Заплаканное окно

Его лицо было таким же заплаканным, как оконное стекло, к которому он это лицо прислонил. Должно быть, очень неудобно ехать вот так, прижавшись лбом к автобусному окну: на каждой колдобине тебя, мало того, что встряхивает вместе с автобусом, так еще и больно ударяет о стекло. Но парню, который полчаса уже ехал вот так, прислонившись к заплаканному окну, видимо, было все равно и не больно. Или просто не больно. Или больно, но все равно. «Наверное, у него в жизни происходят вещи пострашнее», — подумал Намджун, глядя на то, как в уголках глаз пацана остывают остатки слез. Пострашнее, чем перспектива синяка на лбу. Знать об этом не особо хотелось, но приятно было сознавать, что в жизни самого Намджуна все более-менее хорошо. Ему повезло найти хорошую работу сразу после универа, так что голодная студенческая жизнь теперь оставалась только в галерее телефона, и до нее, чтобы хоть что-то вспомнить из тех хмельных деньков, приходилось скроллить все дальше и дальше вниз. Ему повезло найти хорошую Ю Джи, которая была в меру симпатична, в меру скромна и прекрасно зарабатывала, так что Намджуну удавалось оставаться рядом с ней джентльменом при минимальных затратах. Ему повезло найти хорошую квартиру в таком районе, что не стыдно было назвать адрес таксисту при коллегах и не приходилось влезать в кредиты, чтобы хватило на депозит. Повезло. Этому парню, у которого вместо высохших слез уже набежали в углы глаз новые, видимо, повезло не так уж сильно. Во влажных глазах, как в озерной глади, отражалось заплаканное окно. Автобусная толкучка аккуратно подвинула Намджуна ближе к середине салона, рука крепче перехватила поручень. Отсюда парня с заплаканными окнами вместо глаз было видно гораздо лучше. Как и его отражение в оконном стекле. Как и отражение окна в его глазах. Интересно, почему у человека от слез опухают не только глаза, но и губы? Намджун замечал такое не раз. У этого парня, например, они стали малиновыми, с нечеткой каймой, как будто размазанным по краю рисунком. Намджун облизнул свои губы. Наверное, на губах этого пацана кожа сейчас настолько тонкая, что может лопнуть от малейшего надавливания. Так всегда бывает, когда опухшие губы… Намджун улыбнулся, засмеялся даже, опустив голову. Какие только мысли не придут в голову от безделья в переполненном автобусе. Была бы возможность протиснуть руку в карман и достать телефон, он сейчас был проверил сообщения в рабочем почтовом ящике. Или полистал бы новости. Хоть чем-то себя занять. Но людская масса с каждой остановкой увеличивалась, и Намджуну пришлось распрощаться с этими мыслями и продвинуться в центр салона. В этот раз он оказался ровно напротив отражающегося в стекле заплаканного лица. Обладатель лица размышлял о чем-то грустном. Слезы в углах глаз высохли, и Намджун мог представить себе, как неприятно стягивало сейчас кожу вокруг его глаз. На вкус она, должно быть, соленая. Намджун нахмурился. В автобусе было как-то очень уж душно, подташнивало, казалось, что вот-вот закружится голова. Неудивительно, что в голову лезет всякое. Нет возможности ослабить галстук: рука плотно прижата к туловищу плечом пожилого дядечки в вязаном жилете. Автобус дернулся и остановился у высокого здания с черными витражными окнами от земли и до самого небосвода. Здание казалось огромным осколком каменного угля посреди людной улицы, сверкающим рублеными гранями и крайне здесь неуместным. В черном стекле отражался автобус со всеми его пассажирами. Намджун вгляделся, пытаясь рассмотреть себя. Всегда интересно, как ты выглядишь со стороны. Вот дядечка в вязанном жилете, вот девушка с пачкой журналов в руках, почти вдавленная спиной в поручень, а вот и сам Намджун. А вот и пацан с заплаканными окнами вместо глаз. Отзеркаленный Намджун виделся размыто, только взгляд горел ярко, пытливо, как будто он тоже, оттуда, из отражения, пытался разглядеть в освещенных окнах автобуса реального Намджуна. Намджун подмигнул ему, отражению. Отражение подмигнуло в ответ. Нет, все-таки, от духоты, видимо, немного кружилась голова, потому что Намджуну показалось, что отражение подмигнуло ему с секундным опозданием. Словно, и правда, в ответ. Подтверждая его мысли, отражение кивнуло. Намджун улыбнулся. Не грохнется же он тут в обморок от жары? Отражение улыбнулось тоже, а потом наклонилось и, поддразнивая, прикоснулось губами к губам пацана с заплаканными глазами. Лизнуло его губы, пробуя на вкус. «Кожа соленая и совсем тонкая», — констатировал Намджун. И дернулся. — Молодой человек, вы мне ноги оттопчете! — прошипел кто-то сзади. Намджун дернулся еще раз, забился, засуетился. — Пропустите меня, — прохрипел он, больно отпихивая в сторону мужчину в вязанном жилете. — Мне плохо. Мне нужно выйти. Это моя остановка, пропустите. Пассажиры шарахались от него, извиняясь друг перед другом, расступались, а ведь еще минуту назад это казалось невозможным. Намджун вывалился из душного салона в холодный воздух улицы и жадно впустил в легкие его металлический, царапающий вкус. Поднял голову. На уровне его взгляда медленно проплывало прислоненное к стеклу заплаканное лицо. — Сегодня в автобусе было душно до того, что у меня начались галлюцинации, — рассказывал он потом Ю Джи по телефону. — Нет, надо все-таки задуматься о покупке машины. — Я сотни раз предлагала тебе съехаться, — ожидаемо напомнил из трубки приглушенный голос, — высвободилась бы куча денег, можно было бы пустить ее на автокредит. *** Видимо, паренек, как и Намджун, постоянно ездил этим автобусом. Просто раньше Намджун его как-то не замечал. Сегодня, вот, наверное, тоже бы не заметил: заплаканного лица не было, зато были смеющиеся глаза-щелочки, заразительное хихиканье звонким, почти детским голосом, и растянутые в улыбке пухлые губы. Заплаканного окна тоже не было. Вместо него парень утыкался лбом в плечо кого-то высокого, крепкого и ушастого. И тоже улыбчивого. Намджун скользнул по ним двоим взглядом и отвернулся. Сегодня губы не казались такими опухшими. И не казалась расплывшейся, смазанной их кайма. Наверное, такое бывает только от слез. «Или от поцелуев» — подсказал посверкиванием острых граней черный угольный дом, проплывая в автобусном окне. Сегодня Намджун вышел на своей остановке. Спрыгнул с подножки, расправил пальто, сунул руки в карманы и глубоко втянул холодный металлический воздух. Выдохнул и понял, что на остановке он не один. Парень с губами, все еще растянутыми в улыбке, махал рукой вслед отъезжающему автобусу. Кому-то ушастому внутри него. У него задралась куртка, из брюк вылезла футболка, но он все равно стоял и махал, пока автобус, переждав светофор, не уехал за перекресток. Потом парень развернулся и потопал в ту же сторону, куда надо было и Намджуну. «Он же не подумает, что я его преследую, если я сейчас пойду следом?» — осторожничал в голове Намджуна внутренний голос. «Почему он должен подумать, что я его преследую? С чего бы? Он ведь не видел в окне того, что видел я. Он же просто сидел и плакал, так что его губы опухли и расплылись по кайме, так что… Видимо, мы каждый день ездим с ним одним автобусом. Видимо, и домой ходим каждый день одной дорогой. Видимо это длится уже… сколько я живу в этом районе? ...целый год?». Намджун ускорил шаг. «Если я поравняюсь с ним, будет неловко. Если я буду идти позади него на пару шагов, он точно подумает, что я маньяк. Если обгоню, он поймет, что я тороплюсь, и тогда придется весь оставшийся путь идти очень быстро. Придется запыхаться, взмокнуть и заработать себе тахикардию. И все только для того, чтобы какой-то абсолютно чужой парень вдруг чего лишнего про меня не подумал?». Намджун сбавил шаг. Интересно, он живет за парком или перед ним? Приходится ли ему каждый день проходить через эти спонтанные заросли, за которыми никто не ухаживает и слава богу, так что, попадая на парковые дорожки, ловишь ощущение себя в осеннем лесу? Это любимая часть пути у Намджуна: идешь, вокруг — абрикосового цвета листва с прозеленью, с коричневыми прядями, местами красными, даже малиновыми, а под ногами сминаются и пока не шуршат, но вкусно, уютно шелестят влажные опавшие листья. И запах такой... как ожидание чего-то прекрасного. Намджун вполне понимает, почему все хорошие поэты любили осень. Он даже очень близок к тому, чтобы считать, что не стоит называть себя поэтом, если не питаешь нежности к самому уютному времени года. Во всем парке — никого. Только шелест под ногами двух пар ног. Паренек не спешит, качает головой в такт музыке в наушниках, подбрасывает носком ботинка листву с остатками дождевых капель, улыбается. Намджун не видит, но уверен. Видно по ушам, по тому, как они двигаются. Ну да, Намджун похож на маньяка: прожигает взглядом идущего впереди незнакомца и пытается понять по движению его ушей, улыбается он или нет. Намджун бежал бы сам от себя так, чтоб пятки влипали бы в шлицу пальто. Парень оглядывается. А потом останавливается. И дожидается, пока Намджун подойдет ближе. — Вы не могли бы меня сфоткать? — протягивает он свой телефон. — Здесь красиво, и селка всей красоты не передает. Всей красоты, скорей всего, и не передаст. Любая камера. Голос у него, конечно… Как у ребенка. Как вообще с таким можно жить? Весь повзрослел, а голос – нет? Намджун прокашливается, отвечает банальное «да-конечно», берет в руки телефон и… Парень улыбается, и Намджуна прошивает воспоминание о соленом вкусе натянутой кожи на его опухших губах. Прошивает иголкой от его больного мозга, где эта фантазия вдруг родилась, до кончиков пальцев на ногах. Рука дергается и кадр выходит смазанным. — Может, я на свой телефон? — предлагает Намджун. — Мне на свой привычнее, а потом просто перекину… Паренек улыбается еще шире: — У вас камера классная, я знаю эту модель, она дорогущая… И у Намджуна теперь есть его фотография. И контакт. И имя. У него есть теперь имя заплаканных глаз и соленой улыбки. Его зовут Чимин, и это единственное имя в мире, которое вообще могло у него быть. За ужином Ю Джи называет его рассеянным и считает, что он устал настолько, что в выходные стоит съездить к ее родителям за город и отдохнуть. Намджун знает для отдохнуть варианты получше сидения в коттедже в компании чопорных мамы и папы и попыток подобрать слова так, чтобы свести шансы того, что тебя не так поймут и осудят, к минимуму. Но Ю Джи-то отдыхает, так что ей не понять. На сексе удается сосредоточиться не сразу, но сегодня пятница, день вполне подходящий и ими с Ю Джи совместно определенный под романтику, так что приходится выбросить из головы воспоминания о соленых губах, которых, господи, Намджун даже не касался никогда. В реальности. Но вот ведь. У Ю Джи губы, если лизнуть, отдают клубничным вкусом какого-то бальзама. Они увлажненные, мягкие. Непонятно какие, короче. В выходные Намджун умудряется смутить маму Ю Джи вопросом о рецепте очень вкусного пирога. Она расстраивается до конца вечера, и Намджун корит себя за катастрофическое неумение поддерживать разговор. Женщинам, у которых в доме повар и домработница, вопросов о рецептах, конечно, не задают. Ю Джи возвращается в Сеул отдохнувшей. Намджун ждет завтрашнего вечернего автобуса. И когда он приезжает, а Чимина в нем не оказывается, расстраивается еще больше. Во вторник Намджун видит Чимина в автобусном окне еще до того, как из салона на остановку выходят первые пассажиры. Чимин машет ему, указывая на свободное место рядом с собой, и Намджун впервые в жизни едет домой сидя. До этого сесть ему и в голову не приходило: пальто помнется, да и не солидно это — в автобусе сидя ездят только женщины и студенты. Чимин, кстати, студент. — Почему ты плакал тогда? — спрашивает Намджун, вглядываясь в черные стекла угольного дома. — Когда был дождь. Он встречается взглядом со своим отражением, а потом переводит взгляд на отражение Чимина. Зеркальный двойник Намджуна сегодня ведет себя прилично, но видеть, как Чимин отвечает, глядя тебе в глаза через твое двойное отражение, гораздо интимнее, чем касаться губами его зеркальных губ. — Зачет не сдал. Думал, отчислят. Не отчислили. Угольный дом утаскивает вправо осенняя мгла, отражения пропадают, и Чимин поворачивает голову. Он больше ничего не говорит. И хорошо: не мешает Намджуну думать о том, какого вкуса его губы на самом деле. Они через парк идут рядом. Чимин подбрасывает носком башмака листву, смеется, то и дело поворачивается к Намджуну сразу всем корпусом, не вынимая руки из карманов куртки, и что-нибудь спрашивает. Намджун что-нибудь отвечает. В самом конце тропинки Чимин вдруг шагает вправо, прямо в сугроб из опавших листьев, вынимает руки из карманов и говорит: — Попробуй. Намджун вздрагивает, пытается вспомнить последние фразы разговора, понять, что он такого упустил или, возможно, сказал вслух что-то, о чем думал. Смотрит вопросительно. И Чимин поясняет: — Какие они на вкус. Мои губы. Попробуй. И смотрит так, как будто они с зеркальным Чимином поменялись местами. Намджун резко вдыхает металлический воздух, сдирает себе внутри все всмятку, краснеет, что-то бормочет. Еще шаг – и начинается микрорайон, его спасение. Он, кстати, так и не знает, где живет Чимин. *** Чимин ничего не говорит про то, как Намджун сбежал. Вообще не вспоминает. Улыбается как обычно. Как будто там, в парке, действительно была его отзеркаленная версия. Сегодня в автобусе сидячих мест нет, так что Чимин стоит у вертикальной стойки в самом центре автобуса. И держится за нее двумя руками. И когда автобус поворачивается, прокручивается вокруг этой стойки, как будто он… С ним, кстати, снова этот улыбчивый ушастый. Видимо, друг, но Чимин Намджуну его не представляет. Просто кивает и продолжает хихикать, прокручиваясь вокруг шеста. Стойки. Вокруг стойки. А потом снова машет ушастому, выйдя из автобуса. Но под курткой в этот раз у него длинный свитер, так что. Они снова идут по парку. В этот раз молча, но рядом. Возможно, они о чем-нибудь поговорили бы. Но Чимин не начинает, а Намджун понятия не имеет, о чем бы. Доходят до конца парка, и Чимин сворачивает к двухэтажному квартирному дому. В этом районе один такой — старый, даже ветхий, населенный пенсионерами и тихими алкоголиками. И, вот, видимо, студентами. — Не страшно в таком доме жить? — находит Намджун тему для разговора. — А что с ним не так? — удивляется Чимин. На самом деле, не удивляется. По глазам видно, что он прекрасно знает, что не так. Но гордый. Ну ладно. — Неблагополучных много, — разводит руками Намджун. Чимин склоняет голову к плечу и смотрит на него внимательно. — Я не общаюсь с неблагополучными, чего мне бояться? — говорит он совсем тихо. — И у меня отдельный вход. Можно, я уже пойду? «Как будто Намджун его удерживал или что-то типа того!» — мысленно возмущается, топая до своего дома, Намджун. Прозвучало это как-то… Как будто Чимину было неприятно задерживаться, чтобы ответить на вопрос Намджуна, да? Так ведь это прозвучало? У Намджуна краснеют щеки от злости. Завтра выйдет на другой остановке. Пусть, придется возвращаться, пусть, дорога домой займет больше времени, но зато. Зато. Зато что? Завтра Намджун выходит остановкой раньше. Потому что ему надо привести в порядок мысли. Потому что у Чимина с ушастым всю дорогу происходил какой-то секретный разговор. Почти шепотом. Всю дорогу. Что можно секретного обсуждать в переполненном автобусе? Шептать друг другу на ухо? Губы, кстати, снова были опухшими. Судя по наклейке из Мака на сумке, в этот раз не от слез, а от острой курочки. Намджун их не разглядывал, просто Чимин этому ушастому все время на ухо нашептывал что-то, и от его дыхания к губам то прилипали, то отскакивали от них жесткие обесцвеченные волоски. Поэтому Намджун выходит остановкой раньше. В автобусе снова жарко. Чимин дожидается его в самом конце парковой дорожки. Перед поворотом к своему дому. Намджун не знает, что сказать. Поэтому вопрос вырывается у него сам собой, минуя, видимо, мозг и свободу воли. — Откуда ты узнал, что я хочу попробовать твои губы на вкус? Чимин краснеет абсолютно весь. Вытаскивает от неожиданности руки из карманов, но даже и руки — красные. — Я видел наше отражение в окне, — поясняет он. — Тоже видел. У Намджуна холодеют ноги и ошпаривает жаром лицо и шею. — Это была галлюцинация, — зачем-то говорит он. Хотя прекрасно знает, что с ума по одиночке сходят, это не грипп, — Я думал, что это была галлюцинация. — Выходит, нет, — разводит руками Чимин. — И вообще-то у меня есть девушка. Но я почему-то думаю только о том, что видел в отражении. Видимо, как и ты. На следующий день Намджун приходит к дому Чимина, порядком напившись в баре у офиса. Потому что пятница и вообще можно себе позволить побыть наедине с мыслями без лишних ушей и условностей. А соджу в этом, как известно, лучший помощник — в плане организовать разговор с самим собой наедине. В доме Чимина только в одну квартиру есть отдельный вход с улицы: на первом этаже с правого торца. На окнах — занавески цвета раздавленной земляники. Фрез — очень подходящий Чимину цвет. Намджун помнит его название еще с практикумов по веб-дизайну. Ему казалось тогда забавным запоминать странные названия цветов и оттенков. Вот, пригодилось. Губы у Чимина — тоже цвета раздавленной земляники. Намджун успевает их разглядеть, прежде чем начать целовать, стоит Чимину только открыть дверь. Его за грудки втаскивают в темную тесную прихожую, и целуют в ответ так, что поцелуй перемешивается с запахом травяного чая и жареных яиц с ветчиной. Губы вкуснее всех этих запахов. Сами по себе, да еще и с привкусом трав. Намджуну становится жарко, наверное, поэтому пальто сползает с плеч, а пуговицы на рубашке расстегиваются сами собой. Чимину жарко тоже, иначе чем объяснить так много голого тела под пальцами Намджуна? Под пальцами скользит что-то очень мягкое и теплое, и Намджуну хочется попробовать это на вкус тоже, но Чимин мягко отстраняется. — Тормози, — шепчет он, хватая теплый концентрированный воздух прихожей. — Я понимаю, что сам предложил, но сейчас кажется, что это очень плохая идея. — Очень плохая, — кивает Намджун и припадает губами к коже на шее, пробегаясь по ней языком. — Ю Джи вряд ли это понравится. Твоей девушке тоже. *** — Я думаю, что во всем этом есть что-то ненормальное и нездоровое, — сообщает Намджун следующим вечером, сидя в кухне Чимина и помешивая ложечкой в кружке травяной чай. Он отменил вчера романтическую пятницу с Ю Джи, а потом долго исследовал свое возбуждение, лежа в постели и вспоминая солоноватый вкус кожи с привкусом травяного чая. И ни одного повода пожалеть об отмене — вот, в чем весь прикол. Поэтому утром он решил, что во всем этом надо как-то разобраться. — Лично я думаю, что все дело — в черном здании, — рассуждает Чимин, поправляя ворот футболки. Они все равно потом целуются. Воздух концентрируется теперь уже в районе кухонного стола, потом окна с занавесками цвета раздавленной земляники, — и все это настолько вкусно, что Намджун вцепляется пальцами в упругие ягодицы Чимина исключительно для того, чтобы подсадить его на деревянный подоконник, да так до конца и не отпускает. На фоне цвета раздавленной земляники опухшие губы Чимина выглядят почти незаконно. Ну, скажем, порицаемо. Вечером в понедельник они оба, не сговариваясь, выходят на остановке у большого черного здания. Обычное здание, просто угольно-черное и совершенно без окон или, если с другой стороны посмотреть, состоящее из одного сплошного черного окна. Они обходят его вокруг в поисках входа, в сумерках его посверкивающие грани кажутся почти зловещими. — Карта говорит, что здесь — общественное пространство, — сообщает Намджун. А Чимин находит в стене углубление, похожее на то, в которых располагают обычно домофоны. Дотрагивается до него, и в ответ загорается красная лампочка. А потом в стене разъезжаются две плиты, приглашая войти. Весь первый этаж занимает холл: полы устланы коврами, повсюду книжные полки и диванчики, вкусным запахом кофе пропитана бахрома на абажурах торшеров. — Добро пожаловать в библиотеку, — жизнерадостно приветствует их густой хрипловатый мужской голос из-за стойки. На бейджике худого и улыбчивого всеми деснами человека за стойкой написано «Мин Юнги». — Это библиотека? — обалдело уточняет Намджун. И чувствует, как маленькая ладонь Чимина аккуратно вкладывается в его собственную. И от этого кончики пальцев сладко ломит. — Библиотека подавленных чувств, — если полностью, — кивает Мин Юнги. — Располагайтесь. Справа — холл для повторных визитов. — Для повторных? — недоверчиво уточняет из-за спины Намджуна Чимин. — Мы здесь впервые. Лично я — точно. А ты? Намджун тоже впервые, разве и так не понятно? Мин Юнги хихикает, достает пучок карандашей и начинает методично затачивать их с помощью автоматической точилки. Прозрачный резервуар наполняется красивой волнистой стружкой. — Ошибаетесь, молодые люди, первый раз сюда попадают иначе. А запись на абонемент и вовсе происходит дистанционно. И раз вы не помните, что уже бывали здесь, то точно пришли второй раз. Чимин с Намджуном переглядываются. Хочется кофе и ответов. Теплые маленькие пальчики сжимают ладонь Намджуна. — Дайте-ка, я угадаю, — улыбается Мин Юнги. — Увидели себя на экране? Застали нашу рекламную акцию? И раз пришли вместе, то вам выпала редкая удача, поздравляю! И, будто сжалившись над ними, Мин Юнги заваривает две кружки кофе в достаточно потрепанной годами турке и усаживает посетителей за ближайший столик. — Про подавленные чувства объяснять надо? — уточняет он. И видя выражения лиц, понимает, что надо. — Возникают чувства. Человек понимает, что они ему: а) не нужны, б) не удобны, в) несвоевременны, г) запретны или порицаемы. И решает их подавить. Намджун почему-то вспоминает Ю Джи и ее маму с пирогом. Чимин тоже о чем-то вспоминает: уголок рта его опускается почти скорбно. — В нашей Вселенной ничего ниоткуда не берется и в никуда не исчезает: всему есть свое место, все каталогизировано и убрано на длительное, я бы даже сказал, вечное хранение, — продолжает с энтузиазмом Мин Юнги. — Подавленные чувства — тоже. Они, кстати, не просто стоят на полке. Они тут как лаборатории в колбе: развиваются в историю любви, а датчики фиксируют, какой она могла бы быть. У Чимина такой ошарашенный вид, что Намджун тянется за телефоном, чтобы его сфотографировать. Но потом одергивает руку. А вдруг Чимину это не понравится? — Понравится, — сообщает ему Мин Юнги и продолжает, — Ну и есть один день в году, на Урожайную Луну, когда мы проводим что-то вроде рекламной акции: достаем из каталога чувства, выросшие в самые яркие истории любви, и показываем их на нашем огромном экране на фасаде. —Ну и в чем смысл? — не понимает Намджун. — Если человек их подавил, эти чувства, постеснялся их или испугался, зачем вы их выставляете на всеобщее обозрение? — Разве я так сказал? — Мин Юнги делает глоток кофе из своей крошечной чашки, красиво оттопырив мизинец, и хитро-хитро улыбается. — Каждый видит только свою историю. Для все остальных — просто черное здание, просто темный фасад. А вам вот повезло: оба сразу в одном месте в одно и то же время оказались и увидели. Представляете, сколько нитей судьбы должно было совпасть в одной точке? — И дальше что? — хрипло и как-то надсадно спрашивает Чимин, как будто горло его опухло от долгого молчания. Ладони Намджуна становится холодно: Чимин убирает свою ладонь. — Ну увидели мы и дальше что? — Кто как действует, — пожимает плечами Мин Юнги, — кто отворачивается и проходит мимо. Кто-то приходит, чаще всего, по одиночке. Задает вопросы: кто это второй человек на видео, как его найти. Такой информации мы, естественно, не предоставляем. Единожды предав чувства, все остальные разы справляйся сам. Ну а вам вот повезло: вместе пришли. Они еще долго стоят возле черного здания. Не держатся за руки. Даже плечами не соприкасаются. Стоят и молчат. Изо всех сил вглядываясь в опускающийся на город вечер. — Думаешь, давно это было? — спрашивает, наконец, Чимин. — Как же так, что мы совсем ничего не помним? — Я когда-то фильм такой смотрел… «Вечное сияние чистого разума», — отвечает Намджун. — У меня невеста есть. Мы съехаться планируем. — Интересный фильм? — тихо-тихо интересуется Чимин. — Не смотри. Они даже не прощаются. Просто расходятся: каждый — в свою сторону. Зря они пошли в этот черный дом. Все испортили. *** Его лицо было таким же свежим и сияющим, как оконное стекло, промытое дождем и теперь пропускающее в салон автобуса золотые солнечные лучи. В любое другое время было бы страшно неудобно ехать вот так, прижавшись лбом к автобусному окну, потому что на каждой колдобине тебя, мало того, что встряхивает вместе с автобусом, так еще и больно ударяет о стекло. Но когда у тебя такое классное настроение, такие мелочи не замечаешь. Тем более, что зачет получен и можно спокойно закинуть эту курсовую работу в самый дальний ящик стола. Тем более, что уже показалась долгожданная остановка и сейчас… «Наверное, у него в жизни произошло что-то очень хорошее, раз он так светится — ярче, чем стекла на фасадах под солнечными лучами», — думает Намджун, входя в автобус и находя взглядом сидящего у окна Чимина. В час пик свободных мест, конечно, нет, Чимину тоже не досталось, так что он стоит, вдавленный спиной в металлическую стойку, и улыбается своими невозможными губами цвета раздавленной земляники. Автобусная толкучка аккуратно подталкивает Намджуна к нему поближе, рука ловит поручень за спиной Чимина. Автобус дергается, и Чимина буквально вдавливает в Намджуна, и от этого кружится голова и немного не хватает воздуха. За окном проплывает глыба черного угольного здания. В нем отражается автобус со всеми своими пассажирами. Намджун находит там отражение Чимина и, не отводя взгляда, наклоняется и осторожно приникает к его губам, пробуя их на вкус. Реальный Чимин отвечает, удерживая взгляд на отзеркаленном Намджуне. — Тэхен угостил земляничной жвачкой, — поясняет Чимин, облизывая губы. Намджун подмигивает своем отражению и соглашается: — Вкусно.