Не осуждайте человека за человечность.

День и ночь всегда сменяют друг друга, правда, мало кто замечал это за закрытыми окнами и дверями. Но пришло время искупить собственные страхи под гнëтом отчаяния - люди вновь начали выходить на улицу. Выйти на крыльцо уже не было чем-то странным и запретным, таких людей больше не называли суицидниками или дураками. Люди перестали бояться смерти, их разум был охвачен совсем другими чувствами. Даже Янь, которая вечно думала о сестре, также выходила в ночное время. Она брала Инь с собой — видимо, хотела, чтобы та хоть на мгновение забыла об ужасах, почувствовала слабый ветер на лице, просто отвлеклась от всего. Сестра всегда заговаривала вторую, рассказывая ей разные сказки, в которых таилась надежда. Совсем крохотная, почти как капля в волнах океана. Надежда, которую легко сломить и потушить. Она всегда исчезает последней, но остаются и те, в ком её убить тяжело. В доме всегда остаются люди, даже если некоторые были совсем сломлены и двигались навстречу верной гибели. Дом не будет пустовать - есть те, кому дорога жизнь, а также те, кто просто не способен уйти. В числе второй группы был Пожарный. Ведь у него не было возможности спокойно передвигаться - он потихоньку сдувался, как пепел на ветру. Ожоги его слишком тяжелы, слишком больно даже пошевелить рукой или ногой. Волдыри крепчают с каждым днём, кожа разрушается, голос стихает из-за дыма, а кашель поражает связки всё сильнее. Он думал, что не протянет больше трёх дней, ведь подобное несовместимо с жизнью, но он оказался «везунчиком». Интересно, каков смысл в таком везении, если он всё равно страдает? Даже если забыть о физической боли, накатывает душевная. Каждый раз, думая о чём-то, он открывает новую дверь в пучину страданий, как бы того ни хотелось. Это было тяжело.  Но среди этого хаоса он нашёл себе собеседника - неестественно высокого мужчину, которого обычно называли «Длинный», но он представился как Есенин. Пожарный сам имел более-менее простое имя - Мирослав, но в именах больше не было смысла. По крайней мере, не в этом мире.  У Длинного, пусть и был тяжёлый характер, но оставалось сердце, которое сжалось при виде нового "соседа". Сжалось от отвращения и странной жалости, сочувствия. Эмоции, свойственные обычному человеку, теперь казались чуждыми и не привычными.  Мужчины были разными, но их объединила одна беда - они застряли в одном месте без возможности на восстановление, без надежды, без стремления к чему-либо. Их разговоры были наполнены апатией и меланхолией, но скрашивали дни, даря хоть какое-то утешение. Они говорили коротко, но часто, прозвав себя «товарищами по несчастью».  Друзьями они уже не станут - слишком много времени на это необходимо, а Пожарный не протянет даже месяца. Практически каждый Божий день на счету. Есенин из вежливости помогал ему: порой подняться, принести стакан воды - странная забота. Просто на душе становилось легче от мысли, что тот умрёт в каком-то смысле в уюте. Длинный считал, что тот этого заслужил. Пожарный был хорошим примером «человека отваги», который спасал других, даже ценой себя. Но от этого Мирославу было не по себе - он чувствовал себя жалким и беспомощным. В конце концов, он был здесь обузой. Еле живой человек, неспособный на полноценные действия, страдающий от своих предрассудков. Но жаловаться ему было грешно: ему дали место в доме, и были люди, пытавшиеся помочь. 

***

С наступлением ночи многие уходили в царство Морфея, другие — в уличные пути, третьи шептались о догадках, происходящем в мире или о своей тяжёлой судьбе. Но в основном в комнатах воцарились тишина и мрачное спокойствие в ожидании нового дня. Многие научились уживаться друг с другом, потому ссоры стихли под гнётом молчания. Лишь редкие слова и включённый свет напоминали - здесь есть жизнь.  Длинный опустил голову и прищурился, оценивая состояние второго. Пожарный не замечал взгляда или не хотел замечать, лишь слабое покачивание головой давало ответ. Почему-то Длинный не мог отделаться от чувства беспокойства, хоть и не хотел в этом признаваться. Его брови нахмурились, и он тихо заговорил:  «— Слушай, я, конечно, понимаю, что ты чувствуешь себя неважно. Не пойми неправильно: рыба гниёт с головы, так что тебя гложет? А то совсем из ума выживешь такими темпами. Ещё не хватало, чтобы ты начал шептать бредни, как домовладелец.» Голос мужчины был басистым и низким, но языком он владел умело. То пословица слетит с языка, то поговорка, хотя матом он не брезговал. Словарный запас у него был обширный - чтение книг от скуки было его привычкой, ещё до катаклизма он любил полистать сборник стихов или рассказов. Потому богат его разум родным языком словно он является поэтом. Длинный перевёл взгляд на сестёр, а потом на дверь, закончив говорить. Упоминание домовладельца было неспроста - сходит человек с ума, то и дело хватаясь за крестик, нашёптывает молитвы за прекращением ужаса. Они здесь все сходят с ума. «— Кхе-кхе.. Было бы чему выживать, приятель… Нервы уже ни к чёрту.. Кхе-кхе… Тебе не стоит переживать обо мне. Со мной судьба кхаа-хаа… не сжалится, но, может, моим детям и вам повезёт.» Он уже никогда не узнает, что станет с его детьми, выживут ли они. Его сын, Витенька, любил слушать истории отца и с гордостью говорил, что, когда вырастет, тоже станет тушить пожары. Мирославу тогда было радостно слышать это, а теперь - страшно это представлять, он не хочет чтобы он повторил его судьбу. А его дочь, Катюша, любила играть с ним в дочки-матери, чаепития или подсовывала ему кукол - однажды чуть не уговорила надеть платье. Пожарный согласился бы и на это сейчас, лишь бы всё вернулось назад. Он бы отдал, сделал всë что угодно, лишь бы вернуться к семье в нормальном состоянии и виде. Представить радостные лица его детей, как они бегут его встречать и обнимать. И рядом лицо их бабушки, что складывает руки на груди, тихо цокая под нос. Женщина советской закалки, но она смогла заменить детям мать и воспитывать их, пока сам Пожарный был весь в работе. Он скучал по своей семье. Ему было стыдно, что бросил их. Да, с благой целью, но какой ценой? Дети потеряли свою опору в жизни, которая рухнула в один миг. Наверное, они сейчас грустят или злятся на него. Он не знал и не хотел знать - это окончательно сломало бы его.  «— Жаль, что я не получу вестей… Кхе-кхе… Остаётся только тешить себя пустой надеждой.. Другого выхода у меня нет.. В конце-концов не думаю, что моя мать с ними одна справиться.» Тяжело вздохнув, Есенин положил руку на плечо Пожарного, стараясь не давить - просто заземляя его. «— Судьба насильно мила не будет, но хер его знает, как всё обернётся. Думаю, они живут так же, как мы здесь, а может, и лучше. Уверен, они запомнят тебя хорошим и любящим человеком.» Есенин отвел взгляд, чувствуя неловкость. Эти разговоры давили на него, словно сжимая рёбра. Мирослав лишь покачал головой - такие слова не утешали, а лишь разжигали тоску и желание вернуть всë назад.  Он опустил голову. Силы держаться иссякли, он больше не мог быть стойким. Закрыв глаза, он почувствовал, как по изуродованным щекам покатились слёзы, открывая миру его боль. Это было… жалко. Так грустно.  Длинный смотрел с недоверием, отдернув руку, словно его ударило током. Это было странно и неловко, но в то же время… по-человечески. Он не мог утешить бедолагу - только дать ему выплакаться. Возможно, в этом и был мужской поступок - не скрывать свою боль.  «— Просто выпусти это.» Коротко бросил Длинный, скрестив руки на груди. Голос его был тихим, но полным сочувствия. Он не собирался кричать или говорить, что это неправильно.  Неправильно - было бы остановить его и добить окончательно.