кошки у севен-элевен

      Минхо не говорит ни слова, когда Чан оказывается на пороге его квартиры почти в три часа ночи с разбитым в хлам лицом и уже успевшими подсохнуть красно-бурыми следами на белой майке. Вздыхает, отступая вбок от прохода и приглашая его войти коротким усталым кивком. Не говорит слова, когда методично обрабатывает смоченной в перекиси ватой рассеченные бровь и губу. Чан шипит сквозь стиснутые зубы, но Минхо на это только сильнее сжимает пальцы на его подбородке, удерживая его голову на месте. Чановы руки плотным кольцом сжимают его талию, тёплую, укутанную огромной пижамной футболкой. Когда-то она принадлежала Чану, и Минхо так же выводил с неё пятна крови.       Что бы у Чана ни происходило, Минхо в его дела не лезет. Так для всех лучше, да и сказать ему он ничего не может. Иногда Чану кажется, что, пропади он насовсем, Минхо бы и бровью не повёл, и тогда на него накатывает настолько невыносимая и защемляющая сердце тоска, что приходится до крови закусывать изнутри щёки, чтобы отогнать это чувство. Он боится, что Минхо однажды не откроет ему дверь, но Минхо открывает. Молчит, вздыхает, перевязывает разбитые кулаки и проверяет, не сломан ли у Чана на этот раз нос, а затем зовёт спать в свою постель.       В темноте спальни, когда никто не видит, ему позволяется ещё больше. Чан держит Минхо в объятиях, забираясь под одеялом ему под футболку, гладит тёплые бока и живот, что отзывается дрожью на прикосновения шершавых кончиков пальцев. Его тело в его руках ощущается так правильно и комфортно. Чан зарывается в приятно пахнущие шампунем волосы на чужом затылке. «Минхо пахнет домом,» — только эта мысль в его голове. Он закрывает глаза и вдыхает глубже, а его ладонь скользит вниз под резинку нижнего белья.       Минхо выгибается, цепляясь за его плечи, мечется по кровати, бесконечно повторяя «Чанни, Чанни, Чанни». Быстрый отблеск фар проезжающей под окнами машины высвечивает текущие по его щекам дорожки слёз. Чан наклоняется, чтобы поцеловать его, собирает губами солёную влагу, а затем приникает к губами Минхо, тут же получая длинный задушенный стон.       После, целуя Минхо в шею и голые плечи, Чан чувствует, как его мелко трясёт, а его кожа покрывается мурашками. Он держится за его руки, машинально потирая тыльную поверхность широкой ладони большим пальцем. То, что он явно собирается сказать, должно разбить Чану сердце и вырвать душу, не меньше, но Чан всё равно оказывается не готов к тому, как срывается его шёпот, когда он наконец произносит:       — Я завтра уезжаю, Чан.

*

      Жизнь в Тэгу не такая, как в Сеуле. Минхо проводит несколько лет за неважными, но такими спокойными делами. До родительского дома двадцать минут пешком. Рутинная работа. Рядом с домом севен-элевен, у которого трутся кошки. Минхо дал им имена.       Всё так, словно Чана в его жизни не было. Не было звонков в дверь посреди ночи и разбитых кулаков, губ. Не было рук Чана под футболкой в темноте спальни.       Минхо залипает на раскрытый холодильник с замороженными овощами в супермаркете и приходит в себя лишь тогда, когда тот начинает пищать. Он спешно закрывает дверцу, боковым зрением замечая на себе несколько неодобрительных взглядов других посетителей, и… его.       Это точно Чан. В паре метров от него, держит корзинку, в которой быстрый рамён и пара банок безалкогольного пива. На нём простая футболка и джинсы, а ещё на удивление ни одного свежего синяка. Только на брови белеет тоненькой ниточкой старый шрам. Тот самый, что Минхо самолично обрабатывал в своей ванной в Сеуле. Минхо кажется, что у него из лёгких выбили разом весь воздух. Чан смотри на него в ответ широко раскрытыми глазами.       Они говорят о какой-то ерунде, о новой работе, о командировках Чана. Минхо не может отвести взгляда от морщинок в уголках его глаз. Сам предлагает его проводить, сам соглашается подняться в снятую на ночь квартиру, чтобы выпить пива, сам позволяет Чану раздевать его, целовать везде, куда могут достать губы, вжимать в прохладную постель…       — Я вернусь. Закрою сделку в Сеуле и приеду к тебе. Насовсем, — Чан клянётся, привычно обнимая Минхо за талию и целуя его голые плечи.       За раскрытым настежь окном чирикают первые птицы. Веет утренней прохладой, и Минхо жмётся к нему спиной сильнее. Он верит.

*

      Проходит почти месяц. Чан пишет каждый день. Присылает фото того, что ест на ужин, а Минхо в ответ шлёт фото кошек у севен-элевен.       Завтра Чан должен приехать, как и обещал, насовсем. Минхо желает ему спокойной ночи как можно более непринужденно. В его ванной уже лежит новая зубная щётка, а в прихожей — новая пара домашних тапочек. Волнительно. Ему едва удаётся уснуть.       Снова трель дверного звонка посреди ночи. Минхо подскакивает на постели, в панике комкая в дрожащих пальцах одеяло. Всё снова как тогда. У него снова перед глазами разбитое лицо Чана и комочки окровавленной ваты в раковине…       На ватных ногах он идёт в прихожую. Он правда готов к худшему. Но не к тому, что, открыв дверь, тут же уткнется носом в до нелепости огромный букет белых хризантем — тех, которые Минхо как-то назвал своими самыми любимыми в порыве откровенности. И Чан запомнил.       — Я не смог дождаться утреннего поезда, прости, — Чан выпаливает, едва переводя дыхание, будто бы бежал всю дорогу от самого вокзала. Его сердце колотится так, что Минхо почти чувствует его стук через пространство между ними.       — Ты… Правда приехал… — Минхо сжимает прохладные стебли протянутого ему букета. От чего-то всё, что сейчас происходит, кажется ему сном.       — Я же обещал.       От Чана больше не пахнет ни кровью, ни сыростью. Только теплом, цветами и ещё чем-то уютным, от чего болезненно щемит под лёгкими. Он шагает через порог, и Минхо, не раздумывая, бросается ему на шею, роняя букет на пол.       — Я теперь дома, Минхо-я. Там, где должен быть.       Тонкие рассветные лучи проникают через жалюзи, ложась полосами на одеяло где-то в ногах. Минхо утыкается носом в чанову шею, а тот обнимает его во сне за плечи.       Утром они заберут к себе тех троих кошек, что вечно трутся у севен-элевен. Суни, Дуни и Дори.