Новость на восемь дюймов

Последние слова новостной сводки повисли в спертом, наполненном пылью и запахом старого пластика воздухе студии. «Оставайтесь на связи. И помните – доверяйте только официальным источникам». Идиотская, заезженная фраза, от которой самого тошнило. Но камера погасла, красная лампочка над объективом померкла, и можно было, наконец, расслабить натянутую как струна улыбку. Эфир прошел, как всегда, на автопилоте. Текст о новых «признаках Гостей», любезно предоставленный КЧС, лился гладко и бездумно: «грязь под ногтями», «раздражение кожи», «показания свидетеля о “восставших зомби”, пожелавшего остаться анонимным». Бред сивой кобылы. Но он произносил это с таким искренним, бодрым энтузиазмом, что, наверное, кто-то там, по ту сторону экрана, верил. Всегда найдутся те, кто хочет верить. Он потянулся, с наслаждением хрустнув позвонками, и принялся собирать свои жалкие пожитки: папку с бумагами, потрепанный блокнот, дешевую шариковую ручку. Гримерка была его следующим и последним пунктом перед выходом в ночь. Небольшое помещение, заставленное зеркалами с лампами дневного света, которые безжалостно подчеркивали каждую морщинку, каждую тень под глазами. Он только снял пиджак и собирался стереть с лица слой телевизионного грима, когда в дверь постучали. Три отрывистых, четких удара. Сердце на мгновение екнуло, замерло, а затем забилось с новой, лихорадочной силой. Странное, сладкое и одновременно леденящее предчувствие сковало грудь. Никто из монтажеров или охранников никогда не стучал так. Так стучал только Он. Решительным движением, будто боясь, что образ за дверью испарится, он рванул ручку на себя. В проеме, заливаемом мертвенным светом люминесцентных ламп в коридоре, стоял Он. Высокий, слишком высокий, ему приходилось сутулиться, чтобы не задеть притолоку головой. Бледная, почти фарфоровая кожа, на которой резко выделялись угольно-черные глаза. И эта улыбка. Всегда эта улыбка, растянутая в неестественном, застывшем оскале, обнажавшая ряд слишком белых, слишком ровных зубов. «Привет!, – выдохнул Репортёр, и его собственный голос прозвучал неестественно громко и радостно в тишине пустующего здания. – Я... я только что закончил эфир. Ты смотрел?» Он отступил на шаг, приглашая Гостя войти, его сердце колотилось где-то в горле. Он ждал похвалы. Одобрительного кивка. Может быть, даже ледяного прикосновения к плечу – знака: «Ты хорошо справился». Но ничего этого не последовало. Гость вошел, плавно и бесшумно, заполняя собой все пространство крошечной гримерки. Воздух стал гуще, холоднее. Дверь с мягким щелчком захлопнулась сама собой, будто ее притворила невидимая рука. Он остановился в полушаге, не сводя с Репортёра своего черного, бездонного взгляда. В нем не было ни злобы, ни ярости. Там была какая-то другая, более сложная и оттого еще более пугающая эмоция. Разочарование? Укоризна? Репортёр почувствовал, как по его спине пробежал холодный пот. Он непроизвольно отступил к туалетному столику, задев локтем баночку с кремом. «Я... я сегодня рассказывал о новых методах выявления, – залепетал он, пытаясь разрядить атмосферу. – Знаешь, КЧС предоставили... очень интересные данные. Про ногти. Говорят, у Гостей под ними грязно, потому что они вырываются из под земли!...» Он замолчал. Его слова, такие важные и значительные в эфире, здесь, в гримерке, под этим немым взглядом, рассыпались в прах, превращались в жалкий, никчемный лепет. Гость медленно, очень медленно покачал головой. Его длинные, костлявые пальцы сцепились перед собой. Казалось, тишина в комнате сгущалась, давила на барабанные перепонки, становилась физически осязаемой. И тогда он почувствовал нечто вибрирующее в самом воздухе, проникающее прямо в мозг, холодное и тяжелое, как свинец. «И тебе не стыдно?» Вопрос повис между ними. Он обжег Репортёра изнутри, заставив сглотнуть ком, внезапно вставший в горле. Стыдно? За что? За то, что он делал свою работу? За то, что предупреждал людей? Он всегда был на стороне правды! Ну, почти всегда. Той правды, которую ему спускали сверху. «Я не... – он попытался найти оправдание, но слова снова предали его. – Они же должны знать, – прошептал он в итоге, опуская глаза. – Люди имеют право знать, что происходит.» В ответ тишина стала еще громче, еще тяжелее. Он чувствовал на себе этот взгляд, он прожигал его насквозь, видел все его маленькие страхи, все сомнения, всю ту наивную веру в то, что мир можно упаковать в двухминутные новостные сводки. И тут в голове Репортёра, как спасительная соломинка, возникла мысль. Ясная, простая, снимающая всю вину и ответственность. Фоторобот. Да, конечно! В сводках уже какую неделю крутят фоторобот того «Бледного Маньяка», который якобы терроризирует окраины. И Он... Он просто ужасно похож. Жуткое, невероятное совпадение. Потому что на самом-то деле Он хороший. Он приходит к нему, навещает после эфиров, слушает его болтовню. Разве мог бы настоящий маньяк так себя вести? Нет, конечно. Настоящий маньяк был бы груб, жесток, он бы... он бы уже давно… «Наверняка он просто обиделся, что мы приняли в работу эту дурацкую картинку. Ну подумаешь, сходство – чистая случайность, а он, такой ранимый, всё близко к сердцу принимает». Он рискнул поднять глаза. Гость все так же стоял неподвижно, его улыбка казалась чуть менее напряженной, а в глубине черных глаз, казалось, плескалась какая-то странная, непонятная грусть. «Просто работа, – снова сказал Репортёр, уже почти уверенно. – Ты же понимаешь?» Он сделал шаг вперед, желая коснуться Его руки, почувствовать знакомый холодок кожи, доказать себе, что все в порядке, что он не ошибся, что этот молчаливый, странный, но такой притягательный человек – не монстр из новостей. Вместо отступления Гость сделал встречное, стремительное движение. Холодные, костлявые пальцы обвили его шею, не сдавливая, но и не обещая отпустить. Прикосновение было таким леденящим, что кожа под ним вспыхнула будто ожогом. «И вправду что ли обиделся?», – пронеслось в голове Репортёра панической, дурацкой искрой, пока его отбрасывало к стене. Спиной он ударился о штукатурку, выдохнув струю воздуха. Пыль с потолка заклубилась в свете лампы. Репортёр всегда говорил слишком много. На камеру, в жизни, даже во сне, наверное. Слова были его оружием, его щитом, его единственным известным способом существования. Но сейчас они разом застряли в горле, превратились в бесполезный ком. Он попытался сглотнуть, и пальцы на его шее слегка сжались в ответ в качестве предупреждения. Его медленно, с нечеловеческой силой, развернули и прижали к стене лицом. Шероховатая штукатурка впилась в щеку. Сердце колотилось где-то в ушах, сбивая ритм. Это было страшно. До тошноты, до дрожи в коленях. Но где-то на дне этого страха, как ядовитый росток, пробивалось другое чувство – понимание. Ну конечно. Он все понял. Бледный просто... неловкий. Социально неадаптированный. Он не знает, как подступиться, как начать ухаживание. Все эти визиты, этот пристальный взгляд, эта леденящая ревность после эфира – это же очевидно! Он пытается выразить свои чувства единственным известным ему способом. Через грубую силу, потому что не ведает иной. Он пришел не за тем, чтобы его убили из обиды. Он пришел за близостью! А эта хватка за горло, этот толчок к стене просто его способ проявить интерес. Неловкий, как у мальчишки, который дергает за косу девочку, которая ему нравится. И мысль эта, абсурдная и наивная, принесла с собой странное успокоение. Страх не ушел, но смешался с чем-то вроде жалости и снисходительной нежности. Бедный, неумелый. Ему нужно помочь. Научить. Показать, что он не против. Репортёр перевел дух. Он перестал вырываться. Его тело, бывшее до этого сжатым в комок напряжения, расслабилось, доверчиво отдав свой вес стене. Он посмотрел в бездонные глаза над собой и… улыбнулся. Дрожащей рукой он потянулся к воротнику своей рубашки. «Ладно… ладно, я понял, – прошептал он, и его голос звучал хрипло из-за легкого давления на горло. – Ты… ты хочешь, чтобы я помолчал. Ненадолго». Его пальцы нашли первую пуговицу. Жемчужную пластмассу. Расстегнул. Движение было неуверенным, но решительным. Он подыгрывал. Принимал «наказание». Ведь это была игра, правда? Такая странная, немного опасная прелюдия. «Видишь? – он шептал ободряюще, глядя в неподвижное лицо с его застывшей улыбкой. – Я не сопротивляюсь. Все хорошо». Вторая пуговица. Третья. Холодный воздух гримерки коснулся обнажающейся кожи груди, заставив ее покрыться мурашками. Он был уверен, что понял все правильно: эта напряженная тишина, ледяные прикосновения, задерживающиеся на коже, просто робкое ухаживание. Он продолжал улыбаться, глядя в эти бездонные глаза, пытаясь найти в них хоть каплю ответного понимания. А Гость… замер. Он стоял, не двигаясь, его пальцы все так же лежали на шее Репортёра, но хватка окончательно потеряла какую-либо силу, превратившись в простое прикосновение. Его улыбка, та самая, вечная и жуткая, дрогнула по краям. Что-то сместилось в черной глади его зрачков… Он смотрел на этого человека, этого болтуна в расстегнутой рубашке, с доверчивой, почти сияющей улыбкой на лице, и видел веру. Чистую, незамутненную, жуткую в своей наивности веру в то, что все это любовь. Что он, Гость, пришел сюда за теплом, за контактом. В этот миг сквозь привычную пелену холодной ярости, сквозь инстинктивное желание сжать, сломать, заставить эту болтливую глотку издать последний нелепый визг, сквозь все это прорвались воспоминания. Вспомнились их прошлые стычки, которые всегда заканчивавшиеся не кровью и хрустом костей, а его же собственным отступлением, ошеломленным этой нелогичностью. Он приходил сеять ужас, а этот болван, этот придурок, с сияющими глазами предлагал ему чай, выслушивал его леденящие речи как некие философские откровения и с какой-то дурацкой, ранящей ласковостью всегда говорил: «Останься у меня, там же опасно». «Опасно». Он, источник самой этой опасности, выслушивал это как заботу. И самое чудовищное он начинал верить. Верить, что эти визиты не охота. Что его ждут. Что он кому-то небезразличен. Эта мысль была такой абсурдной, такой чудовищно нелепой, что она парализовала саму суть его, созданную для террора. И сейчас, глядя на это доверчивое, залитое румянцем лицо, на эти губы, расплывшиеся в блаженной улыбке, он понял, что не может. Потому что растерзать этого идиота значило растерзать ту единственную, хрупкую и абсолютно безумную иллюзию, что в этом вымученном мире для него может существовать что-то, кроме кошмара. Его пальцы, лежавшие на горле Репортёра, не сжались. Они просто лежали там, ощущая горячий, учащенный пульс жизни, которая так глупо и так безоговорочно отдалась ему в руки. Это была такая чудовищная ошибка, такая колоссальная нестыковка реальностей, что его собственное, давно окаменевшее нутро, привыкшее только к крикам боли и леденящему ужасу, вдруг дало трещину. Его длинные пальцы медленно, почти нерешительно, соскользнули с шеи Репортёра. Они не отпрянули, а просто опустились ниже, легли на обнаженные плечи. Прикосновение было все таким же ледяным, но в нем не было жестокости. Только удивление. Желание терзать и ломать, единственный известный ему способ взаимодействия с живой плотью, отступило, отхлынуло, столкнувшись с этой хрупкой дрожью, которую он чувствовал под ладонями. Она вибрировала сквозь кожу, билась частым, перепуганным птичьим сердцебиением. Это не был страх смерти. Это был страх первого раза, стыдливое смущение, смешанное с жутковатым, но неподдельным ожиданием. Вместо грубого захвата, вместо того, чтобы впиться пальцами, оставляя синяки, его длинные, костлявые пальцы просто лежали на оголенных плечах, ощущая под холодной кожей ток жизни, горячий и пульсирующий. А его ледяное дыхание, обычно пахнущее могильным холодом и пылью, смешалось с прерывистыми, смущенными вздохами Репортёра. Воздух в комнате стал другим. Не враждебным. Да, напряженным до головокружения, но и интимным. Это был не акт насилия. Это было что-то другое, и Бледный потерялся. Его устоявшиеся роли, где были только хищник и жертва, дали крен. «Здесь… давай сядем», – прошептал Репортёр, его голос дрожал, но в нем не было и тени сопротивления. Он взял Его за руку и потянул к старому бархатному диванчику в углу гримерки, заваленному вещами. Он усадил Его, а сам устроился рядом, поджав под себя ноги, все еще полуобнаженный, доверчивый и сияющий. И тогда Бледный наклонился. Его движение было лишено привычной плавной хищности, оно было резким, угловатым. Он прижался губами к губам Репортёра. Это была пародия на поцелуй - форма, лишенная содержания. Жест, увиденный со стороны. Он повторил смыкание губ, давление, но это было плоско, бездушно. Он не понимал сути, не понимал, что там должно быть тепло, ответное движение, взаимность. Репортёр замер на секунду, удивленный. Это было… странно, холодно и неумело. Но он тут же нашел объяснение. «Он просто никогда не целовался. Боже, какой же он неопытный. Стыдится». И вместо того чтобы отстраниться, он ответил. Аккуратно, бережно, словно боясь спугнуть. Он шевельнул губами, пытаясь показать ритм. Бледный попробовал снова. Уже не просто прижимаясь, а пытаясь повторить то, что только что почувствовал. Движение стало чуть менее деревянным. Он почувствовал вкус: след дешевого бальзама для губ и что-то еще, теплое, соленое, живое. Его руки, все это время висевшие плетьми, медленно поднялись и обняли Репортёра за спину. Сначала это были просто костлявые палки, неуклюже охватывающие торс, но потом, чувствуя, как тот вздрагивает от холода, но не отталкивает, его хватка изменилась. Она стала удерживающей. Нет-нет, не сковывающей, а просто не дающей упасть. Его длинные пальцы впились в кожу спины подушечками, ощущая мурашки, бегущие под ними. Он оторвался, чтобы перевести дух, которого, казалось, у него и не было. Его ледяное дыхание было сбившимся, прерывистым. Он смотрел на Репортёра, на его раскрасневшееся лицо, на полуприкрытые глаза, на губы, влажные от их неумелого поцелуя. И впервые почувствовал нечто неординарное… Нежность? Нет, это слово было слишком человеческим, слишком теплым для него. Это было скорее ошеломленное принятие. Признание этого абсурда, нелепой, невозможной близости. Репортёр открыл глаза и снова улыбнулся ему. Смущенно, растерянно, но без тени сожаления. «Вот видишь, – прошептал он, касаясь дрожащей рукой Его щеки. – Так гораздо лучше». Бледный не ответил, просто не мог. И когда Его губы снова прикоснулись к губам Репортёра, в этом движении было уже меньше неуклюжести и больше вопроса. Тихого, изумленного уточнения: «Так? Вот так это должно быть?» Одежда, ставшая ненужным, стесняющим движений барьером, медленно скапливалась на полу, около дивана. Рубашка, брюки. Воздух гудел от прерывистого дыхания и тишины, которую они оба боялись нарушить. Когда пальцы Репортёра дрогнули на резинке его собственных трусов, он на мгновение замер, затем смущенно отвёл взгляд. «Подожди… – прошептал он, голос сиплый. – Надо же… э-э… смазать». Он потянулся к своей рабочей сумке, стоявшей у ножки дивана, и с чувством глупого стыда извлёк оттуда почти полный тюбик вазелинового геля – своё стандартное средство против сухих губ. Это было так непрофессионально, так убого, но выбора не было. Он выдавил прозрачную массу на пальцы, избегая смотреть на Бледного, чувствуя, как горит всё его лицо. Холодная субстанция казалась ледяной на его раскалённой коже. И вот последняя преграда была снята. Трусы сползли на пол. И тогда Репортёр увидел и ахнул – тихо, про себя, но его тело на мгновение окаменело. Он был… не таким. Не таким, как у людей. Не чудовищно огромным, нет, но и далеко не стандартным. Форма была чуть более вытянутой, кожа абсолютно гладкой и бледной, как и везде, без единого волоска, и оттого она казалась почти ненастоящей, словно выточенной из холодного мрамора. И всё же это была плоть, живая и налитая готовностью. Перед ним был не человек. Это был Гость. Существо из его же новостных сводок. Мысли заметались, пытаясь сбежать от реальности происходящего. «Купить крем для обуви. Чёрный, гуталин. Сдать пиджак в химчистку, на левом рукаве пятно от кофе. Проверить, не протекает ли кран на кухне, а то соседи снизу уже жалуются…». Любая бытовая ерунда, лишь бы не думать о том, что сейчас произойдёт. Лишь бы не признавать, какая чудовищная, невозможная близость его ждёт. Репортёр был весь раскрасневшийся, запыхавшийся и потный, каждая пора его кожи выделяла пар от перегретой крови, в то время как кожа Бледного оставалась сухой и прохладной. Этот контраст сводил с ума. Он чувствовал, как тот гель, растёртый теперь и на Нём, смешивается с его собственным теплом. Пальцы скользнули между его ягодиц, движение было всё ещё неловким, исследующим, но уже не таким робким. Репортёр зажмурился, впиваясь пальцами в бархат дивана, его тело напряглось в ожидании чего-то ужасного. Однако, вместо грубого напора был медленный, почти нерешительный нажим. Холодок, который постепенно, сантиметр за сантиметром, уступал место ощущению наполнения. Это было странно. Невыразимо странно. Не больно, но и не привычно. Тело его сначала сопротивлялось, судорожно сжимаясь вокруг ледяной гладкости, а потом, с тихим, сдавленным стоном, начало поддаваться, принимать. Репортёр расслабил хватку на бархате, его ладони разжались. Он позволил голове откинуться назад, горло обнажилось в уязвимой дуге. И тут он почувствовал неловкое, влажное прикосновение. Не губы, а что-то более мягкое и шершавое. Язык. Гость, словно большая, неуклюжая собака, принялся лизать его шею, от ключицы до самого подбородка. Движения были резкими, отрывистыми, с непривычным давлением, будто он пытался на вкус запомнить текстуру его кожи, впитать её тепло. Слюна оказалась прохладной и липкой, оставляя на коже влажные, блестящие дорожки, которые тут же начинали вызывающе холодить на воздухе. Это было одновременно и противно, и порочно до мурашек. Репортёр сглотнул ком в горле, его веки задрожали, а пальцы снова вцепились в бархат, но уже не от страха, а от нарастающего возбуждения, которое пульсировало в такт этим неумелым, животным ласкам. Он приоткрыл глаза, и мир поплыл, лишенный резких очертаний. Потолок, трещины на стенах, тусклый свет: всё это слилось в размытое пятно. Единственной реальностью стало это медленное, настойчивое движение внутри, это непривычное чувство близости, граничащее с болью, но уже не являющееся ею. Тихий стон сорвался с его губ, когда один из толчков коснулся глубоко спрятанной размягченной железы, по телу пробежала судорога, заставившая пальцы вцепиться в плечи Гостя. Тот, казалось, замер на мгновение, почувствовав эту реакцию. Движение приостановилось, давая ему возможность перевести дыхание. И в этой паузе, в этой тишине, нарушаемой лишь их сбивчивым дыханием, было молчаливое узнавание, изучение друг друга на уровне, куда слова никогда не доберутся. Ритм возобновился, и на этот раз в нём было меньше неуверенности, больше целенаправленности – отыскать тот самый отклик, что заставил тело под ним вздрагивать и выгибаться. Репортёр уже не пытался абстрагироваться. Он чувствовал. Каждое движение, каждое прикосновение, каждый сдавленный звук, который он сам издавал. Его рука скользнула между их тел, дрожащая и неуверенная. Ладонь обхватила его собственное возбуждение. Первые движения были робкими, просто легким трением, но затем, он подстроиться под судорожный, все еще неуверенный ритм Бледного. Он дрочил себе не так, как делал это обычно, в одиночестве, торопливо и функционально. Нет, теперь каждое движение было наполнено смыслом, частью этого немого диалога. Он сжимал и отпускал, скользил от основания к головке, смазанной собственной влагой, и это было не просто самоудовлетворение, а попытка разделить с Ним это мгновение. Ощущения нарастали, сплетаясь в тугой, горячий клубок у самого основания живота. И когда толчки Бледного стали глубже, настойчивее, а его собственные пальцы заскользили быстрее, что-то в нем оборвалось. Он не закричал, а скорее выдохнул всю свою душу в сладком стоне, его тело изогнулось дугой, прижимаясь к холодному торсу над ним, а затем бессильно рухнуло на диван. Судороги удовольствия еще долго били по нему, заставляя вздрагивать и сжиматься вокруг все еще находящегося внутри Гостя. Он лежал, раскинувшись, с затемненным взором, слушая бешеный стук собственного сердца, чувствуя, как горячая влага медленно растекается по его животу. Бледный замер над ним, его неестественно длинные пальцы все так же впивались в бедра Репортёра, оставляя светлые, чуть красноватые пятна. На бархатной обивке и на бледной коже осталась мутная, теплая влага, смешавшаяся с прозрачным гелем. И тогда в натянутой, звенящей тишине прозвучал Его голос: «Свято место не бывает без греха.» Репортёр, у которого сознание только начинало проясняться, медленно повернул к Нему голову. Его взгляд был затуманенным, губы припухли, на шее алел свежий, темный засос. Секунду он молча смотрел в это неподвижное лицо с застывшей улыбкой, переваривая услышанное. И вдруг по его лицу расползлась смущенная, усталая, но самая что ни на есть настоящая улыбка. Он фыркнул, коротко и хрипло, и провел рукой по лицу. «Опять ты со своим Летовым…»