Не говорить о ней

      Венере было немного за тридцать лет, этажей, пунктов по шкале вязкой апатии. У неё всегда осыпалась комками тушь, отслаивалась, будто грим с умершей. Волосы были выкрашены в цвет древней побелки, неровно-тёмные у корней. Руки мелко дрожали по утрам, но это было уместно. Венера задавала вопрос, как с затаённой таинственностью: «Пакет будет нужен?» Люди, случалось, воровато оглянувшись по сторонам, просили сразу по два: себе и супругам. Спички, свежие фрукты и сливочное масло они складывали в глубокие карманы пальто. Люди, мечтающие задохнуться, отчего-то всегда носят длинные пальто, словно пытаются что-то за ними скрыть. Впрочем, пакетов Венере было не жалко. Один даже причитался ей за работу в магазине, но она не брала.       Про таких, как она, не рассуждают, что они подавали надежды — не оправдали, что в конце концов их души превращаются в серый асфальт, такой же, как и их лица. Про таких, как она, и вовсе не говорят и даже не вспоминают. Из приятелей здесь у Венеры был только сухонький сторож, седой и скрипучий от одиночества. Они, бывало, расстилали газету, резали палку списанной копчёной колбасы с только что истёкшим сроком годности и разливали по кружкам бархатный липовый чай. Венере от этого немножко казалось, что она снова маленькая и едет в поезде. Железную дорогу она видела лишь на картинках. Только какая теперь разница? Разницы не было ни колбасе и ни старику. И Венера закусывала чёрным хлебом.       Над головой по дороге к дому не было звёзд, даже как будто не было неба — лишь жёлтые фонари и уходящие во мрак высотки. Венера смотрела в окна, пылающие, как маяки, и думала, что там такое, что там за люди. Ведь в прямоугольниках видится жизнь другая, более тёплая и полумифическая. Ведь там горит свет. Там нет её.       Про день рождения они никогда никому не сообщала, будто никогда и не появлялась, только бы не грустить. Она брала торт, зажигала свечу, ждала, пока та истлеет, закапает воском. Потом устраняла лишнее и ела его большой ложкой, прямо посередине, чтоб точно было доказано, что не с кем делиться. А затем долго, уродливо плакала, запивая мокрую соль остывшим какао, красная от отвращения. Таких, как она, не поздравляют даже операторы сотовой связи.       В доставшейся в наследство двушке было не то чтобы холодно, но как-то недружелюбно. Венера всегда хотела домой, нервно обнимая себя руками в горячем душе. Постель её не грела даже кошка. Возможно, это как-то было связано с тем, что она не решилась её приютить, надеясь обзавестись кем-то получше. Обои пахли пылью, а может, это просто с неё сыпалось. Как бы то ни было, лучшего места Венере не предлагали — хотя бы какого-то тоже. Ей иногда хотелось, чтобы дворники смели её вместе со снегом, но те отвечали, что не сезон: она больше похожа на перегной. Венера не обижалась, только плотнее куталась в шарф и устремлялась прочь.       На таких, как она, жалко тратить бумагу в моргах. Таких, как она, хоронить противно, а ведь не выкинешь, не сотрёшь, как карандаш. Она сделала правильный выбор, альтернативный, не понятый массой безликого, грозного большинства. Венере было легко и трепещуще, когда она поднялась, превратилась в нежного лунного мотылька. Она неслась над машинами и киосками сквозь гул и клубящийся чад выхлопных газов. Она взмывала в колком сиянии крошки февральского льда, всё дальше и дальше от напоминаний о прошлой жизни. Прохожим было, конечно, совсем не важно. Но, может быть, кто-то однажды подставил ладонь.