Останемся в июле

держит, держит

крепче, проче — всполошён

я злюсь, он хохочет,

хорошо, хорошо… (с)

      — Обожаю июль, — с зевком выдаёт Влад, разнеженный уже не таким агрессивным, но всё-таки ещё припекающим южным вечерним солнцем. — Мы как бы и при деле, трени, все дела, а всё равно это будто какой-то лагерь, как в детстве. Но тренеры уже не пасут, так ещё и на пляже можно чиллить.       Петя с ним солидарен, сборы в Сириусе всегда ему нравились, но последние пару лет, когда рядом Влад, особенно доставляют. Но его так развозит в моменте, что ему даже лениво вслух это проговаривать. Полдня они выкладываются на льду, вкатывают свежепоставленные программы и отрабатывают элементы, разминаются-заминаются, бегают кроссы, набирают физическую форму, потом восстанавливаются. Оставшееся время занимаются всякой фигнёй, иногда сил хватает на то, чтобы куда-нибудь выбраться и что-нибудь интересное посмотреть, иногда, как сейчас — только на то, чтобы дотащить задницу до пляжа и просто купаться, загорать, жрать свежую ягоду из запотевших стаканчиков и обжигать пальцы и язык горячей кукурузой. Наслаждаться летом, короче. Иногда, конечно, они косятся в сторону тех, кто слишком маняще запивает пивом копчёную рыбу, какая бывает, наверное, только здесь, на юге. Влад как-то купил подобную — но наглеть они не собирались, а без пива Пете было не особо интересно. Так он потом и приговорил её в одну харю поздно вечером, потом ходил полночи на водопой, и утром проснулся в самом что ни на есть неприглядном виде.              — Чё ржёшь? — Влад поворачивается к нему, лениво приоткрыв один глаз.       — Да вспомнил, как ты рыбы нажрался и потом был отёкший, как мразь, — отвечает Петя, убирая с лица волосы, которые ему раскидывал лёгкий морской бриз. — А тренеры подумали, что мы бухали.       — Не завидуй, — медленно тянет Влад, отворачиваясь и расплываясь в ехидной улыбке. — Я ни о чём не жалею, мне было вкусно.       — А мне грустно, ВероникАнатольна чуть ли не прилюдно стала меня стыдить, — фыркает он в ответ другу, вспоминая недавнюю почти-состоявшуюся выволочку. — А я вообще почём зря пострадал.       — Ой, ладно, они потом сами поржа-али, — опять зевает Влад, и Пете вообще-то нечем на это возразить, поэтому он просто небрежно швыряет в него футболку.       Ну так, для профилактики. Влад коротко смеётся и укрывается ей — вообще, по-хорошему, уже надо либо чесать обратно, либо идти плавать, но как же всё впадлу.       Петя тоже зевает. Заразно это, блять.

***

      С Владом ему в целом ненапряжно существовать в одном быте, будь то соревнования, сборы или какой-нибудь простой рассос на даче. И хоть Петя из них двоих наиболее душный в плане порядка, но всё равно, неизбежно попадает под владовскую расслабленную ауру и успокаивается тоже. Становится плевать там уже, заправлены или нет кровати, и насколько сильно все поверхности завешаны шмотками и полотенцами. Может, конечно, психануть, когда начнёт запинаться уже, тот сразу уберёт, но, в принципе, эту грань почти всегда Влад выдерживает. Он Петю вообще как-то тонко чувствует, и всегда знает, когда стоит его оставить в покое. Но есть одно «но», существенное такое, и на этих сборах словно разросшееся до слоновьих уже размеров.       У Влада смущение вообще будто наглухо отбито, и то ли это так половина жизни, проведённая в спортивных раздевалках сказывается, (хотя у Пети что, по-другому было, что ли) то ли он сам по себе такой ничуть не парящийся по любой малозначительной фигне, но он совершенно никогда не стесняется своей наготы. Вот и сейчас стоит у зеркала, рассматривает придирчиво лицо, проколы в ушах, говорит Пете про то, что хочет новый пирсинг или с волосами что-то опять сделать, или может обратно в бровь вставить хотя бы маленькую серёжку…       Петя и так не шарит совсем в его пирсингах, бусиках и трусиках, а теперь и подавно может думать лишь о том, что полотенце вокруг его бёдер слишком уж низко обёрнуто и держится вообще хуй знает на чём, на одной владовской упрямости, что ли? Или возможно, даже, на этом самом хуе… тут же трёт себе лицо, словно пытаясь физически вытащить все ненужные ассоциации. Господи, о чём он вообще думает?       — Чё заткнулся? — Влад, очевидно, всё-таки ждёт от него хоть какой-то ответ. — Ты там спишь, что ли?       Уснёшь тут, ага, десять раз. Особенно, когда он поворачивается к нему лицом, и Петя видит, как много капель после душа у него на раскачанном торсе, и даже полоска волос на животе сбилась от воды. Как выпирают бедренные косточки и призывно виднеется весь нижний пресс.       — Владик, я не знаю ничего про пирсинг, вот чё ты меня с этим колупаешь, — он тщетно пытается нащупать в голове нить разговора, вспомнить, что он там лечил — про проколы сосков что-то вроде, типо лучше один или оба сразу, что-то такое. И думает, что зря он вспомнил, потому что тут же живо представляет эту картину. Даром что стараться почти не надо — вот перед ним почти-голый Влад, вот его крепкий грудак и соски — на, визуализируй на здоровье, пожалуйста, блестяшка только в одном или же сразу в двух? Симметрия всё же ему кажется более соблазнительной. Мысленно даёт себе пощёчину, призывая выдать всё-таки хоть что-то адекватное. — Цепляться костюмом будешь, да и не только. Оно вот надо? Ты ещё себе хуй проколи, вот серьёзно.       Влад захлёбывается смешком и морщится — ему вообще много не надо, он всегда ржёт над его любыми, даже самыми проходными и тупорезными шутками, и это в нём Пете тоже нравится.       — Прокалывают вроде там, где уздечка, но прикинь, как это заживает всё, бр-р просто, — он строит комичную мину и красноречиво сжимает руки у себя между ног, у Пети и самого что-то чуть болезненно сжимается в коротком испуге ну, типо, там. — Не, не готов, Петруччо. Даже ради тебя не готов, ты прости.       Заливается опять как дебил, и Петя закатывает глаза и подавляет желание кинуть в него чем-нибудь уже повнушительнее и в себя заодно за то, что не сдержался, и Влад теперь будет радостно разгонять всё это. А у него и так уже чем дальше, тем сильно больше мыслей обо всем, что касается Влада и его тела, и это всё отдаёт уже чем-то невменяемым. Все, приехали, дальше только психушка — кажется, он хочет своего друга. Вызывайте санитаров, скручивайте его и обратно не возвращайте.       Петя встаёт, чуть пошатнувшись, идёт тоже в сторону ванной, в конце концов, отросшие волосы предполагают то, что на свою рожу теперь надо почаще смотреть в зеркало, приводя их в порядок, а они тут на вечерний променад собрались. Идёт всё ещё как в мареве, и поэтому успевает только коротко охуеть и смазанно высказать это вслух, потому что поскальзывается на мокром полу.       Влад ловит.       Влад всегда вообще его ловит, и сейчас тоже, к счастью. И Петя даже мог бы и умилиться, если бы это не стараниями его верного товарища был залит пол после водных процедур.       — Сколько раз просил, блять, вытирать свои ласты? — шипит он ему почти что в лицо, натыкаясь на чуть виноватый взгляд больших тёмно-карих. Сам не понимает, что злит больше — что так нелепо поскользнулся, или то, что ощущает вдруг под рукой чужое крепкое обнажённое бедро и чужое горячее дыхание чуть ли ни на губах у себя. Полотенце упало, чтоб его. Выдыхает рвано, отпускает осторожно, стараясь не дёргаться, будто его ошпарили, хотя чем-то отдалённо так и есть. И не смотреть, не пялиться, господи. — Что за привычка дебильная…       Отворачивается, даёт себе сделать короткую передышку и даже украдкой сжимает переносицу, пытаясь хоть чуть-чуть взбодриться от всей этой пьянящей близости.       — Прости, мужик, — Влад упирается согнутой рукой ему в плечи, а после утыкается носом между лопаток прямо — горячее дыхание даже сквозь футболку посылает какой-то табун острых мурашек по спине. — Могли и серьёзно ёбнуться, тут кафель всё-таки.       Влад всегда тактильный до ужаса, в отличии от него самого, но, самое ироничное, ему с самого начала их общения можно было Петю трогать. Владу как будто бы вообще всё можно по умолчанию — обнимать, засыпать на плече в самолёте и слюнявить кофту, упираться головой в бок, пока Петя ботанит, а он скроллит все свои ленты, чуть ли не на коленках Петиных, блять, лежать, трогать волосы, в гостиницах залетать к нему на кровать сходу, вываливая весь поток новостей, кто-там и что-там в сборной, таскать еду из его тарелки, кормить его самого прямо с рук какой-нибудь фигнёй, да вообще, всё…       Поэтому он и не злится даже, так, жмёт плечами на всякий случай. Вспышка раздражения проходит быстро, остаются только смятение и разогнавшийся пульс.       — Да забей. Просто не выливай так воду на пол самозабвенно.       Он умывает лицо холодной водой и собирает волосы на затылке. Влад смешливо смотрит на него из-за его плеча из зеркала, и Петя не выдерживает, улыбается его привычно-тёплому и чуть восторженному даже взгляду.       — Обещаю.

***

      Он даже не понимает толком, как всё происходит — злой псих от скопившегося напряжения или очевидный перебор с тактильными контактами, но всё, нахер, вообще выходит из-под контроля. Начиналось-то все тихо-мирно, они смотрели сериал, сдвинув кровати, чтобы с удобством разместить свои габариты. Две серии пролетают быстро, привычные перекидывания подколами сменяются уже какими-то ощутимыми тычками под рёбра.       Петя и сам не может себе объяснить, зачем полез первым, знал ведь точно, что Влад ненавидит щекотку и натуральным образом почти что звереет от неё. Но полез всё-таки быстрыми пальцами ему по рёбрам и по животу — мгновение, и Влад, взбрыкнув и перестав задушенно ржать, уже подминает его под себя, обхватывает сильными ногами. Петя, впрочем, не спешит сдаваться — у него ноги тоже сильные, а сам он даже более вертлявый, и у них какой-то, блять, бой без правил уже завязывается на перекрученной постели. Раскалённый от обжигающей близости чужого тела воздух, клубок из рук, ног, каменных мышц и тянущей боли пополам с острым, невменяемым каким-то возбуждением. Петя ненавидит сраное ММА и всё что на него похоже, искренне считает это конченной порнографией, и сейчас словно вживую в этом убеждается. Потому что у него уже стоит, и его незадачливый спарринг-партнёр, конечно, же, не может этого не чувствовать. Влад же явно умеет бороться лучше него, и лучше бы он взял уже его на удушающий или зарядил уже с кулака, чем вот так… но он вдруг лезет под футболку, дотрагивается до так отчаянно нуждающейся в прикосновениях кожи. Тянет потом его за подбородок на себя, Петя успевает только судорожно глотнуть ртом воздух, и, кажется, это ошибка на грани катастрофы — потому что Влад впивается ему в рот сразу каким-то голодным поцелуем, проникает языком совсем бесцеремонно, почти до хруста раскрывая челюсть.       Пиздец, пиздец, пиздец просто.       И ему бы уже собраться с силами и скинуть с себя чуть размякшего ебучего Влада, но он только накрывает рукой его затылок, словно притягивая его к себе ближе, отвечает ему, кусая за нижнюю губу, тянет чуть, словно в отместку.       Влад приходит от этого в восторг почти-что, отрывается, чтобы глотнуть воздуха и… заржать, сука, ему всё смешно?       — И что у нас с лицом? — безошибочно считывает его состояние, скользит хмельным взглядом обжигающе-тёмных глаз, приоткрывает закусанные распухшие губы. Это он ему все губы так зажевал, господи, какой пиздец. — Да не парься ты так, мужик. Мы друзья же.       Мужик. Пете хочется всхлипнуть и взвыть, потому что очень, блять, по-мужски Влад скользит ладонью ему в шорты — хватило же сил протиснуться этому говнюку между их слипшихся в надрыве телами, — обхватывает возбуждённый орган. Петя даже пытается скинуть руку. Понимает, что он всё-таки еблан, потому что лишь провоцирует трение, которое только всё дальше отправляет оставшиеся крупицы здравого смысла в тартарары.       — Друзья друзей не засасывают, — с обвиняющими нотками в охрипшем голосе выдаёт он наконец Владу, как будто бы это не он отвечал ему, как поехавший, отчаянно впиваясь в его губы и язык.       Влад едва ли его слушает — так увлечён тем, что они стискивают друг друга почти что в остервенении каком-то. Пете и ёбнуть его хочется, приложить так хорошенько да хотя бы о пол, покрытый ковролином, чтобы тот уже попустился, и засосать ещё раз, чтобы он не смел останавливаться, и поэтому он только жадно глотает ртом густой воздух в полной растерянности, подаётся вперёд к нему бёдрами, пока тот продолжает тискать его член сквозь бельё. Правильно так, качественно даже в весьма скомканных условиях, которые сам же Петя ему и задал своим недосопротивлением. Удивительно точно выбирает нужный нажим и ритм, словно знает досконально всё про него даже здесь, гадёныш.       — Я слышал, друзья друзьям ещё и не дрочат, вроде, — растягивает губы в какой-то блядско-порочной улыбке Влад, и Петя сквозь поплывшее от возбуждения сознание просто залипает на его лукавый прищур и островатые зубы. — Но не похуй ли? Ты же хочешь. А я тебя пиздец как…       Это откровение, прозвучавшее наконец вслух, словно добивает. До неприличия несдержанный стон, сорвавшийся с собственных губ — как немое признание капитуляции и спусковой крючок для Влада, не иначе. Петя расслабляется в его руках, проёбывает ему оглушительно, прямо как на национальных. Оба раза. Влад ведёт себя удивительно так же, как в спорте — вроде деликатный и даже скромный, но, почувствовав слабость, сжимает челюсти и не отпускает, пока не победит. Фигурально. Но к счастью, его руки это не зубы его любимого питбультерьера. Его руки хоть обветренные и грубоватые, а всё же чуткие, и ощущать их на обнажённом (ого, блять, уже) члене неожиданно почти что оглушающе приятно. Как и то, что он прикусывает ему шею, но, к счастью, тоже не в смертельном захвате, а лишь горячо и влажно очерчивает языком мышцу, сминает губами кожу в чувствительном месте чуть повыше ключиц. Петю окончательно размазывает от сочетания этих горячих ласк, и он падает-падает-падает…       Падает, потому что и сам начинает шарить руками по его телу, одной зарываясь в мягкие волосы, другой скользит по совершенно охуительным наощупь кубикам пресса, ниже, под резинку шорт, чувствуя пальцами подрагивающий живот, жестковатую поросль и, наконец, чужой крепкий член.       И понимает, что ему всё-таки пиздец, потому что Влад тоже стонет, а ему очень хочется, чтобы он не переставал так реагировать на его прикосновения. Плюёт на всё, уже сам его целует — без укусов даже и этого нарочито злого лизания. У Влада какие-то совершенно незаконно мягкие и сладкие для парня губы. Становится даже больше не страшно падать, потому что он знает точно, что Влад поймает.       Влад ведь всегда его ловит.

***

      Но беззаботные летние сборы, к несчастью, имеют свойство довольно быстро пролетать, и в последний вечер они торчат на море до талого, старясь не думать о несобранных чемоданах и о том, что сезон подбирается уже слишком быстро. Влад привычно просит швырнуть его с плеч в воду, сам же Петю кидает, даже не спрашивая, за что потом получает. Пете кажется, что соль, солнце, его прикосновения и смех уже впитались ему в кожу. Он даже и хотел бы, чтобы так оно и было, потому что… потому что впереди хоть и любимый, но все же холодный Питер и куча обязательств, которые разбросают их опять сильно по-разным.       — Давай останемся в июле, — тихо выдыхает Петя ему куда-то в ключицы, которые на вкус солёные после моря, точно как губы от слёз, и это почему-то добивает. Не выдержав, с досады прикусывает губу от того, как по-бабски это звучит всё, но всё-таки договаривает до конца. — Не хочется, чтобы всё похерилось скоро.       Влад не осуждает и не смеётся, в прочем, улыбается всё же уголками губ тепло смотрит из-под полуопущенных ресниц.       — Мы не сможем остаться, но оставить немного июля себе вполне можем, — отвечает он, и у Пети внутри что-то воодушевлённо вдруг тихонечко так взлетает. — Если захотим. На остальное — похуй.       Петя с ним соглашается. На остальное вообще так-то похуй, правда.