Затмение

      Даже по ночам температура в доме почти достигала крематорной.       Есенин тяжело вздохнул, закинув локоть на лицо и отирая мелкие капли пота со лба. Мысль о ледяном пиве в холодильнике домовладельца соблазняла, как никогда. Хотя, честно говоря, пиво было дрянь. Только ради кратковременного ощущения прохлады — и потакания иным пагубным пристрастиям, что греха таить — Есенин был готов терпеть во рту эту десять раз просроченную кислятину.       С другой стороны, стоило ли сейчас привередничать? В такие времена даже вода ценилась выше райского нектара. Что уж говорить о каком-никаком, а всё же алкоголе.       Сам домовладелец его почти не пил, предпочитая тратить свободное время на дотошные проверки постояльцев вместо того, чтобы синячить. Значит, пара банок для Есенина и его пересохшей глотки там точно найдётся. Невежливо будет брать его без спросу, но, если так подумать, когда ему не было срать на эту вежливость? Если вода подскочила в цене, то правила хорошего тона, напротив, стоили не больше гроша в этом уродливом новом мире.       Идея ночной авантюры окончательно утвердилась в голове. Есенин упёрся руками в диван и выпрямился, свесив ноги на пол.       — Ты куда? — раздался едва слышимый голос.       Сдержав ругательство, мужчина повернулся. Он и забыл про своего нового соседа по комнате. По дивану, если конкретнее, ведь спать на полу не желал ни тот, ни другой, и пришлось идти на компромисс, разделив предмет мебели на двоих.       Парень смотрел на него прищуренными глазами — чёрными, как вакса.       — Думаешь, кишки из остальных пошёл вытягивать? — фыркнул Есенин. — Спи. Не твоё дело.       Не тратя времени на оправдания, он вышел из комнаты.       Добраться до кухни, открыть холодильник и взять оттуда вожделенное пиво было делом пары минут. Гадалка, ночевавшая на кухне, храпела во всю мощь своих лёгких, навалившись на стол объёмной грудью, так что взять его с поличным на месте преступления было некому.       Когда Есенин вернулся, его сосед всё так же сидел с открытыми глазами, уставившись в одну точку.       Что-то с этим парнем было неладно. Есенин присел на диван, открыв банку с громким щелчком, и внимательно на него посмотрел. Домовладелец притащил этого заморыша вчера ночью, почти под утро, и только последний слепой идиот не обратил бы внимания на то, каким странным оказался новый постоялец. Ему было плевать, что все снаружи и внутри дома изнывают от жары — сидя в непомерно большой куртке, он сжимал предплечья пальцами с ободранными до мяса ногтями и дрожал. Дрожал от холода, что по каким-то неведомым причинам донимал лишь его одного.       Поскольку в этом доме — будто в грёбаной тюрьме или ночлежке из пьесы Горького — все словно сговорились использовать прозвища вместо имён, Есенин так и окрестил своего соседа: Мёрзнущий. Разумеется, лишь мысленно.       И сейчас его опять трясло. Да не просто трясло: клацанье зубов и дрожащие выдохи слышно было, наверное, даже за дверью.       — Лёг бы ты лучше, — совет этот был дан вовсе не по доброте душевной. Если парня так и продолжит колотить, уснуть Есенину удастся только под утро. — Или у нашего домодержца одеяло попросил.       Прохладный алкоголь приятно обволок язык, и температура в комнате стала на несколько градусов терпимее.       — Не хочу его беспокоить, — пробормотал Мёрзнущий, подтягивая ноги к груди.       — А меня беспокоить, значит, хочешь? — фыркнул Есенин.       Парень не ответил. Лишь развязал шарф и принялся снова завязывать его, теперь уже наглухо закрывая рот. Есенину стало немного совестно за свой выпад, но лишь на пару мгновений. Всё-таки спать в одной комнате с этим полумёртвым чудом в перьях — то ещё "веселье".       Расправившись с пивом, мужчина вновь вытянулся на диване. Хмель ударил в голову почти мгновенно, разморив до состояния беспомощной лужи. Не "Феттер 33", но вещь всё равно забористая, хоть и по-прежнему кислая до безобразия.       Тут же Есенин и отключился.

***

      Сны были мутными и непонятными. Других он и не видел — уже давно, с тех пор, как завёл привычку прикладываться к бутылке для успокоения. Только нервов ему это не сберегло, зато сновидения потеряли последние краски, превратившись в чёрно-белое кино.       Однако сейчас это кино будто... расплывалось.       Даже сквозь сон Есенин чувствовал отчётливую тяжесть, накрепко прибившую его к дивану. Он бы хмыкнул, если мог. Сонный паралич? Давненько с ним он не встречался... Интересно, кто ему померещится на этот раз? Чёрный человек в цилиндре? Плавающий по комнате висельник? Тот жуткий бледный хмырь из новостей?       Кино окончательно вырубилось. Вот те на. И пиво не помогло.       Есенин открыл глаза, уставившись в сумрак. Руки и ноги у него, как ни странно, работали, и вполне успешно. Значит, не паралич. Хм. Даже в полутьме был отчётливо виден пустой угол дивана. И куда, спрашивается, умотал его сосед?       Обнаружилась пропажа, впрочем, сразу же.       "Ну, это уже ни в какие ворота не лезет," — подумал Есенин, окидывая сердитым взглядом мерзляка, который — будто так и надо — дрых без задних ног, прикорнув у него на груди. Поправочка, на груди лежала лишь верхняя половина тела незваного гостя: ноги в бледно-бежевых мешковатых брюках, согнутые в коленях, примостились с левого боку.       Мужчина шумно выдохнул и попытался приподняться. Попытка не увенчалась успехом. Мёрзнущий прижал его к дивану, как мешок с кирпичами. И какого, спрашивается, он такой тяжёлый? За мятой складчатой одеждой комплекция просматривалась с трудом, но, судя по худощавому лицу, парень особой толщиной не отличался.       Первым порывом было столкнуть его с себя нахер.       Есенин уже занёс было руку, собираясь схватить Мёрзнущего за шкирку, но... рука дрогнула на полпути.       Не хотелось поднимать лишнего шума из-за ерунды, это во-первых, а во-вторых... В ту ночь, когда Мёрзнущий заявился на порог, он выглядел, как покойник. До утра он только и делал, что сидел на диване и трясся, навряд ли сомкнув глаза хоть раз. И если его слова были правдивы, и холод действительно преследовал его круглые сутки... ну, Есенин очень сомневался, что в таких условиях парень вообще мог выспаться.       — Превращаюсь в сентиментального кретина, — мрачно пробормотал мужчина. Занесённая было рука безжизненно рухнула на сиденье. — Ну, ничего, только проснись — получишь от меня пару ласковых.

***

      Есенин теперь даже не знал, что хуже: слушать, как Мёрзнущий скрипит от холода зубами всю ночь напролёт или скрипеть зубами самому — оттого, что этот придурок, навалившись на него всем весом, напрочь перекрыл ему кислород.       Кое-как заснуть удалось лишь под утро. И, открыв воспалённые после тяжёлой ночки глаза, Есенин обнаружил, что его сосед сидит на своё прежнем месте. На другом краю дивана. Как ни в чём не бывало.       — Наглость — второе счастье, — прохрипел мужчина. Мёрзнущий вздрогнул и повернулся к нему. Есенин выгнул бровь. — С добрым утром. Я извинений дождусь, нет?       — Что? — парень нахмурился. — Я ничего не сделал.       — Ты завалился на меня посреди ночи и пролежал так до утра. Действительно, чего такого.       — Не помню, чтобы такое имело место быть, — он качнул головой, — но мне жаль, если я доставил тебе неудобство.       Этот ответ, словно выверенный по учебнику, Есенина не впечатлил, но препираться с утра пораньше ему не хотелось. Тем более, вчерашнее распитие пива, наложившееся на недосып, оставляло его самочувствие желать лучшего. Поэтому мужчина лишь отмахнулся, позволив конфликту завянуть на корню.       День протекал по-старому. Явился домовладелец, с видом заправского окулиста осмотрел их глаза (чем заслужил несколько язвительных комментариев) и, удовлетворившись осмотром, удалился. Выстрелов сегодня, к счастью, никто из постояльцев не услышал. Нужно признаться, Есенина эти звуки порядком нервировали. Не меньше, чем вышеупомянутый зубовный скрежет соседа по дивану.       ...который, кстати, опять заснул на нём в эту ночь.       Да ёб вашу мать!       — Ты охренел? — шёпотом ругнулся Есенин, сверля взглядом тёмную растрёпанную макушку. Вопрос, ожидаемо, остался без ответа. Парень лишь слегка шевельнулся во сне, мазнув холодным носом по его шее. — Пф-ф. Прямо как щенок бездомный...       Мёрзнущий снова поворочался. Его дыхание было по-прежнему хриплым и рваным, будто даже во сне, по определению обязанном приглушить все пять чувств, неведомый мороз крепко сжимал его своими когтями.       — Мне кажется, ты уже издеваться начинаешь, — продолжил рассуждать Есенин, еле-еле сдвигаясь на диване с намерением лечь поудобнее. Ей-богу, удобств ему катастрофически не хватало. — А может, просто кажется. Как там говорится? Первый раз — случайность, второй — совпадение, третий — закономерность? Хрен с тобой, в этот раз спишу всё на совпадение. Но мне аж интересно, что на третий раз получится...       На третий раз, к слову, получилось ровно то же самое.       Есенин даже воздержался от пива на ночь и держал глаза, по возможности, открытыми. Но в какой-то момент его всё равно сморило — и проснулся он в уже привычном положении персональной грелки для мерзляка.       — Да что ж ты, блядь, будешь делать, — прошипел он, узрев прямо перед своей физиономией тёмную макушку. Сказать, что этот видок успел за три ночи набить ему оскомину — ничего не сказать. — Так, всё, финита ля комедия. Слезай с меня!       Теперь он уже не поскупился на грубую силу, пытаясь спихнуть Мёрзнущего хоть на край дивана, хоть прямо на пол. Но тот — всё ещё спящий — проявил незаурядное упрямство, намертво вцепившись в его помятую рубашку. Есенину даже послышалось тихое угрожающее рычание. Оставалось надеяться, что только послышалось.       — Чтоб тебя, — проворчал он, устало откинув голову на подлокотник. — Чего ты вообще ко мне прилип? Пунктик на депрессивных алкашей?       Он помолчал, чувствуя, как раздражение медленно растекается по венам и растворяется в крови.       — Ладно. Ладно, я был бы дураком, если б не понял. — Есенин вздохнул, на этот раз без капли прежней злости. — Тебе просто холодно, а в этих стенах хоть какой-то источник отопления трудно найти. Да и тебя одного это заботит, в такую-то жару. Вот ты и жмёшься ко мне, пытаясь согреться. Правильно я рассудил?       Конечно, ответа он не дождался. Парень продолжил хрипло дышать в его расстёгнутый воротник.       — Мир сошёл с ума... Одни заживо на солнце сгорают, за другими вечная мерзлота ходит по пятам. А в этом доме, по ощущениям, концентрат ненормальности рода человеческого собрался. Да и я тоже... не глас разума, причём давно. Вспомнить хотя бы тот день, когда меня из бара выперли. Полез вещать и глаголить, как проповедник новоявленный, да только кому это нужно было, кроме меня? И если так посудить — мне самому оно вообще на кой чёрт упало? Совесть очистить?       Есенин горько усмехнулся.       — Вот опять. Распинаюсь, а кому — непонятно.       Веки Мёрзнувшего слабо дрогнули, но более никаких реакций не последовало. Он спал, как убитый.       — Ну, отдыхай, пока можешь. Завтра утром побеседуем.

***

      — В прошлый раз я уже сказал, что не помню такого. В этот раз могу лишь повторить то же самое. Но...       — Но? — подхватил Есенин.       — У меня есть теория, — Мёрзнущий задумчиво разглядывал собственные руки. Один из немногих оставшихся ногтей держался на честном слове, и парень постоянно поддевал его кончиком пальца, морщась. — Меня всегда непроизвольно тянуло к источникам тепла. По ночам я часто оказывался возле нагретых батарей или, ещё хуже, каминов. Однажды я так себе чуть волосы не поджёг... — он осёкся, словно понял, что сболтнул лишнего.       — Короче, ты лунатишь.       — Не совсем, — Мёрзнущий оставил в покое несчастный ноготь и упёрся локтями в колени. — Это больше похоже на затмение. И чаще всего оно происходит, когда я долго не сплю. Или сплю, но, знаешь... беспокойно.       — Из всего тобою сказанного напрашивается вот какой вывод, — мрачно подытожил Есенин, — мне с тобой в одной комнате и дальше покоя не будет.       — Мне жаль, — прозвучал унылый ответ.       — Да это понятно, что тебе жаль. Только вот ты своими проблемами со сном и мне проблемы создаёшь. — Приняв решение, Есенин поднялся и размял затёкшие суставы. — Пойду-ка я к домовладельцу. Может, у него найдётся свободная комната. А то, чувствую, мы тут с тобой с ума сойдём.       Мёрзнущий промолчал, запахнув куртку поплотнее. Его опять начало трясти.

***

      — Нет, — коротко отозвался домовладелец, едва дослушав Есенина до конца.       — У тебя домина вот таких размеров, и что, ни одной пустой комнаты больше нету?       — Ты чего от меня хочешь, а? — мужчина огрызнулся, скрестив руки на груди. Он выглядел действительно уставшим. Капилляры в его глазах полопались, под самими глазами залегли лиловые тени. С того момента, как мир охватило безумие, прошло всего ничего, а он уже выглядел готовым схватиться за ружьё без всякого повода. — Кухня, сам видишь, занята, — он кивнул в сторону гадалки, с гордостью демонстрировавшей маленькой девочке золотистую роспись на чёрных рубашках карт. — Спальню я уступать не собираюсь. В ванной сидит женщина, которую, поверь, лучше не тревожить. В гостиной занят даже ковёр, про диван я уже и не говорю. В кладовке тоже места нет. Так что вариантов нет. Улаживайте свои конфликты сами и не приставайте ко мне с этим.       Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен.       Что ж, попытка не пытка. Облизнув пересохшие губы, Есенин встал и направился к холодильнику. Отказ от выпивки вчера вечером заставил каждый его нерв взбелениться, и этот пробел необходимо было восполнить — чем раньше, тем лучше.       Он открыл дверцу, пару секунд разглядывая ровные ряды пивных банок.       Всё чаще голову посещала мысль — может, это не пиво скисло, а настроение от отсутствия нормальных собутыльников? Есенин обернулся через плечо: домовладелец мрачно сидел за столом, игнорируя весёлый щебет девочки и гадалки. В первый день он был даже не прочь выпить с новым постояльцем, и с каждым глотком их колкие выпады в сторону друг друга смягчались, пока не превратились в почти добродушную перебранку. Сейчас же, захваченный опасениями по поводу гостей, домовладелец и не притрагивался к пиву, зато дымил как паровоз.       Есенин не знал, как повёл бы себя на его месте.       Менее ответственно, скорее всего. Утопить все свои горести в терпкой пенящейся жидкости казалось таким лёгким выходом. Собутыльников нет, это да, не с кем завязать лёгкую пьяную болтовню, но он продолжал заливать в себя алкоголь чисто механически, по въевшейся намертво привычке. Это стало обыденностью — нырять в тягучее забытьё, погружаясь всё глубже в согревающее чувство... согревающее...       В голове будто лампочка вспыхнула.       Блядь, да он грёбаный гений!

***

      Часы пробили восемь вечера, когда Есенин вернулся в комнату с двумя банками пива в триумфально поднятых руках.       — У меня, как ни странно, тоже теория имеется, — заявил он с порога, усмехнувшись. Мёрзнущий приподнял голову. В его глазах читались интерес и недоверие одновременно. Есенин намекающе повертел банки, блеснувшие на холодном электрическом свету. — Вот что поможет нам решить проблему раз и... ну, не навсегда, но раз — уж точно.       Парень внимательно осмотрел банки, силясь сложить два плюс два. Затем покачал головой с нечитаемым выражением лица.       — Не сработает.       — Непоколебимая уверенность. Чем обоснована?       — Ничем, кроме того, что это очевидно. — Он пожал плечами. — Алкоголь создаёт ложный согревающий эффект — мне он не поможет. Напротив, после него я, скорее всего, начну мёрзнуть только сильнее.       — Ни к чему умничать, — мрачно фыркнул Есенин. Что ж, он тоже предположил нечто подобное: не маленький мальчик, в конце-то концов. Однако у него имелся в запасе ещё один козырь, который он и не преминул выложить на стол: — Но это пиво, знаешь ли, отключает голову почти сразу. Хоть в холод, хоть в жару. Ну, если тебя нарочно не разбудят посреди ночи, конечно... — добавил он с намёком, не преминув припомнить их недобровольные "объятия" на диване.       Мёрзнущий продолжал молчать.       — И "ложный согревающий эффект" всё-таки лучше, чем его отсутствие, не думаешь?       Ответом ему был усталый вздох. И рука, вытянувшаяся по направлению к одной из банок. И взгляд, в котором понемногу обозначалось нечто... над чем Есенину не хотелось размышлять. Не в данную минуту, по крайней мере.       Он вообще предпочёл бы сегодня не думать вообще — напиться до белой горячки и свалиться в беспробудный сон, как в старые-добрые времена.       Тем более, на этот раз у него имелся какой-никакой, а собутыльник.       Есенин подошёл ближе, протягивая "собутыльнику" холодную банку. Тот взял её и вздрогнул, как от электрического удара. Неразборчивая эмоция в вытянутых зрачках сменилась вполне однозначной досадой.       — Оно ледяное.       — Так из холодильника, хер ли ты хотел, — пожал плечами Есенин и приземлился рядом на диван. Многострадальное сиденье издало скрип расстроенных пружин. Мёрзнущий обхватил банку обеими руками и гипнотизировал её. Его поза не менялась в течение минуты. Есенин забрал у него банку, с щелчком открыл её и втолкнул обратно в озябшие руки. — Всё у тебя не как у людей.       Парень вздрогнул снова — неясно, отчего.       Открыв теперь и свою банку, мужчина приложился к ней с наслаждением. На душе сразу стало как-то спокойнее, будто вернулась на место одна из шестерёнок мироздания. И если уж кислое пиво производило на него такой эффект... Да, кристально ясно, какая участь ждала бы его, не случись апокалипсис: сдох бы в канаве с бутылкой в обнимку. Зато счастливый.       — Ну? — обратился Есенин к соседу, который всё ещё колебался, сжимая банку. — Только не говори, что тебе её и ко рту ещё поднести нуж...       Нотация его так и не успела толком начаться. Одним резким движением Мёрзнущий прижал банку к губам, зажмурился и начал хлестать пиво с такой скоростью, что Есенин только рот открыл, наблюдая за его ритмично дёргающимся кадыком.       Опомнился он только через минуту.       — Блядь, да не так же! — он схватил парня за руку. Тот едва не опрокинул банку на себя. В последний момент ему удалось сохранить равновесие, но мгновенно замаслившиеся глаза и щёки, принявшие нездоровый цвет перезрелой сливы, доверия не внушали. От греха подальше Есенин продолжил крепко удерживать чужое запястье. — Ты что, обблевать тут все полы собрался?       — Я не думал... — тяжело начал тот. — Не думал, что оно так быстро подействует. По правде говоря, я не думал, что оно сделает хоть что-то...       Поднеся банку ко рту вторично, Мёрзнущий сделал осторожный глоток. Он, кажется, не замечал того, что его руку всё ещё сжимают в хватке. Смущение вперемешку с раздражением накатило приливной волной и Есенин разжал пальцы, отодвигаясь. Проще было притвориться, что ничего не случилось — так он и поступил, продолжив пить.       — В первый раз оно всегда вштыривает до небес, мне ли не знать, — хмыкнул он, когда сумел справиться со странным чувством, внезапно стеснившим грудь. Оно тут же пропало, не оставив и отпечатка.       — Сколько тебе лет?       Вопрос застал Есенина врасплох. Непроглядные зрачки, мерцающие из-за края банки, и так вызывали желание смотреть налево только в случае крайней необходимости, а теперь и это желание пропало едва ли не полностью. Полный сумасшедший дом. То ли Есенин нажрался за три глотка, что физически для него невозможно, то дело в пацане, которого действительно — как он там выразился? — "вштырило до небес".       — Тридцать, — наконец ответил он.       Подобный обмен репликами у него случался редко, и каждый раз собеседник был уверен, что Есенин ему безбожно ссыт в уши. Печальная новость заключалась в том, что ему действительно было тридцать лет. Печальной она была потому, что выглядел он, как минимум, на сорок. Сухие, будто вдавленные в череп скулы, тонкие морщины под глазами, нависшие брови, вечно хмурое выражение лица, как у брюзгливого старика — какая-нибудь нежная экзальтированная дама, может, и клюнула бы на такое, но задерживаться рядом точно бы не захотела.       Не то, чтобы Есенин посыпал голову пеплом по такой ерунде. Делать ему, что ли, нечего?       — Вот как. — Пауза. — Мне двадцать три.       — Рад слышать... А то для полного счастья ещё в адские котлы не хватало загреметь за то, что малолеток спаиваю.       Мёрзнущий, кстати, на малолетку не смахивал и близко. Может, всё дело в глазах? Пустых и чёрных, как две капли чернил, пролитых на бумагу. Даже сейчас они смотрели сквозь него, хоть разговор и потёк более-менее плавно. Или же в тонком носу, чуть изогнутом на конце. О римском профиле речи не шло, но всё же... Или в уголках рта, настолько чётко очерченных, что казалось, будто кости нижней челюсти проступают сквозь кожу...       Наглядевшись на собутыльника вдоволь, Есенин отхлебнул из своей банки ещё немного. Затягивать неловкое молчание не хотелось — и он снова взял нить разговора в свои руки.       Спросить ли о чём-то личном или подождать, пока "пациента" окончательно развезёт... Чёрт, ну и противные же мысли лезут в голову. А с другой стороны, не для этого ли существовала пьяная болтовня — чтобы вывернуть друг другу душу наизнанку и утром позабыть обо всём?       — Ты как вообще себя чувствуешь? — он решил поосторожничать, прощупав для начала почву.       — Нормально, — от Есенина не укрылось, что отклик поступил с заминкой. — Голова немного кружится, и спать хочу. — Мёрзнущий вздохнул, запрокинув голову и посмотрел в потолок, прямо на мерцающую лампочку. Прищуренные глаза слегка покраснели и заслезились. — Мне всё кажется, что крыша вот-вот обрушится на нас. Будто всё становится меньше, незначительнее, сжимается до размеров игольного ушка, пока в один момент не схлопнется, как саркофаг. Как у Зеба Шилликота.       — Впервые слышу.       — Там о конце света. — Подумав, Мёрзнущий добавил: — Который произошёл из-за сжатия Вселенной и абсолютной апатии, охватившей человечество по этому поводу. Люди решили собственными руками похоронить свои достижения и научный прогресс заживо.       — Интересно, жив ли ещё этот твой Шилликот, — усмехнулся Есенин. — Полюбоваться бы его реакцией на творящийся ныне пиздец.       — Это не один человек... — парень помотал головой. — Неважно.       Судя по еле слышному плеску в банке, своё пиво он почти прикончил.       Есенин не мог похвастаться тем же. Он лишь смачивал горло мелкими глотками, ожидая, пока его соседа по дивану, наконец, вырубит.       Или прорвёт, как плотину, откровениями.       — Кем ты вообще был до того, как началась вся эта канитель?       — Учился, работал... Ничего незаурядного.       — И мёрз постоянно, — зачем-то добавил мужчина.       — И мёрз постоянно, — эхом отозвался Мёрзнущий, даже не улыбнувшись. Покачиваясь, словно в такт неслышной мелодии, он поставил опустевшую банку между колен. Его рот приоткрылся — казалось, он сейчас что-то добавит, но этого никак не происходило. Дрожащие вздохи, скрежет зубов и озноб, видимо, решили покинуть его на время. Подождать, пока не протрезвеет.       Вдруг он встрепенулся и с трудом заморгал.       — Я спать хочу, — сообщил он. Есенин молча смотрел на него. — Может, ты и был прав, я... не буду тебе мешать. Теперь уже — нет.       Согнувшись, Мёрзнущий развязал шнурки на ботинках, скинул их и привычно забился в угол дивана.       Есенин отставил наполовину полную банку пива и продолжил смотреть, пока не почувствовал, что глаза у него тоже начинают слипаться.       Как бы он хотел, чтобы его надежда на безмятежную ночь не оказалась пустопорожней.       

***

      Надежда, как говорят умные люди, умирает последней.       Терпение, как показывает практика, приходит к летальному исходу сразу после неё.       — Сука! — в сердцах высказался Есенин в пустоту. Знакомая тяжесть вдавливала его рёбра куда-то далеко в диафрагму — по крайней мере, ощущалось всё это как-то так...       Обречённо подняв взгляд в потолок, Есенин задумался о смысле бытия.       — Извини, — вдруг послышался хриплый голос Мёрзнущего. Опираясь на локоть, он приподнялся и навис над мужчиной. Смотреть ему в глаза снизу вверх казалось непривычным, мягко говоря. — Я упал.       — Слыхал я один такой анекдот — закончился не очень.       На самом деле, шутить как-то перехотелось, когда парень поднял вторую руку и продемонстрировал Есенину пустую банку пива. Последний поставил её рядом с диваном... и он точно не был тем, кто допил всё до конца. Аж целый литр пива на пацана, который до этого к алкоголю вовсе не прикладывался... звучало, как начало ещё одного анекдота. Удручающего анекдота.       — Я проснулся только сейчас, — Мёрзнущий снова заговорил, тихо, но уже без прежней отрешённости. — Мне снова стало холодно, зубы застучали. Подумал, что если пойду на кухню, то могу случайно хлопнуть дверью и тебя разбудить. И решил позаимствовать у тебя... — он кивнул на банку. — Если оно почти помогло один раз, то может помочь и второй, верно? Прости, я должен был спросить.       Свербящее в груди предчувствие подсказывало, что сейчас — скорее всего — наступит тот самый "прорыв плотины". И что-то Есенину уже перехотелось быть его свидетелем. Особенно, когда комнату заполнила такая густая чернильная тьма, жара прилипала к коже, как мокрая бумага, а единственным светлым пятном было мертвенно-бледное лицо человека напротив.       Человека ли?       "Прекрати быть параноиком, — приказал себе Есенин, — иначе свихнёшься, как тот мужик, что дал тебе крышу над головой."       — Вечно-то ты извиняешься... — он потянулся рукой к банке и аккуратно выдернул её из чужих пальцев. — Только выходит у тебя всё хуже из раза в раз.       Они оба, уставшие до смерти, смотрели друг на друга целую минуту.       Наконец Есенин сказал:       — Раз уж мы не можем заснуть — давай разговаривать.       — Я могу пойти спать в коридоре...       — А я могу получить за это по шапке, когда наступит утро, — закатил глаза мужчина. — Домовладелец ведь будет так счастлив об тебя споткнуться спозаранку, м-м! Ещё и в единоличной оккупации этого трижды клятого дивана меня обвинит. — Он похлопал ладонью по промежутку сиденья между своим телом и спинкой вышеупомянутого предмета мебели. — Ложись сюда и грейся. Будем болтать, пока от усталости оба не свалимся. Или с ума не сойдём.       Ещё минуту Мёрзнущий сидел неподвижно, явно пребывая в душевных метаниях.       Наконец его колебания завершились: осторожно перебравшись на другую сторону дивана, он, поёживаясь, лёг рядом с Есениным. Вся его фигура сгорбилась и сжалась, словно пытаясь занять как можно меньше места.       — Что дальше? — спросил он.       — Не знаю. Тебе сейчас как?       — Холодно.       Переборов сковывающую мышцы неловкость, Есенин бросил банку куда-то на пол и придвинулся к нему чуть ближе.       Мёрзнущий практически вжался в спинку дивана. Его глаза забегали.       — Как заваливаться сверху на бедных беззащитных граждан — так мы, значит, не стесняемся... — Есенин просто не мог не съязвить.       — Мы уже определили, что это происходило непроизвольно, — дрогнувшим голосом напомнил парень.       Тем не менее, больше отодвигаться он не стал.       — Тогда не будем о грустном. Лучше скажи... — мужчина задумался, перебирая в голове наиболее нейтральные темы. Странно, но в барах он не ощущал такой неуверенности в себе — там можно было жонглировать чем угодно: качеством выпивки, нравственным упадком общества, принципиальными различиями имажинизма и футуризма... Кстати, об этом. — Ты хоть что-то читал помимо этого Шекелиста твоего?       — Шилликота.       — Да не суть. Всё равно я больше по отечественной литературе.       — Довольно консервативно, — заметил Мёрзнущий.       — Осуждаешь?       — Это не моё дело. — Он перевернулся на спину, жмуря сонные глаза. Теперь его плечо, скрытое объёмным рукавом куртки, почти прижималось к плечу Есенина. Зацикливаться на этом, само собой, совершенно не стоило. — К тому же, твой скептицизм обоснован. Фантастика в нынешнем виде представляет собой огромное количество действий на мизерную долю вдумчивого сюжета. Шилликота это стороной не обошло.       — Лихо ты завернул. Так что же ещё тебе по душе, кроме "мизерной доли сюжета"?       — "Авиация и космонавтика", — отчеканил Мёрзнущий. — И монографии по астрофизике.       — Господи, помилуй нас, грешных, — фыркнул Есенин. — Ты случаем не из тех наивных бедолаг, которые в детстве мечтали в космос полететь?       — Даже если так, что с того? — Слабо различимое раздражение послышалось в его голосе. — Недостижимая мечта даёт надежду.       Пауза.       — Так... ты всё ещё мечтаешь о космосе?       — Нет.       Затишье снова встряло в их разговор, как ржавый гвоздь.       — Я рассказал про свои интересы, — неожиданно прервал молчание Мёрзнущий, — будет честно, если ты мне тоже что-нибудь расскажешь.       Это была самая очевидная уловка, чтобы отвести от себя внимание, которую Есенин только слышал. Но он решил подыграть. Пока что.       — Придерживаюсь старой-доброй классики, как ты уже, наверное, понял. Лермонтов, Достоевский, Тургенев, Лесков, Чехов... Ты, может, скажешь, что их ещё в школе проходят — и правильно делают, замечу. Полезно для современной молодёжи. Из Серебряного века выбирать сложнее, но остановлюсь на Гумилёве, Хлебникове и... — он бы совершил преступление, если бы не назвал эту фамилию: — Есенине. Знаешь, я как начал по злачным местам прохаживаться, так ко мне эта кличка и прицепилась...       — Есенин?       — Угу, — он слегка повернул голову и едва не столкнулся носом к носу с Мёрзнущим. Тот смотрел на него своими огромными чёрными глазами: ну, точь-в-точь озябший кот, прибившийся к тёплому боку. Кажется, он даже дрожать перестал. Неужто из Есенина настолько хорошая грелка получилась? — Чепуха какая, правда? Только потому, что я алкаш и стихи читаю.       — Как тебя зовут по-настоящему?       — А ты угадай, — его усмешка превратилась в тонкую улыбку. В последний раз он так улыбался домовладельцу, когда тот дал ему шанс в виде распахнутой двери.       Видимо, не зря дал.       — Сергей? — Мёрзнущий произнёс это так неуверенно, что Есенина уже по-настоящему разобрал смех.       — Честное слово, ты будто на экзамен пришёл, — он не сдержался и легонько толкнул его в плечо. — Да-да, это я и есть. Приятно познакомиться.       — Так обычно говорят, когда оба человека представляются друг другу... а не только один.       — Ну, и как же тебя зовут?       В лице Мёрзнущего что-то изменилось. Приоткрыв рот, он тут же закрыл его, потом посмотрел в сторону — и вновь на Есенина. Вся эта пантомима заняла не меньше десяти секунд: мужчина терпеливо ждал. Терпение его, как оказалось, было сравнительно легко реанимировать. Или, может, этот загадочный пацан свёл на нет его злость за какие-то пару минут — как бы абсурдно то не звучало.       Загадочный пацан, тем временем, придвинулся к нему почти вплотную.       — Евгений, — просто сказал он.       Есенин был бы чертовски благодарен своему рту, если бы тот перестал складываться в дурацкую улыбку.       — Женя, значит. Рад знакомству.       Стоило признать, имя ему шло. Оно звучало немного строго, даже сурово. И при этом в сокращённом варианте превращалось в что-то мягкое — немного трепетное, немного очаровательное.       Лежащий рядом с Есениным парень больше смахивал на Женю, чем на Евгения. А вот насчёт его замороженно-трезвой вариации он уже не был так уверен.       ...Кстати, как-то поздновато ему вспомнилось, что гражданин Евгений, вообще-то, был сейчас немного подшофе. Надо бы сгладить эту доверительную атмосферу, пока не поздно.       — Что ж, именами мы обменялись, без телефонов, думаю, обойдёмся... — лёгким тоном заговорил Сергей. Отодвинуться было бы, наверное, правильным решением, но он будто прирос к дивану. В душе опять закололо не к месту проснувшейся совестью: ты только парня согрел, а сейчас опять заморозить хочешь? Так что он остался лежать на месте, но странное чувство давило на грудь примерно так же, как недавно — чужая макушка.       — С тобой и правда тепло, — задумчиво произнёс Мёрзнущий... нет, Женя, пристально глядя ему в глаза. — Мне никогда не удавалось так крепко заснуть. В одну из предыдущих ночей я даже чуть позже тебя не проснулся.       — Так ты всё помнил, бессовестный?       — Я не помнил, как именно оказывался на тебе каждый раз, — нимало не смутившись, парировал Женя. И добавил чуть тише, будто доверяя сердечную тайну: — А то, как просыпался отдохнувшим и первые пару минут не чувствовал холода — помнил.       Это была отличная возможность съязвить — мол, не всем повезло так выспаться, хорош хвастать — но Есенин, неожиданно для самого себя, удержался от колкости. И на этом парад его нелогичных решений заканчиваться не планировал. Потому что в голову ему пришла самая идиотская идея из всех возможных — идея, которая положит начало царству вечного беспросветного кретинизма, не меньше.       Итак, он спросил:       — Если ты от наших объятий так отогрелся, что же будет, если я тебя, хм-м... например, поцелую?       Это была шутка. Чёртова шутка, и ничего больше. В конце концов, не слишком ли романтичное настроение сложилось у них за время диалога? Все эти обжимания, разговоры по душам, имена, которыми они обменялись практически губы в губы. Язвить больше не хотелось, но почему бы не сболтнуть что-то, что поможет разрядить сентиментальную атмосферу?       — Давай, — невозмутимо ответил Женя.       Если бы Сергей сейчас не лежал на диване, а стоял на полу, то его челюсть туда бы и упала.       — Погоди-ка, — он нервно усмехнулся, — я же это, кхм... по пьяни предложил. Это... ничего такого вообще не значит.       — Я знаю, — парень вздохнул, а в следующую секунду придвинулся так близко, что свободного места между ними не осталось ни на миллиметр. — Знаю, что ждать симпатии от того, кого ты знаешь всего несколько дней — глупо. И я... не привязчивый, — его голос звучал тихо. Грустно. Язык чесался от желания спросить, почему он "не привязчивый", но Сергей усилием воли закрыл себе рот. Трагичная история, одна из миллиона. Вот и всё, что он бы услышал. — Мы с тобой, кажется, неплохо поладили, пока говорили про литературу, космос и прочее. Сильного дискомфорта я точно не испытаю. И мне нужно согреться, в конце концов.       — "Сильного дискомфорта"... — размеренно повторил Есенин. Он не спешил делать метафорический шаг навстречу, хоть и чувствовал, как тонкие пальцы слегка сжимают его плечи. Неестественная прохлада сочилась от них, отгоняя жар. — Думаешь, я его тебе причиню?       — Не знаю... — ещё тише проговорил Женя и, чёрт возьми, опять начал дрожать.       — Да сколько можно, — устало выдохнул Сергей и нашарил чужую ладонь на своём плече. Довольно неловким движением ухватив её в щепоть, он поднял руку и не удержался, бегло осмотрев чужую кисть. В полумраке она казалась выточенной из мрамора или снега: вид портили только жуткие мясистые клочки на месте ногтей. Кое-где кровь даже не успела подсохнуть.       Колебался он всего мгновение. Потом осторожно прислонил холодную, слегка дрожащую ладонь к губам. Пальцы сжались, почти образовав кулак, но тут же расслабились вновь.       — Руки у тебя музыкальные, — пробормотал Есенин куда-то в выступающие костяшки. — Пианистом не думал стать, или только космос на уме был?       — Я не совсем это представлял под поцелуем.       — Когда в губы целуешься, говорить неудобно, — усмехнулся Сергей, решив, что повторять проигнорированный вопрос смысла нет. Он уже понял, что некоторые ответы из Жени и клещами не вытянуть. Вместо этого он снова прижался ртом к его пальцам, избегая ранок из-под вырванных ногтей. — А для меня долгое молчание смерти подобно, уж прости.       — Я заметил, — лаконично выдал юноша.       Убирать руку он не спешил.       И Есенин пользовался этим без зазрения совести. Он легко перевернул его кисть и поцеловал прямо в разветвление голубых вен на запястье. Биение пульса было таким слабым, что почти не ощущалось.       Ему бы остановиться и спросить себя: что тут, к чёрту, вообще происходит? Несколько дней назад ты, да-да, ты — "Есенин", Титов Сергей Артёмович, Алкаш-Интеллигент, — цедил солодовый виски из гранёного стакана и размышлял, наорать ли на всех тех придурков, что имели несчастье составить тебе компанию, или проверить на прочность ветку вон того платана, чья тяжёлая крона нависла прямо над окном. А сейчас — где твоя совесть, где честь, где хоть какие-то крупицы благородства и самодостаточности, в конце концов? Должны же они были у тебя остаться? Или уже благополучно потонули на дне чёрных, как вакса, глаз пацана, которого ты встретил всего-то пару дней назад?       Чужие пальцы незаметно выскользнули из-под давления его губ, обхватив скулу. Холод от них шёл такой силы, что жара в одно мгновение стала лишь воспоминанием. А Женя, прикрыв глаза, неловко клюнул его в уголок рта, да так и замер, не в силах сдвинуться чуть в сторону. Сергей сделал это за него, повернув голову и поцеловав уже по-настоящему — так, как целовать мужчину не должен был, наверное, никогда.       Обоняние тут же уловило слабый запах алкоголя, сырой земли и конфет-ирисок. Сочетание, сбившее все существующие радары.             Сергей даже не понял, как его пальцы — длинные, сухие, узловатые — вплелись в спутанную копну тёмных волос. Большой палец задел растянутую мочку уха: кто-то явно увлекался тоннелями, раз такие страшные дыры остались. Пряди ощущались жестковатыми под его ладонью. Губы, к которым он прижимался ртом — сухими, потрескавшимися, будто покрытыми ледяной коркой. А вот пальцы на его щеках... минуту назад они были куда холоднее. Их кончики впитывали тепло его тела, делясь взамен своей прохладой: звучало жутко, будучи произнесённым в уме. Но действительность была иной. Она подменила всё — сделала такое неправильное происходящее правильным.       Его свободная рука коснулись края свитера Жени. Парень тут же напрягся, пытаясь отстраниться, и Сергей немедленно убрал руку. Не хочет — как хочет. Но одну дополнительную вольность он всё же себе позволил... нет, даже две: обхватил его за талию под курткой и, оторвавшись от губ, поцеловал чуть пониже челюсти. Там ему сильно помешал край плотного колючего шарфа, правда. Но пришлось напомнить себе, что хорошего понемножку, и ограничиться этим.       Прохладные пальцы тем временем соскользнули с его щеки.       Не совсем было понятно, в какой момент Женя снова оказался на нём сверху, но сейчас Сергея полностью устраивал подобный расклад.

***

      Голоса, что-то бубнящие за дверью...       Шарканье ног...       Мяуканье раздражающего кота...       Эти звуки смешивались, вливаясь Есенину в уши. Эдакое насмешливое "с добрым утром, болван".       На этот раз даже выругаться не было сил. По голове будто молотком хорошенько вдарили несколько раз.       Мужчина с трудом приоткрыл глаза. Грёбаная лампочка была наготове и резанула по ним светом, что называется, от души. Пришлось мужественно сморгнуть набежавшие слёзы.       "Чего я, спрашивается, ожидал..."       Помимо реакции на свет, безжалостного похмелья, общей разбитости и уже привычной жары ощущалось и другое неудобство. Более естественного характера, так скажем. Не иначе, как происходящее от количества выпитого пива.       В общем, Сергею требовалось немедленно встать с дивана.       Однако навалившийся на него всем телом Мёрзнущий явно не планировал ему помогать. Он спал, обняв его, как плюшевого медведя-переростка. А на узкой полоске кожи, выглядывавшей из-под сползшего шарфа, виднелось... хм-м... какое-то небольшое красноватое пятно. Укусил его кто-то, что ли?              "Ага, например, ты", — мстительно подсказала память и без какого-либо предупреждения вывалила Сергею на голову все события прошлой ночи. До единого. Вот вообще ничего не упустив. Будто в разгар солнечного затмения из-за непроглядной тени вдруг забрезжил отвратительно яркий блик. Хуже лампочки раз в пятнадцать.       — М-мгх... — только и сумел промычать мужчина, хватаясь за пульсирующий висок.       Мёрзнущий (Женя его зовут, а не Мёрзнущий, ты даже это забыть умудрился?) даже не пошевельнулся. На его лице застыло выражение полной безмятежности. Не хотелось рушить эту блаженную иллюзию, но мочиться под себя хотелось ещё меньше.       — Подъём! — зашипел Сергей ему прямо в ухо. Парень только крепче в него вцепился: вариант спихнуть его на пол даже не рассматривался. Сергей попробовал совершить тактический перекат, но на узком диванчике осуществить такое было нереально. — Да встань ты с меня! Женя! Же-ня! — Он рискнул повысить голос. — Евгений, мать твою!       Его крики возымели действие, но не совсем то, на которое он рассчитывал. Бубнёж за дверью смолк: послышались шаги, переходящие на бег, которые приближались прямо к их комнате.       "Пиздец нам обоим," — только и успел подумать Сергей, когда дверь распахнулась настежь.       — Кто крич... — Домовладелец застыл на пороге с ружьём наизготовку. Есенин не знал, смеяться ему или плакать: на лице хозяина дома за несколько секунд сменилась вся палитра эмоций. Он медленно опустил ружьё. — А, кхм... Извиняюсь за вторжение.       — Вторжение в твою собственную комнату? — буркнул Сергей. — Это мне нужно извиняться. Чего я делать, конечно же, не буду.       — Понял, — хмыкнул домовладелец, окончательно убирая ружьё и подходя ближе. — Честно говоря, из-за криков я подумал, что у нас уже новый жмур. Он же дышит?       — Сними его с меня и проверь, — Сергей закатил глаза. — Только побыстрее.       Общими усилиями они таки разжали Жене руки и уложили его на диван. Тот, на удивление, и не шелохнулся во время всех этих манипуляций. Только съёжился во сне, потеряв свой главный источник тепла. На его щеках больше не было ни капли румянца, а дыхание снова стало беспокойным, дрожащим.       — Да вернусь я, вернусь, куда я денусь, — пробубнил Есенин, наклонившись и небрежно потрепав его по плечу. И тут же поймал красноречивый взгляд домовладельца.       — Есть что-то, что мне следует знать?       Фраза прилетела Сергею в спину, когда он уже спешил к двери — и так задержался дольше положенного.       Останавливаться он не стал. Только напоследок сказал как отрезал:       — Только то, что конфликт улажен. Как ты и хотел.