Илья Муромец и Соловей Разбойник

— Ну всё, досвистелась, пташка, — Илья Муромец с ухмылкой спрыгнул с коня, шагнув к оглушенному вражине. Соловей пытался подняться, сводя взор к кончику носа. Хорошо, стало быть, дубинкой огреб. Илья ухватил разбойничье отродье за длинные волосы и поволок в укромную лощину за дубом могучим. А Бурушка верный остался у дуба, охранять покой хозяина своего. В лощине бросил Муромец побежденного врага на мягкие травы. Соловей смотрел на него странно, но попыток засвистеть снова не делал. И ведь красив был, вражина подлая! Брови соболиные, волосы снега белее, глаза, точно омуты речные, лицо молодое, краше не найдешь. Такого шелками убрать да нарядить как следует, кто угодно влюбится, а не то что девицы красные. — Ну, и чего смотришь так на меня, недобрый молодец? — прошелестел Соловейка, глядя на Муромца. — Как на девку красную смотришь. Уж не влюбился ли, Илеюшка? Прикусил губу Илья. В такого поди не влюбись. И смотрит зазывно, сладко, и рубашка семи шелков на груди белой распахнута. Снял Илья с себя пояс с мечом да отложил в сторону, за доспех взялся. Широко распахнулись тут очи вражьи. — А не боишься, что Матушка моя из лесу явится?— прошептал Соловей, упираясь руками в широкую грудь своего пленителя. — Ведь Матушка моя сурова да ревнива… явится, что делать будешь? Нехорошо усмехнулся Илья да и запечатал губы ворога жарким поцелуем. И дрогнули руки Соловья, скользя по груди да по широким плечам, обнимая, лаская. Целовал Илья его губы, сладкие, точно у девки, ласкал тело крепкое, ладное да гладкое. Не видал ничего, что вокруг творилось, не слыхал, как деревья вековые ломались, точно щепочки. В объятиях рук соловьиных словно разум утратил от жажды и голода телесного. — Стой…— Соловей мягко прильнул лбом к его лбу. — Идет сюда Матушка Лесная, владетельница великая древняя. Даже взгляд, на неё брошенный, погубить может. А я не хочу смерти твоей, Илья. Идем-ка отсель, покуда не явилась она. Бурушка ждал их, тревожно прядая ушами, тихо фыркая. И на спину себе Соловья принял безропотно. Илья усадил того в седло, а сам сзади запрыгнул. Помчался Бурушка, меряя версту за верстой, и вовремя. Лишь раз оглянулся Илья Муромец, и того достало, чтобы оледенело сердце в его груди от ужаса великого, темного, от облика той, которую звали Черной Козой с Тысячью Молодых, Матерью Леса, Великой Матерью. — Держись за меня, Илья, — тревожный голос Соловья рассек пелену безумия, укрывшую разум великого богатыря, — подхлестни коня своего. Впереди река, одолеем её, будем в безопасности. Вынул Илья плетку шелковую, Добрынюшкой, братом названным, подаренную, да хлестнул Бурку так, что взвился тот. В мгновения считанные, в три дыхания домчался он до речки Смородины, единым прыжком пересек её. И окончательно оставило Илью страшное наваждение. — Хороши хоромы, — хмыкнул Соловей, глядя на терем высокий, — здесь живешь что ли, Илья Иванович? — Здесь, — проворчал Илья, бросая повод конюшонку, кинувшемуся навстречу, — уж войди, не побрезгуй. Терем этот построил он сам своими руками для любимых родителей. А как не стало их, сам жил. И рад был теперь, что есть куда привести красавца черноокого. — А чего ж, Илеюшка, — Соловей прильнул к его плечу, — нешто нет у тебя супруги верной? Илья пожал плечами. Не везло ему с бабами и девками. Немолод, нечиновен, собой не сказать чтобы хорош. Мужик-лапотник, пусть и при сапогах и княжьей булаве. Кому такое добро нужно? — Не желаешь ли в баньке попариться?— спросил и умолк, чувствуя, как сердце колотится в груди. — Отчего ж не попариться?— Соловей ухмыльнулся так, что свет померк перед глазами у Муромца. — А ты со мной в баньку пойдешь? — Эй, кто там есть, растопите баньку!— велел Илья, стаскивая с себя ратный доспех. Соловей приник к нему, устами прильнул к устам, выпивая дыхание, руками, нежными, как у девицы, лаская густые, продернутые сединой кудри. Сладостны были ласки его, и принял их Илья с радостью, какой никогда не знал ни с кем прежде. И не убоялся даже, когда оплели его хоботи жадные, присасываясь, оставляя следы на белой коже. Лишь крепче сжал тонкое горло Соловья, бросив того на лавку и примяв своим телом могучим. — Ежели снова шалить начнешь, оборву все твои хоботи. Соловей тихо рассмеялся, лаская его, прижимая к себе. Ноги развел, оплел ими бедра Ильи. И понял Муромец, что пропала душа его, что влюбился в ворога злого, Соловья бесчестного. Да остановиться уже не мог. От стонов да криков соловьиных голова у него закружилась, от ласк жарких помутился разум. А как взял он отродье Матери Лесов, так выгнулся под ним Соловей, хрипя, сдирая кожу со спины когтями острыми. — Тише, Соловеюшка мой, — шептал Илья, насаживая на себя трепещущее гибкое тело, — тише, хочу, чтобы стоны твои лишь мне доставалися. Не след другим их слышать. Соловей приподнял голову, глядя мутными от жажды глазами, впился в губы Ильи своими. — Али боишься, что из зависти меня отнять кто попробует? — прошептал, разняв поцелуй. Илья усмехнулся, сжимая его могучими руками. — Пусть попробуют отнять. Не отдам тебя никому, Соловей мой лесной. — Не отдавай, — Соловей выгнулся и заблажил в голос, — не отдавай… сам владей… Забросил Илья ноги соловьиные на свои плечи могучие, да так яро за работу взялся, что от воплей и стонов Соловья банька затряслась. Из баньки перебрались они в спаленку Ильи, на постель дубовую, прочную. Но и постель та затрещала от натуги, когда Ильюшенька снова взялся за Соловья. Всю ночь не выпускал он из объятий отродье Матери Лесов, а Соловей и не пытался выбраться. Илья и сам понять не мог, откуда знает все постельные премудрости, что вдруг пробудились в его теле и сердце. А Соловушка подбавил еще. Ужом вертелся на чреслах богатырских, целовал жарко, и на себя, и под себя, да по всякому, по-диковинному. Хоботями своими опутывал, да ласкал так, что Илье уж и не мил был бы кто иной. Не зря он был сыном Царицы Лесов. Под утро лишь уснули оба, обнявшись, как одно целое. Когда пробудился Илья, Соловей всё еще спал в его объятиях, склонив голову ему на грудь и обняв поперек груди рукою белоснежной. И хоботи его все куда-то подевались, был теперь человек человеком, две руки, две ноги, голова да срамной уд. Илья с улыбкой притиснул его к себе, и Соловей заворочался, примащиваясь поудобнее. — И что ж будешь делать теперь, Соловей? — тихо спросил Илья, заметив, что открыл глаза его полюбовник. — Разбойничать не дам, так и знай. Не след честных людей забижать. — Не забижу больше никого, Ильюшенька, — сладко потянулся Соловей, закидывая ногу на его бедро, — напротив того, помогать буду, как сумею, супротив матушки моей. Любит она полакомиться человечинкой. Ты только не забывай меня. Раз в седмицу буду я переходить через речку Смородину, чтобы с тобой повидаться. Вижу, сладко тебе со мной, так мне с тобой еще слаще. Илья притянул его и поцеловал, перебирая кудри белоснежные. — Люб ты мне, Соловейка. Всё сделаю, только и ты не обмани меня. А обманешь… Соловей тихо рассмеялся, глядя в очи богатырские. — А обману, что сделаешь? Илья вздохнул, переворачиваясь и приминая его своим телом. — Заябу тебя, вражину, до смерти, — проворчал он, целуя медовые уста, — буду еть, пока дышать не перестанешь. Соловей рассмеялся и прижал его к себе. — Так-то мне сладко будет, Ильюшенька. Ну да будь по-твоему. Не обману я тебя. За оконцем пела какая-то птаха, возвещая восход. А Илья Муромец, богатырь могучий, ласкал злого ворога, Соловья Разбойника.