Изнанка лета (вышитая жемчугом по чёрному)

В день, когда Валентин заговорил о каких-то странных водах, они загулялись в холмах у Южного тракта. Солнце клонилось к закату. Возвращаться не хотелось. Малиновые звёзды дикой гвоздики светились в траве, Соберано щипал их спокойно, а вот Кану они не нравились — он обходил их губами, выбирая клевер и мышиный горошек. Из любопытства Арно сорвал гвоздику и разжевал. Оказалось душисто, но горько. С чего же тогда зашёл разговор? Они болтали ни о чём и обо всём, иногда смеялись, иногда надолго замолкали. Тогда говорили холмы — стрёкотом кузнечиков, что разбрызгивались из-под сапог во все стороны, стоило шагнуть с тропы, и хрустом стеблей, и тёплым лошадиным дыханием. Кажется, Арно спросил, боится ли Валентин щекотки, а тот ответил: — Я не знаю. И сперва Арно не понял. Что тут знать или не знать? Это же не задача по баллистике. А когда понял, не поверил. — Тебя ни разу как следует не щекотали? Валентин ответил взглядом, который был красноречивее слов. А ведь и правда. Вспомнить, какая там семья… Хорошо, если кормилица, прикладывая младенца к груди, к нему обращалась не на «вы»! — А знаешь, надо выяснить, — заявил Арно. — Иди-ка сюда. Ли бы сказал, что подобная возня простительна разве что щенкам, бабочкам, детям и прочим созданиям счастливым и неразумным. Но Ли тут не было. И, что бы ни подумали холмы — они оставили это при себе. Живьём Валентин даваться не собирался. Они покатились по траве, сбивая белесые шары одуванчиков и пугая шмелей. Запах разогретой земли мешался с запахом чужой кожи. Арно не знал жалости (школа Эмиля!) — но Валентин, изворачиваясь змеёй, не издавал ни звука. Только прерывисто дышал. Отбивался он яростно, Арно ощутимо прилетело коленом в живот, но ярость сильного гибкого тела под руками лишь плеснула масла в огонь. Наконец тот выдохнул: — Довольно. И только тогда Арно, сам порядком запыхавшись, рухнул рядом в траву. Поодаль озадаченно перефыркивались кони — не могли взять в толк, с чего это хозяева вдруг ополоумели. В густом, как мёд, стрёкоте кузнечиков плыл белый пух. Две сцепившиеся пушинки Арно выпутал из волос Валентина. Тот явно старался выровнять дыхание, но к скулам будто по лепестку гвоздики прилипло. Половина пуговиц на колете расстегнулась, шёлк рубашки белел под солнцем. Так белеют нераскрытые пушинки в сердцевине цветущего, жёлтого ещё одуванчика, если хорошенько разворошить её пальцами. Кому можно его таким видеть? Никому, упоённо подумал Арно, только мне, мне одному. Он сцепил пальцы в замок, чтобы не сделать ещё что-нибудь беззаконное. Например, продёрнуть вместо пуговицы душистую головку клевера. Или… Или. — Неоднозначный случай, — авторитетно заявил он, отгоняя жаркие мысли. — По моему мнению, щекотки ты скорее боишься, чем нет. Но человека, который при этом от неё не смеётся, я ещё не видел. Над ухом сердито жужжал шмель, пытаясь удержаться в чашечке колокольчика. Тонкий стебель гнулся. Шмель негодовал. Не дождавшись ответа, Арно приподнялся на локте — и встретился со светлым прозрачным взглядом. Спрут был задумчив. — Наверное, надо столкнуться с этим раньше, — сказал он. — Есть вещи, которым учатся в детстве, и наверстать их нельзя. Я вот не научился смеяться от щекотки. Ни его тон, ни слова Арно не понравились. В них звучало знакомое «со мной что-то не так». Отголосок вещей, о которых здесь, летом, наедине, думать совершенно не тянуло. — Да какая разница? — Я много чего не умею, что умеют другие, — Валентин глядел в небо. — И много чего о себе не знаю. Люди видят то, в чём я лучше прочих… — И скромнее! — ...но не задумываются, что любой прибыток существует за счёт убытка. Вряд ли кто-то поверит в то, что я до двадцати не умел целоваться. Арно бы и правда не поверил, если б не столкнулся с этим обстоятельством в лоб. Весь свой прошлый опыт в любовных делах Спрут сухо описывал фразой «ничего, о чём мне бы хотелось вспоминать», и Арно не лез в душу. — Подумаешь. Во-первых, знаю только я, и я болтать не буду. Во-вторых, какая разница? Ты шустро учишься, за что бы ни взялся. Он сказал это, и тут же захотел целоваться. Любой подтвердит: это лучше, чем думать о всякой чуши. Валентин сел в траве и аккуратно, не измочалив волокон, сломил стебель золотарника с пушистым соцветием наверху. — Поднимись ко мне, пожалуйста. — Мстить будешь? — Непременно, — откликнулся Валентин, но глаза его были далеко. Арно послушно уселся. Фыркнул, когда метёлочка, собранная из мелких жёлтых цветков, тронула его щёку: — Слабовата твоя месть, меня таким не проймёшь. — Я и не ставлю цели. — Тогда зачем?.. — Пробую способы к тебе прикасаться. Разные способы. Ай, ладно. Хочет — пусть делает. Арно невольно зажмурился, когда соцветие задело ресницы. Потом обожгло губы. Почудилось: на них осталась жгучая золотая пыльца, её надо стереть немедленно, лучше всего — чужими губами… Но Валентин глядел сосредоточенно, и будто бы вовсе не на Арно. — Тут залегают подземные воды, — вполголоса сказал он. — Прямо под нами, но очень глубоко. Колодцы на такую глубину не роют… — Ага, — невпопад откликнулся Арно. Тычинки щекотали ему скулу. Прикосновение, которое сперва казалось невесомым и почти приятным, становилось всё труднее терпеть. — Они всегда здесь были, а я только недавно стал понимать. Мир, — Валентин рассеянно провёл кончиком языка по губе изнутри, и Арно задушил порыв склониться к нему и сделать то же самое, но своим языком, — мир будто расширяется. Становится сложнее, ярче, но и опаснее… ты слушаешь? — Я стараюсь, — честно сказал Арно, — но ты мне сам мешаешь, так что не обижайся. Что не так с подземными водами? — Ничего. Они просто есть. Я пытаюсь сказать не про них. А про что, хотел спросить Арно — но не сложилось. Валентин опять тронул золотой метёлочкой его губы, и Арно не выдержал: перехватил орудие пытки, смяв соцветие в горсти. Запахло горьким соком. Валентин усмехнулся — он снова был здесь, живой, присутствующий: — Для человека, которого «таким не проймёшь», ты держался до прискорбного недолго. Гордость вопияла о возмездии. Возмездие последовало. Они валяли друг друга по траве и целовались, пока солнце не село. Могли бы и дальше — не придави Арно ладонью пчелу. Та, как нарочно, спряталась в клевере, чтобы умереть быстрой бесславной смертью. Жало засело глубоко, и Валентин, повертев его руку перед глазами в тающем закатном свете, заявил, что без иглы не вынуть. Пришлось возвращаться в замок, втайне надеясь, что никто из домашних не заметит, что распухла не только ладонь у Арно, но и губы — у обоих. К разговору о подземных водах Валентин больше не вернулся. Как и к фразе, которую выдохнул полушёпотом, путаясь волосами в цветах, за миг до злосчастной пчелы. «Мне нужно взять тебя в воде», — сказал он. И Арно не поклялся бы, что ему не послышалось, но… Но. Жало-то вынули, а как вынуть из головы мысль? * * * Есть то, о чём Валентин говорит, и то, о чём Валентин молчит. Второго — больше. Может, Валентин ещё не привык к нему до конца; а может, в тёмном потайном языке, на котором изъясняется его душа, попросту нет нужных слов. Либо ему придётся учить иные языки, либо Арно — распознавать, что стоит за молчанием. Хорошо, что Арно этим ничуть не тяготится. Это будто шарить рукой вслепую на дне ручья. За пляской бликов не видно, что у тебя под пальцами — галька? Чья-то вылизанная волнами кость? Жемчужная раковина? Пока не достанешь, не узнаешь. С Валентином так, и никак иначе; Арно сперва этого не понял. Он-то привык считать, что видит людей сразу — и до донышка. Так Мэллит верит своему чутью на пряности. Она ни у кого не спрашивает, просто знает: хорош ли тмин, не перележала ли горчица, и не продают ли сушёные лепестки заурядной календулы под видом дорогущего шафрана. Арно себе тоже верил… а потом оказалось, дурак он, каких поискать. Что ж, он теперь умнее. Он знает, что знает не всё. И готов узнавать, пусть даже вслепую, на ощупь. * * * — Если бы ты мог сделать со мной что угодно, — говорит Валентин безмятежным тоном, — что бы сделал? Это тоже игра. Фехтование с защитными наконечниками: оружие настоящее, но жертв не будет. Полуденные тени жмутся к ногам. Песок на дорожках в парке вот-вот расплавится в стекло. Лицо у Валентина скучающее; со стороны кажется, будто они лениво беседуют о погоде. У пруда белеет мамин зонтик. Оба церемонно раскланиваются с ней издалека. Наедине Валентин такого не спрашивает. Наедине они целуются, как безумные, однако это и всё. Словно ничего, кроме поцелуев, в мире не существует. Иногда Арно посещает сумасбродная мысль: Валентин бережёт его от чего-то — но от чего? — Дай-ка подумать. Надел бы на тебя шляпу с полями пошире, а то твой длинный нос, кажется, обгорит… — И только? — Нет, но мне и так жарко, а если начну рассказывать, станет ещё хуже. Валентин без слов принимает ответ. Улыбается — больше глазами, чем губами. Молчание не тяготит, и всё же неотвеченный вопрос набухает в нём, как зерно, брошенное в воду. «Сделать со мной что угодно...» Леворукий! В такие моменты Арно кажется: никакой он не ловец ракушек, он ракушка и есть. И его осторожно, неспешно обстукивают о камень. — Вот зачем ты спрашиваешь? — Потому что хочу знать, очевидно. Ты бы выбрал взять или отдаться? Леворукий!.. Трогать Валентина сейчас нельзя, поэтому Арно обрывает соцветия рябины над головой. Его знания о гайифской любви почерпнуты из чужих рассказов (по большей части нетрезвых). И ещё из книг. Была такая в библиотеке: ветхая, с чиненым корешком, с расколотым гальтарским щитом на обложке... Под обложкой теснилась, помимо истории Марка и Лакония, ещё дюжина сюжетов — не таких известных, но таких же слезовыжимательных. В четырнадцать читать её было иногда смешно, иногда скучно, а от некоторых мест странно щекотало в груди — и Арно спешил пролистать их, быстрее дойдя до «шлемов медных блистанья». Читать про войну, вспоротые животы и трупных мух было проще, чем про любовь. Не так давно ему стало любопытно, каково будет перечитать её — сейчас, свежим взглядом. Но книга сгорела вместе с мамиными гобеленами и прочими дурацкими, милыми, пыльными сокровищами Сэ. Арно имел неосторожность ляпнуть об этом при братьях, и вскоре получил известие, что Рокэ Алва вызвался добыть ему издание лучше и полнее. «Без эсператистской цензуры» — что бы это ни значило. Арно завопил, что незачем Алве беспокоиться, у того и так дел полно… однако Алву было уже не остановить. Что ж! Новая книжка так новая книжка. Может, он из неё и правда что-то почерпнёт? Из старой Арно почерпнул в основном то, что любовь между мужчинами — это когда один умирает, а другой кучу страниц рыдает над ним шестистопным ямбом. Нет, иногда перед смертью кто-то успевал «с другом подняться на ложе из диких фиалок». Но дальше поработала либо та самая эсператистская цензура, либо стыдливость четырнадцатилетнего Арно, вымарав из памяти всё начисто. Ну хоть знанием гекзаметров в Лаик блеснул… — Ты задумался. — Я бы и то, и другое попробовал, — признаётся Арно. Толку увиливать? Он проснулся сегодня на мокрой простыне, и во сне это Валентин был под ним, обнимая коленями… нет, об этом лучше сейчас не думать. Но и при мысли об обратном по хребту тоже пробегает жар. Умыться бы водой со льдом… С языка само слетает: — А ты? И Валентин больше не улыбается. Взгляд у него становится далёкий. Как тогда, на лугу — когда он, ни с того ни с сего, заговорил о подземных водах. — Я… Ого. Валентин, ищущий слова — почти такое же диковинное зрелище, как Валентин, позволяющий валять себя в траве. Арно терпеливо ждёт, хотя, видят Создатель и Леворукий, Арно не рождён для терпения. — Я хочу от тебя многого. Это может… Опять умолк, ну что ты будешь делать? Арно оглядывается — и берёт его за руку. Раскрывает чужой кулак пальцами, словно бутон цветка. Рядом с запястьем у Валентина розовеет шрам. Тонкий, знать не будешь — не разглядишь. У Арно есть шрам, парный к этому. Память о стылой ночи, в которой мёртвая девушка скреблась к нему в окно, и Валентин сказал: «Я был бы признателен, если бы ты одновременно со мной порезал левую руку», и Арно сперва ответил: «Конечно», и уже потом — «А зачем?» Сейчас, в сердцевине лета, это кажется сном. Ладонь у Валентина влажная, и он вздрагивает, когда Арно гладит её большим пальцем. — Это может оказаться странно, — говорит Валентин. — Ты не возражаешь против того, чтобы искупаться со мной и посмотреть, что из этого выйдет? Арно прыскает. Интересно, этот парк слышал более замысловатое приглашение к греху? — Хоть здесь, хоть сейчас, только мама уйдёт… — Нет, не здесь и не сейчас, — Валентин не поддерживает шутку. — Послушай, я хочу, чтобы ты понимал. — Да? — Там темно, — говорит Валентин, не спуская с него прозрачного взгляда. — Но если я тебя туда не отведу, мы так и не познакомимся. * * * Никакого «ложа из диких фиалок», конечно, нет. Есть песок и осока. И чуть дальше, разумеется, крапива — к вашим услугам. Чтобы сюда добраться, пришлось брести в крапиве по пояс, а выйдя, Арно обнаружил у себя на животе растерянную жёлто-чёрную гусеницу. Здесь, под откосом, выходит на поверхность подземный ручей — тот, что берёт начало в парковом пруду, как сказал Валентин. Арно верит на слово. Ливни шли неделю, он измаялся взаперти и теперь ощущает себя жеребёнком, которого выпустили из тёмной конюшни. На коряге, торчащей из воды, раздувают горло квакши. По откосу змеятся следы обмелевших потоков. Сапоги проваливаются во влажный песок, под ними хрустят беловатые останки ракушек. Пахнет влагой и сырым деревом. Арно рад квакшам, рад ручью; был бы рад и крапиве, не искусай она его за пальцы. Мысль о том, зачем они здесь, Арно старается держать на привязи — иначе сердце пускается в совсем уж безудержный пляс. — Вода поднялась, — замечает Валентин. — Смотри, кувшинки затопило. И правда: в желтоватой толще колышутся на стеблях белые цветы. Были над водой, оказались под водой. Погибнут, наверное. Или им и там хорошо? Нет, вряд ли, они же не водоросли… Арно косится на Валентина. Тот смотрит на кувшинки, опустив тёмные ресницы. Удивительно, что, пока он был при дворе в Олларии, тамошние мраморные статуи астэр не похитили его профиль и не оставили себе. На кончик этого острого носа хорошо ловились бы лунные отсветы, опавшие листья, и что там ещё, наверное, любят астэры. — Купаться, — напоминает Арно. Он расстилает плащ на песке и принимается распускать завязки колета. За этим они пришли, верно? По крайней мере, так звучал уговор. Купаться — и «посмотреть, что из этого выйдет». Конец цитаты. Может, Арно и стащил загодя пузырёк льняного масла, а перед выходом опустошил его у себя в комнате на треть, однако не орать же об этом на всё графство. — Подожди, — говорит вдруг Валентин. — Я сам тебя раздену. Вот как, значит? Арно ухмыляется и протягивает руки. Сердце бьётся, что твой набат, но виду он не подаёт: — Прошу. Тот не спешит. Глядя на вытягивающие шнурки из петель бледные пальцы, Арно сглатывает. Он их ни разу не целовал. В вопросе прикосновений к рукам Валентин особенно щепетилен. Чужих он вообще редко касается без перчаток; Арно позволено больше, но, трогая его руки, — даже невинно, между делом, — он не может не замечать, как тот замирает. Хотя было бы неприятно — сказал бы, верно? Отвести глаза трудно: к моменту, когда эти пальцы помогают Арно выбраться из рубашки, его член уже оттягивает сукно штанов, тяжёлый и горячий, как раскалённый на солнце камень. Вот сейчас всё и выясним, думает он, перехватывая руку Валентина за запястье. Рубашка падает к ногам, чтобы наверняка испачкаться в песке. Арно трогает губами острую костяшку, вторую, третью — и жилы под тонкой прохладной кожей натягиваются, будто струны. — Не нравится? Вместо ответа Валентин выдыхает через нос. Ясно. Ещё одна вещь, о которой мы молчим. Остаётся идти на ощупь. Арно целует снова,в этот раз наглее, щекочет языком нежную выемку между мизинцем и безымянным — и теперь Валентин уже ощутимо вздрагивает и отнимает руку. — Всё-таки нет? — Дело не в этом. — Валентин прикусывает губу изнутри, почти незаметно. — Может, и да, но не сейчас. Пожалуйста, не отвлекай меня, это мешает. — Ладно... Буду кротким, как соблазняемая монахиня. Валентин едва слышно фыркает, переходя к застёжкам его штанов. Нет, смотреть на эти белые пальцы поверх чёрного сукна, видеть, как поблескивает аметист в старинном кольце в непосредственной близости от гульфа — совсем невыносимо. Во рту сухо. Арно борется с желанием если не толкнуться ему в ладонь, то хотя бы подуть на маячащую перед глазами каштановую макушку, чтобы разлетелись пряди. От напряжения звенит всё тело. И ведь Валентин даже не думает приласкать его хоть немного! Собран и точен, ни одного лишнего движения… как есть Спрут! Арно душит жалобный звук, родившийся в горле, и стряхивает с ног штанины вместе с бельём. Если огнеглазый демон из сказок, которого им с братьями назначили в предки, и правда где-то там есть — сейчас он не узнаёт своего потомка. «Кто ты? — хохочет Астрап, сотрясая Ожерелье. — Я тебя такого не рожал! Терпелив и смиренен, поглядите на него!» Всего-то стоило — влюбиться по уши… — Мне давно было любопытно, — невозмутимо замечает Валентин, — узнать масть. — Масть? — У тебя светлые волосы, но тёмные брови. Как ты понимаешь, я гадал… — Зараза! — Арно, значит, тут, как дурак, думает о любви, а этот! — Снимай свои тряпки, что я один раздетый стою? Или погоди… мне разрешишь? Валентин качает головой и сам берётся за пуговицы лилового платья. Ожидаемо — хоть и немного обидно. Арно глядит жадно, трогает взглядом всё, что ему пока не дают трогать руками. У него самого, как и у Ли с Эмилем, уже к Летним Скалам пальцы становятся смуглее прикрытых рукавами запястий. Но про таких, как Валентин, говорят: «искупался в солнце и вышел сухим». Бледный, как молоко. Что лицо, что живот, что… ох, Леворукий и все его кошки. — Вы довольны, виконт? — Вполне, — говорит Арно пересохшим ртом. Он не сможет поднять взгляд, даже если на западе сейчас встанут два солнца. Валентин его хочет. Не то что бы Арно этого не знал. Но одно дело знать, другое видеть. Нагой, выпростанный из гербовых цветов и жёстких швов, Валентин кажется почти беззащитным. На бедре отметина шрама — уже зажившего, от шпаги Дика. Белое на белом… Мысль о том, что они могли бы разминуться, остаться наполовину врагами, наполовину незнакомцами, и Арно никогда бы его таким не увидел, вдруг больно колет в подреберье. — Не отставайте, — говорит Валентин, и в три шага оказывается в воде. А потом делает то, чего никто не ждёт от герцога Придда, но что сделал бы любой живой человек из плоти и крови, двадцати лет от роду, стоя в летнем ручье — от души плещет в Арно водой. — Ну, ты напросился! Кажется, они пугают своей вознёй квакш: те удирают в заросли. Вода, идущая из-под земли, холодная — но это даже хорошо. Арно жарко в собственной коже. Меньше всего он хочет выставить себя на посмешище из-за того, что распалился слишком сильно и слишком рано. Ноги уходят по щиколотку в ил, Валентин выскальзывает из рук, оба хохочут. Огромная изумрудная стрекоза глядит на них, усевшись на лист осоки. Арно упускает момент, когда их шутливая борьба заканчивается, и они оказываются лицом к лицу, по грудь в медленном ленивом течении. Под водой их тела отдают золотом и охрой. Валентин больше не уворачивается, но Арно всё равно стискивает его за пояс — просто на всякий случай. — Не удирай, — просит он. Валентин глядит из-под намокших ресниц, его дыхание щекочет Арно губы. — Что ты там хотел? Я согласен, я готов… Бедром он ощущает чужой налитый член. Это и восхитительно, и почти больно, и Арно в изнеможении переступает по мягкому илистому дну. Он в жизни не сдерживался так долго. Вода больше не остужает, она тёплая, как парное молоко. Когда Валентин наконец его целует, Арно даже не пытается приглушить стон. Лишь раскрывает рот, глубже впуская его язык. Со стороны, наверное, похож на голодного птенца. Под спиной оказывается что-то сучковатое и скользкое. Та самая коряга, с которой спаслись бегством квакши. Она прогибается под его весом, царапает спину — но Валентин всё ещё целует его, а потому Арно решает, что это неважно. Он позволяет почти опрокинуть себя на ненадёжную опору и развести себе колени. Какой он всё-таки молодец, что заранее подумал о масле. — Я не знаю, как это будет, — едва слышно говорит Валентин. — Не знаю, что ты увидишь. Я давно хотел, но.. — Давай уже! Валентин склоняется ниже. Влажные пряди падают ему на глаза. Тело раскрывается под чужим напором, и Арно хватает воздух ртом. Это не больно, но непривычно. Совсем не то же самое, что наедине с собственными пальцами. Тогда он всё решал сам. Сейчас ему даже не на что толком опереться и не за что ухватиться. Коряга громко хрустит от первого же толчка. Трухлявая! Развалится, как пить дать! Но это, решает Арно, заботы коряги. Не у всех есть под рукой ложе диких фиалок — и что теперь? Не жить, не любить? Ещё один толчок отдаётся огненным эхом в глубине тела. Как со стороны, Арно слышит свой вздох. Цепляется мокрыми пальцами за плечи Валентина, пытается убрать волосы ему за уши — лицо, я хочу видеть твоё лицо — но тяжёлые от воды завитки выскальзывают и снова закрывают тому глаза. Медленные, неумолимые движения раскачивают их обоих, как в колыбели. Ещё не хорошо, но уже почти… ох! Кажется, он ждал слишком долго. Тлеющий жар прорвался, отыскал новую тропу в теле, и теперь внутри разливается раскалённое золото. Сучья впиваются в спину. Запах мха и сырого дерева оседает в ноздрях. Арно запрокидывает голову, позволяя волнам целовать себя в виски. Вода тёплая, почти горячая… почему она почти горячая? Так разве бывает? Ему жарко от любви, но не настолько же; они будто в нагретой ванне… — Так давно хотел, — шепчет Валентин, и сквозь сеть спутанных волос Арно наконец видит его глаза. Они белы, как жемчуг. Ничего человеческого в них нет. Очередной толчок вышибает из Арно вскрик. Вода колышется, обнимая его, затекая в рот и уши. Он вдруг ощущает — хребтом, кожей, всем собой — что дна под ним нет, и его тело будет долго, долго опускаться в мутной охристой взвеси, прежде чем всколыхнёт сонный ил. Целиком в чужой власти. Отдался добровольно. Краем сознания, — тем краем, что не затоплен удовольствием, — Арно понимает: ему должно стать страшно. Что-то должно в нём сейчас очнуться, заорать, забить тревогу, спасая его жизнь и рассудок… Но Арно не страшно. Почему ему не страшно? Он упирается спиной в корягу и подаётся светлоглазой твари навстречу. Хочет с ним на дно? — давай на дно! Пусть даст ему всё, пусть покажет ему свою бездну. И тварь показывает. Арно смотрит золотыми глазами кувшинок, погребённых толщей воды. Глазами утопленных младенцев, играющих в садах на дне моря. Глазами жемчужин, которые умрут в раковинах и никогда не увидят солнца. Это — я, говорит тварь, не языком, но всей собой; я хочу забрать тебя себе. Так бери, отвечает он. Он не знает, почему всё так, как есть. Почему там, где положено быть ужасу, в нём лишь любопытство — и искра узнавания. Ему хочется посмотреть и на себя тоже. Увидеть, какой он — глазами бездны. Но он не успевает. Светлоглазая тварь, — Валентин, его Валентин, — коротко стонет и жмурится, склоняясь над ним. Арно целует первым. На языке горчит соль четырёх морей. В морях водятся древние чудовища, там можно умереть, по-настоящему, взаправду… но я равен тебе, и — — и мне ничто не грозит. Вот почему. Всё всегда было так просто. Удовольствие закипает внутри, и вода тоже кипит. Это щекотно. Сквозь пар светятся зелёные звёзды. Вода целует его всюду, пока он изливается в неё, задыхаясь. Треща, ломается под спиной коряга, и Арно с облегчением откидывается в бурлящее течение. Над глубиной его больше ничего не держит — но и не нужно. Тот, кто одной крови с этой глубиной, любит его. Кажется, всё это время он пытался сказать ему об этом. * * * — У тебя спина исцарапана. Только хорошо зная Валентина, можно распознать оттенок вины в его голосе. Арно поводит лопатками. Саднит и правда нещадно, но за пару дней заживёт. — Посплю пока на животе. Или на боку. Они сидят на расстеленном плаще, касаясь плечами. Песок холодит сквозь отсыревшую ткань. Над ручьём поднимается, звеня, лягушачье крещендо. Развопились! Если верить народным приметам, это значит, что завтра жара вернётся. Арно встряхивает подсыхающими волосами и подставляет закатному солнцу затылок — там вечно сохнет хуже всего. — Как ты? — Валентин делает вид, что разглядывает осоку. Разумеется, спрашивает он не о царапинах. — Я не понял до конца, что именно случилось, и, кажется, немалую часть забыл. Но, — Арно усмехается, прикусывая ноготь на большом пальце, — было хорошо. Пережитое наслаждение ещё тлеет в теле, как угли под остывающей золой. Наверное, у людей обычно не случается провалов в памяти после любовных утех. Наверное, Арно должно это обеспокоить. Хотя бы чуть-чуть, приличия ради. Но голова у него лёгкая, и беспокоит в основном то, что они явно опоздают на ужин. Ещё и обед пропустили… — Я быка бы съел, а ты? Валентин наконец смотрит на него. Долго, не мигая. На щеке у него остался то ли обрывок зеленоватой водоросли, то ли ещё какой-то мусор из ручья, и Арно осторожно убирает его пальцами. — Позволь спросить: что именно ты помнишь? — Тебя, в основном. И воду. В какой-то момент вы с ней стали одним и тем же, или мне кажется? Мне понравилось всё, кроме коряги. Тот выдыхает, тихо-тихо, долго-долго. Будто в нём слишком много того, что он хочет — и не умеет — сказать. Море силится излиться через бутылочное горлышко. — Соглашусь, — говорит он наконец чуть осипшим голосом, — в части обстановки получилось непродуманно. — Ну с другой стороны, тебе же надо было в воде, не могли же мы незаметно вынести из замка кровать и поставить в ручей… Слушай, почему ты не дал себя раздеть? И трогать толком не дал? — в голове приятная пустота, как от хорошего вина, и Арно чувствует себя вправе болтать, не сдерживаясь. — Я чудовищно волновался, — ровным тоном говорит Валентин. — Я знал, что тебе вреда не причиню, однако… Несказанное повисает в розовом вечернем воздухе. Валентин способен причинить вред; Валентин его уже причинял. Похоже, ему с этим знанием живётся тяжелее, чем Арно. — Мне казалось важным держать всё в своих руках. Ты этому не способствовал. — Какой я, посмотрите на меня, — фыркает Арно. — Ай! Нырнув ему за спину, Валентин целует его прямо в горящую ссадину. Арно не видит, но ощущает кожей, что тот улыбается. — Я позволю тебе потом. Если захочешь. — Захочу, не надейся. Значит, ты больше не боишься, что прикончишь меня, или сведёшь с ума, или чего ты там боялся? Валентин утыкается губами в изгиб между его плечом и шеей, и так и замирает. Долго молчит. А когда наконец заговаривает, тревожа дыханием волоски на загривке — то говорит будто вовсе не о том: — Не знаю, чем я тебя заслужил. — Так, вот к этим разговорам я, пожалуй, не готов. Прекращай, или я сбегу ужинать прямо сейчас. — Как скажешь. Но мне правда жаль, что ты не можешь увидеть себя так, как вижу я. Надеюсь, — добавляет Валентин задумчиво, — когда-нибудь я отыщу способ тебе показать. * * * Арно снятся берега, чьи очертания не похожи на нынешние, и тающая пена на камнях, и что-то ещё — что-то, что он забудет, когда проснётся. Сквозь сон он ощущает, как ворочается под боком Валентин. Тот не привык спать с кем-то в одной постели, о чём честно сказал — вечером, когда они, сытые и утомлённые, растекались по простыням при догорающей свече. «Я немного полежу и пойду к себе. Иначе не высплюсь, и тебе доставлять неудобства тоже не хочу». «Не сверзишься, в темноте-то? — зевнул Арно. Ему было лень даже выпростать ладони из-под чужой ночной рубашки. — Роса, подоконник мокрый...» Валентин сонно заявил, что сомнения Арно в его ловкости оскорбительны. Но, судя по зеленеющему за окном рассвету, всё же передумал. И славно. Лучше плохо выспаться, чем сломать шею. Арно стискивает его крепче. Как это прекрасно, и как опрометчиво со стороны Валентина: допускать к себе под рубашку руки человека, знающего, что он боится щекотки… Но коварство подождёт до утра. Дрёма снова утягивает его на глубину. Ему снится он сам — только другой, с изнанки, вышитый алым и золотым по чёрному. Снятся твари из подземных морей — многоногие чудовища, дети слепой темноты. Они шепчут о зелёных звёздах, и о тонком льде над бездной, и о вещах, думать о которых позволено лишь на мёртвых языках, а говорить не позволено вовсе. Тени их щупалец колышутся на потолке. Арно помахал бы им рукой, но руки заняты. Потому он лишь кивает им — и засыпает крепче.