Цепи

      Тишина.       Она наступила внезапно. Словно резко захлопнули дверь камеры, поглощающий звук, оставив тебя в полной темноте и тишине наедине со своими оглушающе громкими мыслями.       Резкий и неожиданно сильный удар сердца выдернул Вокса из сосредоточенного планирования новых шоу. Первые несколько мгновений он не мог понять, где находится и что происходит. Но осторожно и медленно оглядевшись по сторонам, не увидел никаких изменений или посторонних: экраны заливали кабинет голубым светом заставки с акулами, а тени оставались неподвижны. Однако по спине невольно пробежала тревожная дрожь.       Что-то определенно изменилось, и если подсознание уже знало, что именно, то сам Вокс этого пока не понял.       Демон нахмурился и прислушался.       Кабинет наполнял тихий гул работающей без сна и отдыха аппаратуры. О чем болтали друг с другом приборы – кто знает? Но их разговоры вдруг показались громкими. Не слишком – чуть громче, чем они шептались обычно.       Вокс выпрямился и вслушался. Ему казалось из-за усталости, или это действительно было так? Из общего шума, окружающего постоянно, как будто вырвали что-то очень важное. Какой-то звук, который всегда звучал громче фона.       Неужели сбой в эфире? Неужели кто-то осмелился уничтожить одну из его антенн?!       Нет, это вряд ли. Тогда бы Вокс уже знал об этом. И даже не потому, что потерялся бы один из сигналов, сколько потому, что дверь распахнул бы кто-нибудь вроде Валентино или Вельвет с криками вроде «Ты только посмотри, что творит этот чертов старпер!». Разве что не так мягко, само собой, и истеричных криков было бы в разы больше.       Но дверь до сих пор никто не распахнул.       И, тем не менее, Вокс принялся проверять все сигналы в эфире. На этих двоих вообще никогда не стоит полагаться. Вельвет, наверняка, занята непрерывным постингом в соцсетях, а Валентино снимает очередной, по его мнению, шедевр.       Демон быстро щелкал каналы, задерживаясь на каждом лишь на секунду, чтобы убедиться – все в порядке. Вскоре каналы цифрового диапазона закончились, в них не обнаружилось никаких проблем. Значит, очередь аналоговых. Вокс вздохнул. Давно пора полностью избавиться от аналогового вещания, пережитка прошлого. Но и здесь все было в порядке. Тогда ради интереса или чисто случайно Вокс переключился на более низкочастотный диапазон, занятый исключительно радиоволнами.       Там было тихо.       Он пожал плечами. Ничего удивительного. В последнее время Аластор редко вещал хотя бы пару часов, а крики павших от его рук оверлордов так и не вернулись в эфир. Однако с каждым уровнем тишина становилась все более тревожной, все более неестественной, все более густой и обволакивающей. Она поглотила посторонние шумы, отчего дыхание показалось невыносимо громким.       Уровень шумов радиостанции.       Тишина.       Радиостанция выключена.       На миг мир вокруг замолчал и замер. Вокс не мог в это поверить. Радиостанция выключена! В первый и последний раз такое случилось, когда Аластор внезапно исчез на семь долгих лет. Но почему тогда вместо радости и облегчения, острым когтем шеи коснулась ледяная рука возросшего беспокойства?       Что, черт возьми, случилось с этим оленем, и какого хрена его, Вокса, это вообще волнует?!       На второй вопрос он отвечать не стал. Признавать, что ему невыносимо тревожно от этой тишины? Да ни за что! Гораздо легче превратить холодок под кожей в злость, сказать себе: «Если этот пережиток прошлого сдох, я должен узнать об этом первым». И точка. Вовсе не потому, что волнуется, но потому, что власть в этом городе должна принадлежать только ему одному, а старью место на свалке.       Мысль прозвучала убедительно. Напряжение отступило, а на лице вновь появилась насмешка.              Полуразрушенный, покинутый район. Брошенные дома с разбитыми глазницами, в которых некогда горел свет, теперь таилась тьма, нависали, готовые вот-вот рухнуть. В их щелях прятались те, кому больше некуда идти и негде спрятаться. Оставленные давным-давно разграбленные магазины, оборванные вывески и все еще искрящиеся кабели. А над ними, подобно лавкрафтовскому монстру, на тонких паучьих ногах возвышалась она – старая радиостанция.       Когда-то давным-давно это место могло развеять любые печали, успокоить и вселить надежду. Теперь пробуждало лишь необъяснимый страх. Под пристальным взглядом ее ока самоуверенность стремительно таяла, а вместе с ней и напускная бравада; с каждым шагом все быстрее. И как бы Вокс ни старался подобрать это все очередной насмешкой или едкой фразочкой, прокрученной в голове десятки раз – тщетно. Только сильнее нарастала тревога. Она требовала к себе внимания, сжимала сердце, заставляя его то биться чаще, то болезненно замирать. Холодок пробегал по спине, а мышцы сводило от напряжения.       А потом появился страх.       Но нет, не тот, что стал продолжением тревоги, не тот, что родился из неотвеченных вопросов и лжи самому себе. Нет. Этот неописуемый всепоглощающий ужас – то, что обращает всех мелких бесов и грешников в бегство при виде Аластора. Его аура, проникающая в жалкое примитивное сознание, способная вытащить наружу самые глубинные страхи, теперь разрослась до размеров района. Она должна была обратить в бегство каждого, кто осмелится переступить черту Пентаграмм-сити и района Аластора. Но Вокс умел противостоять этой силе, в совершенстве овладев искусством самообмана. И наверняка превзошел в этом своего учителя, иначе он бы не имел права зваться величайшем шоуменом Ада.       Вокс рассмеялся и прибавил шаг. Надо успеть запечатлеть на камеру смерть радиодемона, кто бы ни убивал его прямо сейчас.       Остановившись у лестницы, он уловил странный, едва ощутимый звук. Будто где-то в глубине эфира вспыхнула помеха, разрастаясь хриплым шепотом. В электрическом треске рождались слова, и Вокс ясно различил их – насмешливый хор тянул в одном жутком ритме: «умри… умри… умри».       Голоса замолкли также внезапно, как и возникли.       Вокс затаил дыхание. Сердце бешено колотилось, заглушая давящую тишину. Помеха не могла быть случайной, уж слишком явно различались слова, слишком вязким был холод, что проникал под кожу.       И все же ноги сами понесли его наверх, к источнику этой мертвой тишины. Каждый шаг отдавался в висках ударом, казалось, сам воздух сопротивлялся его движениям. С трудом добравшись до площадки верхнего этажа, где находилась рубка, он замер, увидев в сгустившейся тьме то, что не мог представить себе даже в самых смелых фантазиях.       Комнату заливал свет символов: тонкие, изящные как кружево, сплетенное лучшей из мастериц, линии сияли слишком ярко. Слишком ярко, чтобы быть просто узором, просто рисунком на полу и стенах. Они казались ранами, выжженными на самой реальности, они пульсировали, как свежее клеймо.       В центре самого большого знака, начертанного на полу, полу-боком к входу стоял Аластор. В неестественной, перекошенной, ломаной позе, подобно безвольной кукле. Руки безжизненно свисали, волосы спали на опущенную голову. А по костюму, по коже, по всему телу тянулись неровные, грубые стежки из пульсирующих зеленых нитей.       Это было завораживающе красиво и до ужаса неправильно. Словно перед ним не демон, заставивший весь Ад считаться с его мнением, а сшитый из обрывков образ, игрушка, которую кто-то собрал заново по своим правилам.       Вдруг тьма, заполнявшая комнату, колыхнулась. И только теперь Вокс заметил, что все это время там стояли и другие фигуры – неясные, размытые образы черней самой ночи; они окружали Аластора, поддерживали его за руки.       Шорох медленно, точно одна из теней змеей ползла и по самому Воксу, проник в голову. Один за одним включая давно забытые каналы: десятки голосов заговорили одновременно, неразборчиво, на разных языках, но в их хаосе рождался ритм. Треск и шипение срастались со словами, и из этого странного сплетения проступала чужая речь. Слова были предельно чёткими, ясными, как надписи на бумаге. Но чем яснее они становились, тем сильнее хотелось их заглушить, выключить, вырвать из своей головы. Они предназначались не ему, но тени, включили его в свой эфир.       «…твои обязательства…»       «…ты не имеешь права ослушаться…»       «…у тебя нет воли…»       Они смеялись наперебой, перекрикивали друг друга, или пугливо перешептывались. Но вдруг среди них вырвался один: громкий, настойчивый, суровый и нетерпеливый женский голос:       «Он здесь, убей его прямо сейчас, ничтожество!»       И голоса зловеще рассмеялись, вторя госпоже:       «…убей… убей… ничтожество… убей…»       Они звучали как собственные мысли, и их невозможно было заткнуть.       Но этот приказ пощечиной привел Аластора в чувство. Он сжал кулаки и, пытаясь выпрямиться, вдруг рассмеялся. Натужно, хрипя через боль, но своим собственным, чистым голосом:       – Я… не ваша игрушка.       «Жалкий мальчишка!»       Тень схватила Аластора за горло и подняла вверх. Другие потянулись к нему, хватая за руки, ноги и подол сюртука. Но он не замечал этих издевательств.       – Это… вы подчиняетесь мне!.. – надтреснутая, но все еще надменная, самодовольная улыбка, которую тени не могли стереть даже пытками, не сходила с его губ ни на миг. Слова давались ему тяжело, но он растягивал их, будто насмехался над оппонентом, будто не цеплялся за жизнь из последних сил, а лишь позволял врагу ненадолго насладиться иллюзией превосходства.       Вокс хотел рассмеяться, видя, что его заклятый враг скоро умрет по собственной глупости, от рук своего же контракта! Но вместе с тем хотел броситься к нему на помощь, вырвать его из рук теней, закрыть собой, что угодно, лишь бы этот кошмар закончился.       – Черт возьми… – на выдохе сорвалось с его губ. Слишком тихо, чтобы быть насмешкой. Слишком громко, чтобы вновь привлечь к себе внимание теней.       Тени забеспокоились, не решаясь оставить одного и схватить другого. Они колебались, ожидая решения госпожи.       – Только троньте… – прохрипел Аластор, в его пальцах сверкнуло что-то зеленое и слишком маленькое, чтобы Вокс смог разглядеть это. Но определенно что-то очень весомое. Тени не шелохнулись, но главная из них, приподняв Аластора еще выше, вдруг швырнула его об пол, как сломанную игрушку, и растворилась во мраке. Символ Маринетт бесследно погас, а за ним исчезли и другие. Одна за другой растворились и тени. Вокс вдруг почувствовал облегчение. Невидимые руки больше не удерживали его, а в голове стих шепот.       Повисшую на мгновение тишину нарушил кашель Аластора, съежившегося на полу.       А смех, сорвавшийся с губ, звучал чуждо даже для самого Вокса:       – Вы только посмотрите! – он сгибался пополам, давясь собственным голосом, казалось, каждое слово рвалось через слезы, которые он не позволял себе пролить.       В груди билась не радость, а панический ужас. Не злорадство, а нестерпимое облегчение: его не успели забрать. Его не успели сломать окончательно. Смех оказался лишь маской. Слишком тонкой, чтобы скрыть дрожь, слишком истеричной, чтобы обмануть даже себя. Он смеялся только потому, что иначе придется признать – ему страшно. Страшно потерять.       Не отдавая себе отчета в действиях, он бросился к Аластору и, упав перед ним на колени, схватил за грудки.       – Какого черта?! Ты собрался сдохнуть на моих глазах?! – выкрикнул он с надрывом, от которого самому стало не по себе.       Аластор криво, едва слышно усмехнулся:       – Переживаешь за меня?..       Эта чертова улыбка! Как можно улыбаться в такой момент?! Она раздражала, злила, выводила из себя – да как он может?! Ее хотелось стереть с этой рожи прямо сейчас.       Вокс поднял кулак, готовый врезать – и замер. Пальцы разжались, скользнули по волосам Аластора и вцепились в них так крепко, словно именно это удерживало его от падения в пропасть.       Какого хрена?       Вокс прижал к себе Аластора, отпустил лацкан, но сильно смял ткань на спине, не давая себе ни секунды подумать.       – Заткнись, просто заткнись, – почти прошептал он.       У Аластора не было сил сопротивляться. Впрочем, как и желания. Ему не нужны были сострадание, жалость и поддержка. Он давно выстроил вокруг боли броню сарказма и туманных шуток. Но в тот миг, когда ладони Вокса вцепились в его волосы, весь хрупкий карточный домик оправданий и самообмана рассыпался.       Впервые он слышал, чувствовал, как сердце наглого, экспрессивного демона, бившееся в ритме эфира, билось только для него. Хотя он давно это понял, давно заметил во взгляде Вокса то, что не мог увидеть никто другой: искру, которая вспыхивала каждый раз, стоило им встретиться. Замыкание цепи – кто знает? Слышал в его словах срывающиеся ноты, которые не слышал никто другой. И это жгло сильнее любых стежков на коже.       Он хотел сказать.       Хотел сказать только ему.       Хотел одним хриплым признанием разрушить все театры.       Но их встречи всегда так некстати, всегда так не вовремя, и каждый раз не до слов. Гордость, страх и привычный артистический надлом заставили его прикрыть рот улыбающейся маской.       Теперь в ней не было смысла. Вокс видел все сам. Видел больше, чем Аластор мог бы сказать словами.       Аластор вновь собирался усмехнуться и ответить что-то колкое, но губы предательски дрогнули:       – Я устал…       Вокс замер. Эти два слова звучали тише любого признания, тяжелее любого упрека. Впервые он слышал не голос радиодемона, а живого, измученного Аластора. И тот, спохватившись, все же приподнял уголок рта в своей фирменной усмешке:       – Не льсти себе.       Но пальцы сами легли на бедро Вокса, осторожно, будто случайно. Единственное, на что хватило сил. Но сдержать это движение он не смог.       Вокс не ответил. Ни насмешкой, ни угрозой, ни признанием. Только крепче прижал Аластора к себе.       И в этой тишине, в которой каждый боялся назвать вещи своими именами, оба знали: сказано гораздо больше, чем позволили слова.