяние, и гнетущую тишину больничных кабинетов. — Но... врач же... — растерянно прошептал Хёнджин. —Твое лечение будет проходить здесь,— так же тихо ответил Сынмин, опускаясь на тёплый, золотистый песок и по-прежнему держа его на руках, как самое хрупкое и ценное сокровище. — Тебе прописано море. И мы никуда не торопимся. Я снял домик там, в соснах, — он кивнул в сторону прибрежной рощи, где среди деревьев виднелось несколько деревянных веранд. — Мы останемся настолько, насколько тебе будет нужно. Слёзы подступили к горлу Хёнджина. Тихие, очищающие. Он так давно не видел море. Оно было для него символом свободы, той самой, которой лишился в одно мгновение. А теперь оно было здесь, прямо перед ним, и оно не требовало от него невозможного, не заставляло бороться и преодолевать. Оно просто было. Сынмин устроился поудобнее, не выпуская из своих тёплых, надёжных объятий. — Смотри, — он указал на чаек, парящих в небе. — Они не думают о том, как работают их крылья. Они просто летят. Ты не должен думать о том, как работают твои ноги. Ты должен просто... чувствовать. Вот этот ветер. Это солнце. Этот запах. Меня. Хёнджин закрыл глаза, позволив бризу овевать его лицо, и прижался щекой к груди Сынмина. Впервые за долгие, мучительные месяцы в его душе не было борьбы. Не было яростного, изматывающего сопротивления собственному телу. Была только легкая, почти невесомая благодарность. Благодарность за этот момент, за это море, за эти руки, что держали его так крепко и так нежно.