Фольга

Я смотрел долгим взглядом на Бурж-Халифа и хотел с неё скинуться. Когда это всё началось со мной? Помню ли я? Да могу ли я это забыть? Ты пришёл тогда в класс с опозданием. Дверь отворилась, училка — Марьям по математике, — представила тебя классу: «А это Олег. Он прилетел из России. Будет учиться с нами». Никогда не забуду, как золотой луч из окна выхватил твои волосы и глаза, подсветил их, пока ты медленно, словно во сне, приближался к моему столу. В тот, да, в тот момент и случилось всё. Теперь я вижу это ясно. Я уставился и моргал, как дурак. Не мог отвести от тебя глаза. Ты напомнил мне сразу всех героев из аниме почему-то, знаешь? Я сгреб свои тетрадки со стола и кивнул на место рядом. А ты просто сел. Вот так просто и начались мои четыре года боли. Мы сдружились, конечно. Наши мамы с друг другом познакомились, и у них много общего оказалось. Вместе они выезжали куда-нибудь, брали нас с тобой. Я узнал о том, что отчим у тебя звёздный, и узнал, что тебя тоже туда тянет. А меня тянуло туда, где ты. Не сразу… нет. Сначала я думал — ну, мне показалось. Этот луч… и глаза. Просто так солнце упало. Но потом я понял, что упало оно куда-то вглубь меня и там и застряло. Знаешь, как застревает иногда шум прибоя в морской раковине? Попал и застрял. Навечно, походу. Только разбить можно и выпустить, а то ему там тесно. Бурж-Халифа манит. Уже вижу заголовки: «Подросток разбился насмерть с самой высокой башни мира»… хоть так для тебя прославлюсь, не правда ль? Но что я так сразу тебя пугаю? Не хочу так. Правда. Ты же вообще ничего не знаешь… Или знаешь? Сдаётся мне, такое тяжело скрыть… Но я пытался. Честно. Изо всех сил. Как так сразу получилось, что мы стали дружить? Оказалось столько общего… Хоть ты и питерский, но в Москве часто бывал. И даже в том районе, где я жил… Скучали мы немножко оба по нашей прежней жизни. У меня там остался отец, у тебя — бабушка и тётя… и, конечно, столько двоюродных братьев. Я не знаю, как это получилось, но сразу я закрутился, завертелся в твою жизнь… Помню, поначалу решил, что мне просто безумно нравится проводить с тобой время. Помнишь, как мы слонялись по торговому центру, заходили в каждый магаз и мерили эти безумно дорогие шмотки? Или помнишь, как вечером на набережной сидели и смотрели долго на огни на горизонте? Вода — тёмная, почти зловещая… Тогда ты рассказал мне про своего отца, а я тебе — про своего. И я ещё умел сказать себе, что ты просто друг мне, такой близкий и родной. Просто повезло, что тебя встретил. Как загадал тебя. Почему-то больше всего помню наши утра на выходных. Я заходил за тобой, и ты ещё ленился, просил маму приготовить тебе сырники, валялся часто в кровати. Я заваливался рядом, и тогда я в первый раз почувствовал, что мне почему-то нестерпимо хочется прикоснуться к твоей руке. Легонько коснулся, а ты её тогда одёрнул. Мне стало больно, но виду я не подал. Просто внутри зажал это чувство и проглотил, как белый теннисный шарик. Отчитал сам себя. Твоя мама позвала нас есть, и ты встал с кровати, спиной, в одних трусах. И тогда-то я и понял про себя всё — когда не стал отводить глаза, а смотрел внимательно на твою спину: её разрезал на бруски яркий солнечный свет, выбивающийся из-за жалюзи. Я впервые ощутил это странное, болезненное: что хочу притянуть тебя к себе, и одновременно с этим — ужас, что ни за что невозможно это сделать. Хорошо, боже, как хорошо, что ты не видел моё лицо. Я быстро уткнулся в подушку и перевернулся на живот. Слава богу, что ты так медленно одеваешься и прихорашиваешься… Пока выберешь себе шмотки — куча времени пройдёт, и мой пульс восстановится. В тот день я был тише обычного, и ты постоянно спрашивал: «Что с тобой, Санька? Что с тобой?» Я отвечал устало: «Да мама там… опять мозги делает». И тебя это устраивало. Мы ехали, как ни в чём не бывало, на море с твоей семьёй и плавали, помнишь? Но только тогда я стал глядеть на тебя совсем по-другому, и мне даже стыдно. Стыдно, правда, но не мог, не знал, что со мной. «Ну я точно нормальный», — говорил я себе. У меня была Маша, я с ней давно созванивался, мы ещё с детства были знакомы, хоть она и в Москве осталась. Но я помню же, как мне она нравилась… Но только это не то всё было… Мне и сейчас кажется, что Маша — это была только предчувствие, предтеча тебя. Что не у тебя, как у неё, лицо, а это у неё, как у тебя, губы, взгляд. Её лицо меня будто подстерегало, что встречу тебя. Тебя… Тебя… Да лучше б не встречал… Но тогда мне казалось, что ты — это самое лучшее, самое счастливое, что со мной произошло… И вот мы плавали, а я всё смотрел на тебя и молчал. Ты был тогда так удивлён, брызгал мне в лицо солёной водой. Допрашивался. Почему я тогда не сказал всё тебе? Не было бы так сейчас… Но я был трус. И не сказал. Да и как такое скажешь… Как? Сейчас, по прошествии лет, кажется — ну конечно, одно моё слово, и сам бы себя спас. Да, было бы больно какое-то время, но потом я был бы свободен от тебя! Но тогда — неееет, я лучше умру, чем признаюсь и получу презрение в твоих глазах, смешенное с брезгливостью. «Ты чё, пидор, что ли?» Или ещё хуже: «Слушай, Саньк, ну мне жаль, но я не по этим делам, окей?» Я запрятал это в себе, глубоко засунул. Сказал: «Нет во мне этого и не было никогда». А то, если есть — ну так подрочить надо, да и успокоиться. И знаешь что? Я не думаю, что кто-то на земле смотрел больше фильмов, чем я, с высокими блондинами. Я буквально не мог ни начать, ни кончить, пока не найду максимально похожего на тебя. Мне очень стыдно, да. Но вообще — нет. Спасался как мог. Шли месяцы… О боже, почему мы видим счастье, настоящее счастье, только по прошествии времени? Я сейчас смотрю на прошлое и понимаю, что именно тогда и было счастье — просыпаться, бежать к тебе. И вот мы вместе садимся в нагретую машину к твоим родителям и отправляемся в школу, где сидим вместе в залитом солнцем классе: твоя рука то и дело касается моей. Болтаем взахлёб обо всём и смеёмся, учительница на нас шипит и одёргивает, а мы ржём над предложением в учебнике. Или на перемене: ты что-нибудь рассказываешь про отчима и его звёздных друзей, а я — весёлые истории про пациентов своей мамы. И потом мы едим в столовой, и ты отдаёшь мне свой суп, а я тебе — десерт (вру тебе, что не люблю его, вру). И дальше, после уроков, мы бежим вприпрыжку шататься по городу — тогда ещё без этой всей шумихи с твоими поклонниками и камерами исподтишка. Можно сказать — ты был мой только друг, мой. Да-а-а, у тебя были ещё всякие друзья, и у меня как бы тоже, но это всё вторичное, неважное, а важное — вот ты и я. Мог позвонить тебе среди ночи, рассказать — как тогда, когда поссорился с отцом. Сейчас понимаю: да, это и было самое важное, даже не спина твоя и моё желание, которое всё так же ждало где-то, свернувшись змеиным кольцом на дне. Нет — важное было то, что я твёрдо знал, что я для тебя номер один. А остальное — ну, ерунда. Я сумею с собой справиться. Я долго думал, надеялся: а вдруг… ну не знаю… я тебе тоже нравлюсь? Ну мы же близкие… А что в этом такого? Или же всё-таки тебе нравятся девчонки, и только они? И потом мы пошли с тобой на ту тупую дискотеку школьную. В актовом зале отодвинули все стулья по краям, расставили столы со сладким и включили Джастина Бибера. В туалете тайно наливали вино старшаки. Мы выпили немного и вернулись. Ты сразу бросился танцевать, как и всегда. Я ни сейчас, ни тогда не мог себя заставить выйти на танцпол, но всё-таки вышел. И там была Элина. Вы стали танцевать, и дальше я только увидел краем глаза, как вы целуетесь за углом. Было ли мне больно? Да я и не помню. Скорее стыло. Ведь я так и знал. Рано или поздно. Я в тот вечер тоже нашёл девчонку, но просто обнимались с ней. После дискотеки ты и я шли по ночному городу и рассказывали друг другу… Это твоя идея была — идти пешком. Ты запрыгнул на каменный бордюр и ходил таким орлом. Завопил среди ночи: «Санька — мой самый лучший друг!» А я шёл рядом, смеялся и радовался. Вдруг ты крутанулся резко вокруг фонаря и потерял равновесие, и я тебя подхватил. Вот он — единственный момент, когда я тебя держал в руках. Я поймал тебя, и ты обхватил меня горячими руками за спину и предплечья. Я до сих пор помню желанную тесноту этого касания. Твоё лицо — оно так близко от моего. Твоя самая красивая на свете улыбка и блестящие счастливые глаза. Сколько мне требовалось силы, чтобы не наклониться к тебе, когда всё внутри так хотело этого? Чтобы оторваться от тебя — тут двух рук мало. Нужно два крыла. И мне что-то помогло сверху. Оттянуло меня за шиворот. А через секунду и ты рассмеялся и выпрямился. Пошёл, как ни в чём не бывало. У меня же ноги не слушались. Ватные. На следующий день ты сам ко мне пришёл. А я почему-то с утра тебя ждал, чувствовал что-то. Отчего-то парадоксально знал, что ты тот миг ночью под жёлтым светом фонаря помнишь так же ярко, как и я. И я чувствовал — поэтому ты и пришёл. Ты вплыл в мою комнату и сел на угол кровати. Я почти дотронулся до тебя, так хотел просто потянуть тебя за футболку на себя, но знал, что так нельзя. Ты сказал одну фразу только: — Меня позвали на пробы в Москву. Что? В какой фильм? Я и забыл, что твоя мама тебя куда-то посылала не в первый раз, и не придал этому значения. Похвалил, сказал, что такому еблану, как ты, все дороги открыты. Ты поржал, но сам был где-то уже не здесь. За завтраком ты был само счастье. Я догадался, что, видимо, и вчера ты уже что-то знал, и вовсе не Элина тебя счастливым сделала, и не моё присутствие рядом. Тонкой струйкой чего-то едкого, как газ из-под двери, в меня вливалось чувство, что тебя у меня отбирают. Но ты твёрдо сказал, что будешь слать мне фотки и писать как можно чаще. А дальше ты уехал. А я ждал. Вот, пожалуй, и всё. Дальше нет сил вспоминать. Слишком это… по-живому. Но для честности, пожалуй, стоит. Хотя что там вспоминать? Бесконечную круговерть одинаковых дней? Школа — дом, школа — дом?.. Ты не писал. Не звонил. Я иногда спрашивал, как ты, и получал сухое: «Ок». «Всё супер». «До фига дел». «Пока». А потом появилось новое сообщение: «Да тут с Матвеем щас. Зависаем». Я долго смотрел в чёрные буквы на светящемся фоне. Потом выключил экран. Попытался заснуть. Ворочался. Не знаю, как я прожил эти месяцы. Почти полгода. Ты приезжал периодически досдать предметы в школе, мы виделись, но всё было не то… Ты постоянно ускользал куда-то с телефоном, что-то фоткал, кому-то отправлял. Улыбался экрану. Меня всего в этот момент выворачивало. Я дёргал тебя за рукав и говорил: «Нам в ту сторону, кабинет там. Ты выучил?» Ты кивал, а глаза красные, будто всю ночь не спал. Сначала ты не хотел говорить, а потом из тебя полилось, и я уже не мог слушать. Матвей, Матвей, Матвей, Матвей. Это было, честно, невыносимо. Ты рассказывал про съёмочный процесс, про режиссёра, но когда ты рассказывал про своего нового друга, то твоё лицо приобретало такое мягкое мечтательное выражение, что это разрезало меня ножом. И разрезало сильнее всего то, что я узнавал в тебе… себя. Но тут же говорил себе: «Не-е-ет, это я всё придумываю. Голову напекло. К тому же там жена, с которой ты знаком, и ребёнок». Я выдохнул с облегчением, когда про них узнал. Но потом снова заметил это нервное в тебе: «Я сейчас отойду», «мне надо поговорить», «Матвею позвоню», «о, надо ему рассказать»… Я видел, что вы просто друзья, что ты очень рад своему новому другу, но я не мог сдержать это в себе — разъедающее, подтачивающее меня изнутри — что тебе наплевать на меня. Твой новый друг — талантливый, красивый, успешный. А я? Что я? Я — никто. Я приходил домой после школы и уже не заходил к тебе. Зачем? Смотреть, как ты сидишь, подобрав ноги на диване и молча тычешься в телефон, пока я расхаживаю по твоей квартире и пялюсь бесцельно в окно? Нет… У тебя больше не было нужды во мне, и я это остро чувствовал. И тогда я заболел. Поднялась температура, я лежал в горячке. Ты же просто чирканул что-то типа: «выздоравливай, бро! Я на следующей неделе в Москве». И потом опять пропал. Я звонил тебе в Москву с температурой 38 и 9. Помню этот звонок как что-то, что возможно было частью бреда: ты взял трубку, а на заднем фоне чей-то голос смеющийся: «Чё, опять твой фанатик тебе трезвонит?.. Иди уже сюда, Олег… Долго ты ещё?..» Я, как ошпаренный, положил трубку. Фанатик? Да. Наверное, он и прав. «Иди сюда, Олег»? Куда?.. Комната шла розовыми пятнами, пока внутри душа сворачивалась, как сворачивается бумага, если её поджечь: и вот вместо белого листа — серый уродливый карлик. И вот пришла к тебе слава. На меня у тебя времени стало ещё меньше. Чуть меньше нуля. Я помню это время, когда мой телефон всегда был на громком режиме — и днём, и ночью: вдруг ты напишешь. Однажды ты и написал. Скинул какой-то мем. Я ответил. А ты отправил смеющийся смайл и сказал, что рад, что мне понравилось, но это случайно, отсылал другому. Я даже не стал переспрашивать, кому. Через некоторое время ты вернулся. Но что-то поменялось в тебе. Ты перестал всё время говорить о Матвее, и я этому обрадовался. Но при первой же моей попытке как-то пошутить про него ты меня жёстко осадил, так, что у меня похолодело в затылке. И потом я понял, что вы всё ещё общаетесь. Но… я не мог понять почему. Откуда такая сдержанность в тебе? Ты по-прежнему не поддерживал разговоры о нём, но только в глазах и словах твоих добавилось какой-то тяжести. Поссорились? Вроде бы нет. Какой же был я наивный дурак тогда… Знаешь, я ж так обрадовался, когда заметил, что он отошёл из твоей речи. Думал — всё, отныне всё как раньше… И мы с тобой и правда стали чаще видеться. И как-то раз я приехал в Москву. Писал тебе, звонил, и ты наконец ответил. Позвал, будто нехотя, завалиться к тебе в пустую хату. Я пришёл и познакомился наконец с твоим другом, про которого уже столько слышал и видел, что думал, что совсем не удивлюсь ему, но удивился другому — что-то в вашем общении было сдержанное. Вы мало разговаривали, и именно это показалось мне странным… как будто вы наговорились вдоволь… или как будто слова вам были не очень и нужны. Он куда-то заторопился, и ты пошёл его провожать к входной двери. Там вы вместе о чём-то тихо говорили. Я напряг все силы, чтобы расслышать о чём, но доносились только приглушённые голоса, почти шёпот. А затем — странная секундная пустота в звуке, затягивающая меня своим электричеством туда, внутрь, в бездну, за которой скрывалось моё отчаяние и мои самые жгучие и самые нелепые мысли. Это короткое, сухое молчание завершилось хлопком двери, и ты вошёл в кухню как ни в чём не бывало. Натянул улыбку и стал делать кофе. Плечи твои были напряжены, и я чувствовал, что не стоит тебя ни о чём расспрашивать. Почему? Сам не знаю. Я ушёл почти сразу, как допил кружку. С этого момента и началось то, что я называю одержимостью. От ревности сходят с ума — я же сходил с ума от неизвестности. Стоит ли ревновать? Да и к чему? Ты мне же друг, просто друг, а это твой приятель. Всё просто, говорил я себе, пока проверял, онлайн ли ты. Как одержимый, я вскидывал глаза первее тебя, когда экран на телефоне тревожно загорался новым сообщением. Ты брал телефон с плохо скрываемой улыбкой, твоё лицо озарял голубой свет экрана, и ты слегка облизывал нижнюю пересохшую губу — так я всегда понимал безошибочно, от кого это. Но со временем я пришёл в себя и смог сказать себе даже: это всё мираж. Я просто надумываю. Ты порой рассказывал мне, сдержанно, про его жену, и эти разговоры возвращали меня в реальность: ну да, семья, жена, ребёнок. Отчего я такой нервный? Разве можно так себя изводить? Ему, Матвею твоему, я сразу не понравился. Это ещё тогда я заметил, когда в первый раз пришёл. Он, не отрываясь от телефона, что-то тебе говорил, на меня лишь взглянул пару раз, перед тем как уйти. И больше ты меня не звал встретиться втроём. Через несколько месяцев ты уехал на какой-то очередной проект на несколько недель. А потом я узнал от своей мамы, что, оказывается, ты прилетаешь! Как же я был рад! Я хотел броситься тебя встречать в аэропорт! Даже не спросил себя на радостях: а почему, собственно, ты мне сам не написал? За тебя уже придумал отговорку — на проекте, подумал я, у вас, конечно же, отобрали телефоны! Вот ты и не смог мне сообщить. Но ты же скучаешь по мне, по своему самому лучшему другу Саньке! Я побежал в то утро к тебе домой. Ты открыл дверь. Но твой взгляд… Я, наверное, не забуду его никогда уже. Ты проскользил по мне глазами и чуть скривился, совсем чуть-чуть — кусочком губы, на мгновение. Я растрескался, разбился, рассыпался прямо там же, в этом залитом мёртвым белым светом коридоре у твоей двери, когда ты сказал: — Слушай, Сань… Не могу я сейчас, хорошо? Давай через пару дней? У меня просто гости… Я опустил глаза за твоё плечо, но ты прикрыл дверь так, чтобы я не смог заглянуть внутрь квартиры. И тут я услышал знакомый голос: «Олег, а молоко у тебя где для кофе?» Я выдавил из себя улыбку, кивнул, и даже — даже! Вот это я не прощу себе никогда, слышишь? Никогда! — даже выставил, как пингвин из «Мадагаскара», ладонь помахать: «Улыбаемся и машем». Вышел, тяжело дыша, на улицу. Помню, было прохладно, утро… Свитера на мне не было, и я шёл по пустым утренним улицам. Газоны мокрые от автополивки. Где-то задело струями и меня. О чём я тогда думал? Да ни о чём. В голове — звенящая пустота, а в горле всё сковано. Я пришёл домой, мама приветливо что-то спросила, я стал ей помогать готовить завтрак, расставлять тарелки… Я что-то отвечал, говорил. Убей — не помню. Через пару дней я отошёл. Ну правда, зачем я тебе, когда там гости? И бывает же такое, что один друг не очень смешивается с другим, это же нормально. Вон у меня брат двоюродный есть, я люблю с ним зависать один, без тебя, вы бы друг друга вообще не поняли. Короче, как всегда — накрутил, навертел что-то, сам загнался… Я смотрел в соцсетях, где вы гуляете, видел, что вы брали лодку, ездили туда, где мы были пару лет назад. Ну, вполне себе стандартная программа для туристов, которую ты с ним отрабатываешь. Когда он уехал, ты на следующий день позвал меня в гости как ни в чём не бывало и был так весел и расслаблен… Рассказывал мне часами про придурков с твоего последнего проекта, и сколько там всего было, и как ты лавировал между ними… Я знал, что через пару дней ты улетаешь в Москву снова, по делам. Ты был снова в предвкушении дороги. Я совсем расслабился… Чего это я? Я прошёл в твою комнату, рухнул на твою узкую односпальную кровать, пока ты сидел за компом, что-то правил, отправлял, перечитывал. Моя рука бесцельно перебирала простынку и покрывало, я смотрел в твою спину и слышал, как ты слегка простужен, чуть кашлял. И тут вдруг мои пальцы нащупали что-то гладкое, острое. Я приблизил к себе. Это был маленький, не больше ногтя, сине-зелёный с одной стороны и серебряный с другой кусочек упаковки презерватива. Отрывали зубами. Я смотрел на него, не мигая. Казалось, время остановилось. Казалось, планета, вращающаяся прежде вокруг солнца, остановилась тоже. Лишь тихий гул кондиционера и поскрипывание кресла, на котором ты сидел спиной. Я моргнул. Ещё раз. Зажал кусочек в ладони. Не хотел видеть твоего лица. Встал. Сказал тебе на ходу скороговоркой, что мама срочно попросила подойти, я сейчас. Ты кивнул, на миг посмотрел на меня как-то странно и улыбнулся вопросительно. Я же уже пятился к двери. Я потом к тебе зайду? Ага? Завтра, значит, улетаешь? Ну здорово! Классно съездить! Ага, ну давай, до скорого!.. Я не помню, как дошёл до дома, вошёл в квартиру, прошёл в свою комнату и запер её. Лёг на кровать. Слёзы сами текли, без моего на то усилия. Я лежал, смотрел в потолок, и только слышал, как они делают мягкое глухое «пух… пух…» об подушку. Они текли, и я не мог их остановить. Планета продолжила своё движение, но луна рухнула всем весом, придавила меня. Я не мог пошевелиться. Даже глупых вопросов в голове не было. Всё понятно и так. Мама позвала: «Саша, помоги мне тут… нарезать… не успеваю». Я пытался утереться — и не мог. Только сильнее начинало трясти. Нет, в таком виде нельзя никак. Я надел куртку, выбежал мимо неё, лишь бы не видела моего лица, буркнул по дороге, что срочно надо, и захлопнул за собой дверь. Бурдж-Халифа стояла гордо, утыкаясь в небо своей серебряной иглой, как упрёком: «Посмотри, небо! Я существую! Я тут, почти достала до тебя! Почти достала и до твоего обожаемого солнца!» Как же жалка и несчастна эта уродливая башня. У нас с ней много общего. Я поднялся наверх. Нет, конечно, не на самый. А так, пониже. Пока поднимался, понял, что на крыше стоит толстое непробиваемое стекло в два человеческих роста. Толпа людей. Все фотографируются, обнимаются. Мой кулак по-прежнему крепко держит найденное. Мне кажется, из моей ладони идёт кровь — так сильно я сжимаю этот кусочек острой, как бритва, фольги. Я стою посреди этого человеческого муравейника, самый верх мира. Выше только Эверест. Подо мной — все дома, дубайский залив, пески пляжа. Всё, что я хочу — это с силой разбежаться и вмазаться в толстое крепкое стекло так, чтобы размозжить себе голову, сломать все рёбра, чтобы моё сердце выскочило наконец-то у меня из груди, оно выпрыгнуло и полетело бы вверх, далеко-далеко, в эти сизые белые облака, освещённые так ярко перламутром по краям, обещающими что-то про долгожданный покой, про какой-то другой мир: без боли, без терзания. Сердце уйдёт в эти облака, и я буду наконец свободен, я смогу дышать, я буду счастлив. Но пока я здесь, в этой тесной оболочке, то я не могу. Мне всё давит. Глаза мокрые, мне тесно. И тут я посмотрел далеко-далеко — там, где серебрится свинцовая кромка моря, и этот свет переходил в сизый туман, сливался с небом на горизонте, таком бескрайнем. Песок нёс в море то, что когда-то было древними городами, странами, жизнями, любовью. Ничего не осталось от того, что было раньше. И ничего не останется и от меня. И небоскрёба этого когда-то не было, и когда-то снова не будет. И только эта серебряная лента воды останется сливаться с небом в бесконечность. Вечный ветер шелестел над моими волосами. Я поднял руку ему навстречу и разжал ладонь.