вишня не то, чем кажется

эндрю бьёт, бьёт, бьёт, в переулке колорадо, как в касабланке чуть ранее, как в канзасе и оклахоме, размазывая по костяшкам кровь, последний удар нанося по асфальту левой, чтобы покрыть её кровью хотя бы своей, чтобы было не так тошно. тошно от себя и всего вокруг. в реджо-ди-калабрии солнце притворялось, что греет, а сейчас никакая температура не может унять гигантскую чёрную дыру от пупка до солнечного сплетения, выедаемую с каждым новым городом, штатом, пропущенным ударом и ударом нанесённым. когда-нибудь его пристрелят, когда-нибудь ему не повезёт. «нельзя уйти из семьи, запомни это правило, facile, no?» — говорил дон тони, а эндрю скалился и думал: «семья не нанимает убивать собственную родственную душу, семья не пытается забрать твоё». даже если он мужчина, особенно если заказ от конкурентов, которых стереть до костяной пыли проще, чем завязать бантик на шнурках, а эндрю их завязывать не умеет. чего он ожидал не знает никто, включая его самого, но снисходительно кивать на «никогда не оглядывайся на жен и друзей» и «именно тебя пошлют исполнять приговор» было просто, когда ты сам по себе, когда не чувствуешь, что галера провоняла тухлой рыбой, едет по неверному курсу, а в придачу ты на ней лишь раб. cazzo.       — basta!       — эндрю, слышишь? что с тобой? ещё один удар приходится на мокрый от крови асфальт. он сжимает руку в кулак, плоть натягивается на кости с обжигающей болью — раз болит, он всё ещё чувствует, он всё ещё живой. до второй съемной квартиры идти не долго, но долго заставить себя встать, а после двигаться, когда от удара едва удаётся держать голову ровно, а рвоту в желудке, не вырубаться прямо здесь, облегчая димаччио работу. ему придётся постараться, чтобы найти его, и ещё больше — чтобы убить. он не сдавался никогда, а сейчас не сдастся тем более, когда у него наконец есть то, ради чего можно жить, когда он чувствует что-то на подобие счастья или пытается себя в этом убедить. это не имеет значения. так уж заведено. нужно вернуть контроль: мизинец — безымянный — средний — указательный. unu, dui, tri и так по кругу. он встанет. он встаёт. натаниэль теперь молчит и мозги хочется вытащить из черепа, оставить проветриться на свежем воздухе, а лучше — чтобы солнце прожарило их до хрустящей корочки, выжгло каждую отвечающую за паранойю извилину. просто на всякий случай, ему всегда надо знать где он просто на всякий случай, это никакой не контроль, ну же, ответь, santo cielo.       — доберись до безопасного места, сейчас же. проще сказать, чем сделать. хочется снять с себя кожу, кровь и грязь на руках жалит каждое нервное окончание, а вечное ощущение налепленных на тело глаз не выходит стряхнуть. который день, которую неделю. скоро будет месяц? unu, dui, tri, ему надо поспать, если он хочет до него дожить. солнце не греет, но пот течет по спине с каждым шагом сильнее, капли срываются со лба на глаза, застревая в ресницах. может, это способ заплакать для тех, у кого нет на это чувств. unu, dui, tri — на девяностом круге он приваливается лбом о косяк, прислушивается, оглядывает двери и ищет признаки взлома, оглядывает после помещение — признаки чужого присутствия. никого. grazie a diu. никого. только пыль и по углам паутина. кожу хочется постирать и исполнить это немедленно — в ванной лампа висит на проводе и трижды мигает, когда он включает свет. ледяная вода смывает грязь, горячая очищает голову. посреди зеркала трещина — отражение всё то же, смотрит в ответ с провокацией, но уже нет сил для рукоприкладства, максимум: «да пошёл ты, эндрю миньярд, mannaia'a madonna». максимум:       — dimmi che ci sei, натаниэль. и:       — ты сейчас сможешь уснуть? мне нужно, чтобы ты был реальным, если хочешь, актуальным, в одном пространстве-времени со мной.       — жди. увидимся во сне. — раздаётся в ответ. «жди — надо было говорить не ему», — отрешённо думает эндрю, сбиваясь со счёта. три тысяча семнадцатая овца или вмятина на потолке? на три тысяча пятидесятой закрыть наконец глаза, на три тысяча семидесятой… …открыть. поднять голову со стола, ослепнуть от бьющих по окнам солнечных лучей. калифорния? южная каролина? натянутая красная кожа дивана скрипит новизной, глаза теряются в сверкающей шахматной плитке, тонут в обилии алого, но алого хотя бы нет на руках. ни одной раны. дабл r или redroom?       — ваш заказ? христос, мать его, иисус.       — вишнёвый пирог. — эндрю почти давится словами, выискивая те, что ему позволят произнести. укладываться в сценарий сна никогда не было так сложно — алан уэйк бы позавидовал его способности хоть что-то говорить. — вишня должна быть свежезамороженной, вы же понимаете, — демонстративно бросает взгляд на бейджик, — натаниэль? натаниэль явно всё понимает: посмотреть в его глаза, как ударить себя под дых, выбить из лёгких последний воздух или снова научиться дышать. снова научиться чувствовать, даже если эти эмоции не его — они разделены на двоих. от натаниэля фонит беспокойством и собственная паранойя всё ещё бьётся в районе глотки, от натаниэля несёт любовью и сердце пропускает удар. хочется очиститься, вырезать всё лишнее, выплюнуть гармонбозию, забыться, тонуть не в страхе, а в его глазах; если он проводник в белый вигвам, эндрю — вечно застрявший в чёрной обители путник. пальцы пробирает тремором от желания сжать его бёдра в руках и уткнуться носом в живот. он расстёгивает верхнюю пуговицу на рубашке — натаниэль повторяет жест: из-под голубой рубашки-поло показываются грани острых ключиц.       — попробуйте сами, сэр. — на деревянном столе появляется металлическая тарелка. сквозь покрытую белым налётом ягоду посматривает отражение, пустой оскал перекликается с хищной тьмой в глазах. вишнёвый сок течет по дну от лба до подбородка, разделяя на две части лицо. эндрю хочет отвести взгляд, а лучше откинуть тарелку со стола, из окна и из своего сна, но продолжает парализовано смотреть. на подбородок ложится рука:       — я помогу. от касания хочется начать скулить. голосовые связки подводят, когда натаниэль пальцами надавливает на губы: unu — и языка касается шершавая кожа, оглаживает нёбо и внутреннюю сторону щёк. «открой рот шире» одними губами, и он поддаётся. dui — ледяная вишня тает на горячих слизистых. tri — по корню языка стекает сок, от горького вкуса его пальцев, смешанного с кисло-сладким вишнёвым, сносит крышу, и едва удаётся не закатить глаза. хочется ещё.       — устраивает? — натаниэль непрерывно смотрит в глаза, и многообразие чувств распинает эндрю на месте, возбуждение за шею прибивает к дивану, хочется шептать: «ещё, ещё, ещё», почувствовать хоть что-нибудь, убить собственный мозг, чтобы перестал думать. привязанность оплетает руки и тело, скользит вслед за пальцами в рот, проваливаясь в желудок вместе с соком. каждый глоток — попытка её нитями зашить чёрную дыру. он кивает. мышцы на теле грозятся лопнуть от обречённых усилий сдвинуть их в сторону натаниэля, намертво опутанные сценарными правилам. сцена, где он опрокидывает его на стол, жадно сминая ягодицы и прикусывая кадык, откликается издевающимся «не соответствует жанру». господи, al diavolo жанры. ему до смерти нужно ещё. ему до смерти нужно забыть.       — это наш талисман, попробуйте, — советует натаниэль, отодвигается, и эндрю хочется перехватить его запястье и прижать обратно к себе. у натаниэля в руках появляется ещё одна металлическая тарелка, на ней кусками разрастается мягкое тесто, а сверху льётся вишнёвый сок, густое вишнёвое желе и цельная вишня — сладкие засахаренные плоды. эндрю говорит:       — у меня нет вилки. — натаниэль поднимает бровь в жесте «и что?», и он понимает. не то чтобы она была нужна. эндрю погружает руку в начинку, продолжая неотрывно смотреть натаниэлю в глаза, растирает между пальцев её лоснящиеся глянцевые внутренности, стекающие бордовыми разводами вниз по коже, как стадо диких бешенных змей. возбуждение окончательно вытесняет кислород, реальность размывается, как в дешёвых мелодрамах, оставляя в наличии только плотный воздух и его лицо — с прикусанной губой, падающими на брови прядями волос, и желание уткнуться в кожу, чтобы загнать его запах прямо в лёгкие. натаниэль нервно поправляет воротник. когда эндрю видит текущую между ключиц каплю пота, он думает не долго — слизывает с пальцев вишнёвый сок. попытка солгать собственному мозгу настолько же убогая, как попытка удерживать его тело. он подаётся вперёд, как только чувствует свободу в конечностях, и тут же пытается выдохнуть «я так скучал», но горло сжимается и не пропускает ни слова. максимум — сиплое:       — я так хочу тебя трахнуть. до мелодрамы они всё же не дошли, но хотя бы срослись с порно. перед глазами ничего святого и только священное, руки, как части от марионетки, управляемые желанием, бездумно срывают одну пуговицу за другой. шумный выдох натаниэля проходится по коже лба, и когда тот, закатывая глаза, откидывает голову назад, обнажая фарфоровую бледную шею, натянутую острым кадыком, эндрю хочется вытащить собственные кишки через рот, освобождая место взорвавшимся в районе рёбер бабочкам и прочим членистоногим, вгрызающимся в сердце с каждой новой пульсацией зелёных вен, рассекающих эту шею. прижаться к ней губами, вжаться носом в перекат плеча, отслеживая зубами путь до лица, пунктиром вырисовывая его имя. вырисовывая своё имя тоже, в винных оттенках, синяками. разрушить каждого из них, безликое «я» с таким же безликим «ты», породив единое. любая попытка что-то сказать, прошептать прижавшись лицом к лицу, сопровождается зубовным скрежетом и спазмом по горлу. натаниэль старается что-то мычать, выговорить хоть какие-то слова, пока пальцами выдёргивает ремень из пряжки. из приоткрытого рта, обнажающего красный кончик языка, скользящий по губам, слышится потерянное и побеждённое:       — как вам пирог, сэр? этого всё ещё недостаточно. кажется, если он выпустит его из рук, то натаниэль растворится, потеряется между городами и штатами, между съёмными квартирами, номерами отелей и задними сидениями взломанных брошенных машин, пока где-то на границах фантазии и реальности не отыщется знак, ведущий на новый виток безумия. он сжимает бёдра и талию, мечтая снова увидеть на нём свои собственные следы, зная, что проснувшись, всё равно не останется ни одного. он почти воет, выцеловывая шею, плечи, грудь, под дрожащее дыхание натаниэля, бегущее по затылку, пока тот стягивает с него джинсы небрежными и рваными рывками. он кладёт ладонь натаниэлю на скулу, большим пальцем надавливает на губы, проталкивая его под горячий язык. зубы аккуратно сжимаются на фаланге, и эндрю почти хочется попросить его откусить к чёрту и христа ради каждый грёбанный палец, схоронить у себя в желудке, чтобы стать ещё ближе. целое в целом, зависть к отсутствующим органам — их молекулы всегда останутся с натаниэлем, в отличие от него самого. вишнёвый сок течёт по подбородку вперемешку со слюной, эндрю слизывает все капли без исключения, присоединяясь к абсурдному ритуалу причастия: «пейте из неё».       — даждь нам днесь. слизывает стекающие тёмно-бордовые разводы, которые тут же расцветают снова от его перепачканной в желе руки, покрывает жадными мокрыми поцелуями сантиметр за сантиметром, спускаясь от ключицы вниз, вниз, вниз, пальцами оглаживая шейные позвонки, а пальцами другой руки — сжимая мышцы груди, вжимая натаниэля поясницей в край стола, будто он и правда может исчезнуть и раствориться, оставив после себя только мерцающий в воздухе мираж. тот в ответ нежно кладёт ладонь на лоб, нежно забирается пальцами в волосы и нежно отрывает его голову от живота, как грешника от ложного пути, вынуждая посмотреть в глаза: «смотри, я спасу твою душу, я покрою твои грехи». забирай, всё что осталось, забирай всё, что когда-либо было, ничего не жаль, если вдобавок исчезнет желание выдрать собственные кости в качестве плана «а» после пробуждения. план «б» ещё хуже — у эндрю плохие отношение с планированием. вздох застревает в области трахеи, эндрю опускает ладони ему под колени, подсаживая на стол, случайно размазывая его телом остатки пирога, на который уже давно стало плевать. сдёргивает шорты, обхватывает пальцами щиколотку, прикусывает лодыжку, двигаясь губами наверх по икре, к бёдрам, закинув его ногу себе на плечо, открывая новые перспективы своей гиперфиксации. это вряд ли когда-нибудь кончится. любые попытки прогрызть себе путь на свободу ведут к проглоченным зубам и разорванной плоти. расшибить себе лоб он готов об алтарь между разведённых колен, но приходится разбивать о право их без страха касаться. «тебе следует вернуться», и эндрю как-никогда согласен — поддаётся давящей на затылок руке, касаясь губами внутренней стороны бёдер. натаниэль давится воздухом от первого поцелуя, натаниэль хрипло стонет, когда язык слизывает растёкшийся сок и кусочки теста: «приимите, ядите».       — воскреси меня в последний день. сценарий услужливо подкидывает вишнёвую смазку, преодолев сопротивление редукции и упразднению желания. эндрю опускается губами на член, uni — утыкается носом в лобок, dui — давит на стенки пальцами, tri — натаниэль обхватывает его шею бёдрами и оттаскивает от члена наверх. простейшая восходящая секвенция — толкнуться внутрь, вжаться носом в висок и вдохнуть, самозабвенно погрузиться в рот языком, губами — к мягким губам, выдохнуть, смотря прямо в глаза. «это вода поднялась или я медленно тону?». он чувствует натаниэля не кожей и слизистыми — каждым внутренним органом: печенью, растворяющейся в крови, как сахар в тёплом молоке, ломающимися до костной муки рёбрами и выбитыми коленями, тягуче растекающимися по изнанке черепа остатками извилин. он — пусто тело, которого не существует, пока оно не находится в натаниэле. тело, которое становится заново организованным, только благодаря ему, лишаясь травматической интенсивности. тело, актуализирующееся в человека исключительно под взглядом его глаз. сознание, которое ничего не чувствует, пока натаниэль не чувствует за него. натаниэль шепчет, между глубокими вздохами:       — не плачь обо мне, мой агнец, пока ты со мной. — и эндрю прижимается ещё ближе, обнимает крепче, толкается глубже, насколько могут позволить границы телесности, чтобы своим собственным сердцем почувствовать вибрацию его [сердца], без необходимости залезать в грудную клетку, сворачиваться в рёберной пещере калачиком и оставаться навечно там жить, благоговея перед отбрасываемыми его органами тенями. не вытаскивайте меня наружу, не разрушайте [меня] оковы и цепи, не ведите меня к свету, я там сгорю. он хочет сказать: «поглоти меня», но натаниэль опять посмеётся, скажет: «глупый», скажет: «ты ценен, пока ты есть ты», принимая его желания за своеобразный эквивалент признания в любви. эндрю не знает, что такое любить, но знает, что такое нужда и необходимость, выраженная в одной единственной «н» — натаниэль. знает, что такое дышать, держа его в своих руках, — в близи и в безопасности, знает вкус его слюны и спермы, как единственной пищи, что способна его оживить, и ему плевать, каким словом это всё называется и как это делают другие — ты ценен, пока ты есть ты. он согласится со всем, что скажет натаниэль. если бы отказаться от прошлого можно было бы, пожертвовав рукой, — он бы отрезал её сам.       — как раньше не будет, но будет лучше, — говорит натаниэль прямо в губы, не разрывая контакта с кожей, пальцами вжимаясь то в плечи, то в мышцы рук.       — я знаю, — отвечает эндрю, веря каждому сказанному слову. натаниэль говорит это не в первый раз, но он всегда верит, когда они рядом. ему даже не нужно лучше — ему и так хорошо. зачем что-то ещё, когда натаниэль теряет способность говорить хоть что-то, кроме его имени. эндрю глотает каждый звук, выдох и стон, навсегда сохраняя в голове это звучание, чередующееся с вечно обитающими в воздухе снов нотами джаза. сохраняя его в сердце, в сокровищнице где-то под рёбрами, как жадный дракон. или как бездомный пёс, закапывающий свою единственную косточку. зачем что-то ещё, когда он целует куда-то в нос, слизывая с кожи остатки сока, которым они оба покрыты уже с ног до головы. когда натаниэль закатывает глаза, сжимаясь вокруг него всеми мышцами и конечностями, напоследок ударив его прямо в сердце в очередной раз вслух произнесённым именем. когда он закатывает уже свои, не сдержавшись опускается на него всем телом, сразу прилипая кожей к коже, утыкается в шею и, глубоко вдыхая, кусает за плечо. когда валится обратно на диван, таща натаниэля к себе на колени, не выходя из него, и целует везде, куда может дотянуться из такой позы. когда их движения тел почти похожи на танец, а тот шепчет на ухо: «наши будущие «я» скоро увидятся вновь». когда находит уцелевший кусок пирога, по незнанию похожий на молочно-вишнёвый, откусывает, с наслаждением размазывая начинку по каждому рецептору во рту, и наконец отвечает на заданный давно вопрос:       — чертовски вкусный, la mia anima gemella. наверное, сюда пироги попадают после смерти. и слышит в ответ:       — спасибо, сэр.