Разные

— Так вот, по поводу фестиваля первокурсников, нам нужно организовать разные площадки. Научной займется Ольга Сергеевна, а спортивной — Вадим Юрьевич. Ольга и Вадим переглянулись. И Ольга не сдержалась. Легкая улыбка, предназначенная только ему, проскользнула на ее губах. Не та учтивая, формальная улыбка, которую она демонстрировала коллегам, а живая, искренняя, выдающая с головой. Вадим, самодовольно приподняв бровь, ответил быстрым, почти неприличным в этой обстановке подмигиванием. Женщина тут же опустила глаза на лежащую перед ней папку, стараясь скрыть зарождающийся смех. Она покачала головой, изображая легкое недовольство его фривольностью, но уголки ее губ предательски дрогнули. В этом напускном порицании скрывалась целая гамма чувств: смущение, нежность, и безграничная, уже почти привычная любовь к этому мужчине. Эта его дерзкая уверенность в себе всегда обезоруживала ее. Наглый. Бесстыдно обаятельный. Он умел одним взглядом, одним жестом сбросить с нее броню серьезного преподавателя, превратив в смущенную девчонку. Но, несмотря на все ее ворчание — про себя, разумеется — любимый. Любимый до безумия. «Ну, что с ним поделаешь,» — с теплом подумала она. — Проблема следующая, нам нужно распределить время, и, к сожалению, больше времени должно уйти только на одну из этих площадок. — А в чем проблема? Понятно же, что нужно больше времени на спортивную площадку, — прозвучал елейный голос Виктории Олеговны. Она послала Вадиму лучезарную улыбку, от которой его передёрнуло. Неприятно. Ольга вскинула голову. Взгляд, скользнувший по Виктории, был полон презрения. «Липнет, как репейник,» — пронеслось в голове. Ревность острым когтем царапнула сердце. Она всегда чувствовала дискомфорт от излишнего внимания Виктории к Вадиму. Сколько усилий стоило держать себя в руках, прятать волнение за непроницаемой маской спокойствия. И раздражало это до зубовного скрежета по одной-единственной, чертовски болезненной причине: Виктория была пугающе похожа на Вадима. Такая же легкая, способная найти общий язык с кем угодно, горящая энтузиазмом по поводу молодежных мероприятий, готовая схитрить, ловко обойти острые углы, чтобы добиться своего. А ещё её умение нравиться, её напористость… Всё это, как и у Вадима, магнетически притягивало к себе людей. Казалось бы, идеальная пара. — Виктория Олеговна, с чего бы это? — сталь в голосе Ольги резанула воздух. Она и сама удивилась резкости тона. — То есть наука требует меньшего времени, чем все эти… «попрыгушки»? Вадим нахмурился. Он не любил, когда ее научный снобизм выходил наружу, тем более, когда это касалось его работы. — Попрыгушки? — Вадим уставился на Ольгу, недовольный тем, как она назвала его «детище». В глубине души, его задело это пренебрежение, тем более, в присутствии других. — А я согласен с Ольгой Сергеевной, — прозвучал ровный, успокаивающий голос Федора Константиновича. — Наука требует гораздо большего погружения, концентрации и, безусловно, времени, — он выделил последнее слово, словно ставил точку в споре. Вадима это не просто разозлило, это его взбесило. Этот вечно правильный, вылизанный до блеска, Федор Константинович, с его выверенными жестами и безупречными манерами. И такой идеально подходящий его Ольге — сдержанный, интеллигентный, стабильный. Казалось бы, идеальная пара. — Только это не так интересно первокурсникам, — парировал Вадим, стараясь не смотреть на Ольгу. — Да что Вы, Вадим Юрьевич… — Москвина уже закипала. Её щеки покрылись нездоровым румянцем, контроль и выдержка были потеряны. — Ольга Сергеевна, обесценивание нам ни к чему, но я согласен, что нужно больше времени на спортивную площадку, — Казанцев очень сильно пытался сохранять спокойствие, но легкая обида сквозила в голосе. Это глупость. Просто работа. Она не должна вставать между ними. — Так, коллеги, — раздался голос ректора. — Зря я затеял этот спор. Сделаем тогда перерыв между площадками и дадим всем равное время. Но Ольга и Вадим уже завелись. Страшно приревновали друг друга, каждый по-своему. Ольга смерила Вадима ледяным взглядом, полным упрека и разочарования. Вадим, чувствуя вину и раздражение одновременно, отвернулся, барабаня пальцами по столу.

***

— Вадим! — Ольга вошла в кабинет Казанцева после совещания, лицо пылало от гнева. Внутри все кипело от обиды и ревности. — Надо же, кто пожаловал, сама царица наук, — Вадим, откинувшись на спинку кресла, иронично раскинул руки, встречая ее. Пытался отшутиться от той колкости, что проскользнула между ними во время совещания, надеясь сгладить острые углы. Но в глубине души понимал — шутки здесь неуместны. — Казанцев… — она выплюнула его фамилию с таким ледяным презрением, что Вадим невольно поежился, ощутив холод, пронзивший его до костей. Этот тон он знал слишком хорошо — предвестник бури. — Оль, ну правда, ничего такого не произошло. Ну что ты сразу в штыки? Ректор все мирно разрешил, вынес соломоново решение. Надеюсь, твой царь науки не сильно расстроится, — попытался он разрядить обстановку, поддразнивая ее легким намеком на ревность. Знал, что играет с огнем, танцует на краю пропасти, над бездной непонимания, но не мог удержаться. Внутри у самого еще кипела легкая злость, подпитанная ревностью, как уголек, раздувающий пламя. — Чего? — Ольга вскинула тонко очерченные брови, дугой удивления обрамляя ее сапфировые глаза. Она казалась совершенно искренней в своем недоумении. В ее глазах читалось искреннее непонимание, словно он говорил на незнакомом ей языке. — Ну, Федор Константинович так рьяно пытался тебя поддержать. Прямо как рыцарь в сияющих доспехах, готовый сразиться за свою даму сердца. Что, не заметила его благородный порыв? — Знаешь что, Вадим? А ты? Ты думаешь, я слепая? Не заметила, как пыталась к тебе подлизаться эта… Виктория? — голос ее дрожал от сдерживаемых слез обиды, ком застрял в горле, не давая говорить свободно. — Ее право. Я не реагирую на это никак. Мне абсолютно все равно. Ты же знаешь меня, Оль, — Вадим попытался уверить ее, глядя прямо в ее прекрасные, но сейчас полные гнева глаза. — Не правда! Ты поддержал ее, а не меня, — выпалила она, обвиняя его во всех смертных грехах. Ей было больно, и она жаждала, чтобы он увидел эту боль. — А вот это не правда уже от тебя. Я поддержал идею. На нее мне плевать с высокой колокольни, ты же знаешь. И да, ты знаешь, что это моя работа, — Вадим попытался оправдаться, ведь был уверен, что она понимает его, что она знает, еще с первой встречи, с первой перепалки до их отношений, что он действительно всегда будет стараться продвигать то, чем горит. Но никогда не желая нанести ей и малейшего вреда. Да и плевал он на этот фестиваль… Если бы не ее реакция и его ревность, вообще бы ничего не сказал. — Работа значит… Хорошо. Получается… Мы с тобой слишком разные! — Чего? — Вадим был ошеломлен таким поворотом. Куда все это катится? Неужели из-за рабочей ситуации все может закончиться? — Разные, слышишь? Мы друг друга никогда не поймём, — голос сорвался на крик, выдавая всю глубину ее отчаяния. Они не слышали друг друга. — Что за чушь ты несешь? Оль, прекрати, — мужчина, оставив стол, подошел ближе, протягивая руку, пытаясь дотронуться до ее плеча, успокоить, но она резко отшатнулась, словно он был прокаженным. Пусть ему было обидно, пусть его задевали ее слова, но он не хотел сейчас раздувать этот пожар, — надеялся, как всегда, решить все обиды привычным объятием, которое всегда творило чудеса. — Чушь? Вот видишь, я еще и чушь несу. Всегда! Иди к черту, Казанцев! — с этими словами она развернулась и, не оглядываясь, бросилась к выходу, хлопнув дверью так, что в кабинете задрожали стены. — Ольга! — Вадим, очнувшись от оцепенения, попытался остановить ее, позвать обратно, но было уже поздно. Дверь уже захлопнулась, оставив его в тишине кабинета, наполненного запахом ее духов и горьким привкусом несправедливости. Заслужил ли он таких обвинений? И… Неужели они действительно настолько разные?

***

Спустя 3 дня.

Ольга вошла в совещательную, и с ней вместе, казалось, ворвался густой аромат терпких вишневых духов. Воздух в комнате, до того спертый и ровный, тут же наполнился ощутимым электричеством. Или это только ему так показалось? Может быть, это от нее, от одного лишь ее присутствия, по его телу пробегают явно ощутимые, волнующие разряды тока, заставляющие кожу покрыться мурашками, а сердце биться в бешеном ритме? Он украдкой взглянул на лица коллег, пытаясь понять, видят ли они то же самое, чувствуют ли тот же самый жар, но их выражения оставались невозмутимыми, сосредоточенными на предстоящем совещании. Значит, это все происходило только с ним, в его личном, охваченном пожаром сознании. Казанцев, машинально поправив галстук, почувствовал, как предательски замирает дыхание где-то в районе солнечного сплетения. Горло пересохло, заставив его нервно сглотнуть. Инстинктивно, он схватил ручку, надеясь, что прикосновение к чему-то поможет ему вернуть утраченное равновесие. Перед ним лежал блокнот, исписанный корявыми заметками, но взгляд упорно, словно заколдованный, возвращался к ней. Она выглядела… невероятно. Не просто хорошо, не просто эффектно, а умышленно невероятно. На Ольге было бордовое платье-футляр с запахом, — ткань, струясь, обрисовывала каждый изгиб ее точеной фигуры, а глубокий винный оттенок платья зажигал в глазах Ольги отблески рубинов, делая ее кожу фарфоровой, а желанность — почти осязаемой. Вадиму показалось, что платье дышит, живет своей собственной жизнью, нарочито подчеркивая те линии, которые он так хорошо знал и любил. Лаковые лодочки в тон удлиняли и без того бесконечные ноги, превращая их в орудие обольщения. Его завороженный взгляд скользнул по безупречным линиям, задерживаясь на тонкой щиколотке, на грациозном изгибе стопы. Орудие, направленное прямо в его сердце. Внезапно галстук стал невыносимо давить на шею. Вадим нервно ослабил узел, чувствуя, как под рубашкой проступает предательская испарина. В горле пересохло, а в голове билась лишь одна мысль: как остаться в здравом уме, находясь так близко к совершенству. Так он и замер, парализованный красотой, готовый сдаться в плен без единого выстрела. Три дня. Три бесконечных, выматывающих дня, каждый из которых тянулся, как год. Дни, вырванные из привычного течения их жизни. Ольга больше не ночевала у него в квартире. Не было больше ни утреннего ритуала — ее пальцы, робко касающиеся его щеки, ни его объятий, согревающих в ночной прохладе. Она, словно тень самой себя, уезжала с работы на такси. Чужая. Сдержанная. Отстраненная. В глазах — ни намека на прежнюю искру. А все разговоры, прежде полные нежности и шуток, теперь скатились к тошнотворному, формальному тону. Слишком глубоко вонзились в него те слова про «разность», брошенные в порыве гнева. Слишком ядовито клубилась в душе ревность, отравляя разум и сковывая сердце. И она не подпускала к себе, выстроив вокруг неприступную стену, явно гневаясь. А он, ослепленный собственной гордостью, тоже продолжал это нарочитое молчание, словно пытаясь доказать что-то самому себе, и не делал ни единого шага к примирению. Человеческая глупость — вот она, во всей своей красе. Неспособность услышать друг друга в тот самый нужный момент, когда пара слов могли бы все изменить. Никому не нужная обида, раздутая до размеров пропасти, зияющей между двумя любящими сердцами. В воздухе висело невысказанное: «Прости», «Я скучаю», «Мне больно». Но молчание было оглушительным, а гордость — сильнее любви. Пока что. Москвина присела на свое место, одарив присутствующих натянутой, словно приклеенной улыбкой. Фальшивой. Вадим, как никто другой, помнил тепло и искренность ее настоящей улыбки, той, что предназначалась только ему. В горле встал ком горечи. — Ольга Сергеевна, вы выглядите очаровательно, — произнес Федор Михайлович, его взгляд застыл на Ольге с нескрываемым восхищением. Опять он. Со своей слащавой, никому не нужной любезностью, с этим приторным обожанием, от которого тошнило. Это его женщина. Даже если между ними сейчас бушует ледяной шторм. Даже если они тонут в пучине обид и недомолвок. И ему, черт возьми, было безумно неприятно слышать, как этот самодовольный павлин осыпает ее комплиментами, пока между ними воздвигнута неприступная стена. Пока он, словно ослепленный и обезоруженный, будто не имеет права точно так же восхититься ее красотой, прижать к себе и сказать то, что рвалось из груди. — Благодарю, — ответила Ольга, стараясь сохранять официальный тон и делая вид, что не замечает его взгляда. Или не делая вид? Маленькая, едва заметная дрожь в ее голосе, чуть сжатые губы — мельчайшие детали, которые Казанцев, как никто другой, умел читать — выдавали ее смятение. Что скрывалось за этой тщательно выстроенной маской безразличия? Неужели она действительно равнодушна, или же это лишь очередная игра, сложная и запутанная, в которую они оба давно уже играют, уставшие и израненные, но все еще не решающиеся разорвать порочный круг? Ручка в его руке, дешевая, пластиковая, не выдержала напряжения и с треском сломалась пополам, разлетевшись мелкими, предательскими осколками. Вадим судорожно сжал обломки в кулаке, чувствуя, как острые края впиваются в ладонь, оставляя на бледной коже багровые полосы, — боль была физической, пульсирующей, но она меркла, терялась в тени той всепоглощающей, невыносимой боли, что терзала его изнутри, разрывая на части. Нет, конечно же, она знала. Она прекрасно знала, как действует на него этот цирк, как его кровь закипает от одного ее равнодушного взгляда. Она знала, что он не сможет отвести от нее глаз, что он будет наблюдать за ней, как зачарованный, даже если это будет его последним мучением. Он поднял взгляд и встретился с ее глазами. На мгновение ему показалось, что он видит в них еле заметную, едва уловимую ухмылку. Победную. Она видела, как он сломал ручку. И это доставляло ей… удовольствие?

— Вадим Юрьевич? — донесся неприятный голос Виктории, вырывая его из своих мыслей. — Да, Виктория Олеговна? — У Вас тут… — Виктория Олеговна не договорила, лишь приблизила руку к его пиджаку, пальцы, накрашенные лаком цвета пыльной розы, коснулись ткани едва ощутимо, стряхивая невидимую пылинку. Движение получилось неестественно долгим, почти интимным, и пиджак под её рукой слегка пополз вверх. Вадим неприятно поежился от чужого, пусть и легкого, прикосновения. Ольга, сидевшая напротив, заметила этот жест. Ее лицо, до этого румяное от его реакции на нее, вдруг побледнело. Вся уверенность, которую она так тщательно собирала по крупицам, моментально испарилась. Ревность, словно ледяная волна, вновь окатила ее душу, оставив после себя лишь горечь и сомнения. Она опустила глаза, скрывая внезапно навернувшиеся слезы, и принялась машинально перебирать бумаги на столе, хотя ни одной буквы не видела. — Ну что, коллеги, начнем, — донесся гулкий голос ректора, выводя присутствующих из оцепенения Вадим и Ольга, погруженные в собственные думы, до конца совещания почти не замечали происходящего вокруг. Лишь мимолетные взгляды, украдкой брошенные друг на друга, выдавали бурю чувств, клокочущую в их душах: то тоска, разлукой вызванная, то ревность, тенью скользнувшая, то восхищение, неподвластное времени и обидам.

«И в пролет не брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу над виском нажать. Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа.»

***

Сумерки уже окутывали город, когда Ольга, робко постучавшись, вошла в кабинет Вадима. После злополучного совещания они так и не пересекались, но целый день тенью преследовали друг друга мысли о случившемся. День тянулся мучительно долго, и вот, наконец, она здесь, перед ним. — Вадим Юрьевич, ректор просил передать Вам эти документы, — произнесла женщина, стараясь придать своему голосу официальную холодность. Она даже нарочито выпрямила спину, будто от этого зависела твердость ее тона. Но в глубине глаз плясали предательские искорки, выдававшие ее истинные чувства, которые она так тщательно скрывала. — Спасибо, Ольга Сергеевна, — ответил Казанцев, принимая из ее рук тонкую папку и кладя ее на стол рядом с собой. Кожа его пальцев, шершавая и теплая, едва коснулась ее, — лишь мимолетный, случайный флер прикосновения. Но этого оказалось достаточно. По телу Ольги пронеслась короткая, но ощутимая дрожь, — легкая рябь пробежала по коже, дыхание на мгновение перехватило. А он вновь уткнулся в экран ноутбука. Прошло всего три дня, но она… Она истосковалась по нему до боли в груди, до щемящего чувства неполноты. Истосковалась по его прикосновениям — робким, но таким родным, по быстрым, почти невинным поцелуям украдкой, в тишине кабинета. Истосковалась по тем мгновениям, когда строгая, накрахмаленная рабочая атмосфера таяла, как дымка, под взглядом его голубых глаз, наполненных невысказанной нежностью, а в этих этих глазах… Ведь в этих она видела отражение себя, обнаженной и уязвимой, но бесконечно желанной. Лазурь его глаз манила, — звала нырнуть в бескрайнюю синеву и позабыть о горечи, сковавшей сердце. Но в груди, вопреки очарованию, клокотали злость и раздражение. Она злилась. На его нарочитую сдержанность, выстроенную между ними стеной после глупой, пустой ссоры, раздутой ревностью. На то, что оба приревновали друг друга, словно подростки, не умеющие совладать с бурлящими чувствами. На то, что они такие разные, словно день и ночь, огонь и вода, но такие безумно, отчаянно любимые друг другом, связанные невидимыми нитями, которые невозможно разорвать, даже если очень захотеть. На собственную глупость: зачем только пыталась привлечь его внимание этим платьем, этим нарочито беззаботным смехом во время совещания, зачем так отчаянно стремилась вывести его из равновесия? Лишь бы услышать вновь это нежное, ласкающее слух «Оленька», лишь бы забыть об этих глупостях, этих колкостях, словно их и не было вовсе. — Вы ведь у нас неуловимый мститель, — с легкой, почти игривой, но отчетливо слышимой иронией в голосе заметила она, постукивая алым ноготком по краю папки с документами, что уже лежала на столе рядом с ним. Пыталась скрыть за колкостью фраз то нарастающее раздражение, которое жгло изнутри, как тлеющий уголь. — Только и видели, как Вы совершили побег с совещания. Что-то настолько важное, что не могло подождать до перерыва на кофе? Хоккеисты уже не подождут? Или, может, просто избегаете чьих-то… слишком настойчивых прикосновений? Он, не поднимая глаз от экрана ноутбука, словно там скрывалась разгадка мироздания, отрезал: — Дел много, Ольга Сергеевна, сами понимаете. Время-деньги. Опять разговор по этой дурацкой, мучительной схеме: формальные, подчеркнуто вежливые фразы, за которыми пряталась целая гора невысказанных чувств и мешающих обид. Между ними словно выросла невидимая, но ощутимая стена. И это было невыносимо. Что творила с любящими сердцами глупая гордость, скрывающая истинные лица, собственная неуверенность, и никому ненужные предрассудки. Они стояли по разные стороны этой стены, глядя друг на друга усталыми глазами, и молчаливо вопрошали: когда же, наконец, найдется смелость разрушить эту ледяную тюрьму и позволить любви согреть их своим светом? Ольга приподняла идеально выщипанную бровь, уголок ее рта дернулся в едва заметной гримасе, а губы сжались в тугую нить. За маской кипела ярость. Ей до смерти хотелось схватить ближайший тяжелый предмет — вазу, бронзовую статуэтку, да хоть собственный каблук — и обрушить на его самодовольную голову всю накопившуюся боль и обиду. Но она лишь сильнее вцепилась пальцами в край стола, стараясь сохранить внешнее хладнокровие, эту тщательно выстроенную броню, за которой пряталось тоскующее и любящее сердце. — Конечно, понимаю. А главное, похоже, все прекрасно понимает Виктория Олеговна, — ее голос стал еще холоднее, резанул воздух. — Так и порывалась сама лично отдать Вам эти документы. Видимо, со своей трогательной заботой по поводу незаметной пылинки на Вашем пиджаке она еще не закончила. Помнится, она довольно долго кружила вокруг вас, предлагая «очистить», словно Вы — хрустальная ваза династии Мин, требующая особого, трепетного отношения. Казанцев вздохнул. Его страшно утомляла эта игра, это постоянное выяснение отношений, завуалированное под формальное общение. Точно так же как и ее. — Да что Вы говорите, Ольга Сергеевна… Не стоит преувеличивать. Виктория просто проявляет вежливость. — О, да неужели? — прошипела Ольга, и вся маска официальности мгновенно слетела с нее, обнажив бурю скрытых эмоций. Лицо ее пылало не только от гнева, но и от жара желания, которое она отчаянно пыталась сдержать. В глубине ее глаз, обычно холодных, плясали искры ярости, но за ними проглядывало нечто большее — отчаянное притяжение, голод, который она безуспешно пыталась заглушить. — Вежливость, значит? Ах, эта фирменная казанцевская вежливость… Знаешь, Вадим, а вы с ней чем-то похожи… Она такая же свободолюбивая, как и ты. Ветер в голове, планы — покорить мир и ни с кем не считаться! — Ольга… — он встал и подошел ближе, преодолевая разделяющее их пространство, практически шепотом произнося ее имя. Он устал. Устал играть в этот театр нарочитой официальности, устал от их глупой ссоры, которая длилась уже, кажется, целую вечность. Хотел сам начать уже хоть какой-то разговор, но тут резко… — Ты достал меня, — прошипела Ольга и резко притянула Казанцева к себе за шею, — пальцы, до этого сжимавшие в нервном напряжении край стола, судорожно сжали воротник его рубашки, сминая ткань, — без предупреждения, грубо и страстно, она впилась в его губы поцелуем, словно желая выжечь из него всякую мысль, всякое сомнение, всякое воспоминание, кроме себя, своего имени, своего желания. Он ее мужчина. — Я? Это ты своими наряда… — слегка отстраняться попытался сказать Казанцев. Но она не дала ему закончить фразу. Ее пальцы, прохладные от волнения, впились ему в волосы, заставляя запрокинуть голову. Губы вновь настойчиво требовали ответа, и на этот раз он почувствовал вкус ее помады — вишневый, сладкий и терпкий одновременно. Поцелуй стал еще более яростным, почти отчаянным, будто Ольга хотела заглушить все доводы рассудка не только в нем, но и в себе самой. И он отвечал, сначала неуверенно, но потом с такой же жадностью, поддаваясь напору ее страсти. Когда она наконец отстранилась, в кабинете повисла тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием. Его руки лежали на ее талии, ее грудь тяжело вздымалась под тонким шелком платья, а на щеках играл яркий румянец. Сумасшествие. — Молчи, — прошептала она, едва слышно, тяжело дыша и устремив на него взгляд, полный противоречий, словно она одновременно умоляла и угрожала. — Просто молчи. Ты же знаешь, как сильно я соскучилась. До боли в костях. И ты ведь тоже скучал? Признайся. Скажи мне, — на каждой фразе женщина оставляла едва ощутимое касание губ, ее всю трясло от нахлынувших эмоций, а тонкие пальцы судорожно вцепились в лацкан его пиджака. Он молчал, пораженный и слегка оглушенный. Словно после мощного удара, мир немного расплывался. На губах осталось ощутимое покалывание и сладкий привкус ее помады, а в голове бушевал ураган противоречивых мыслей и желаний. Он пытался собрать воедино все доводы разума, но они рассыпались под напором нахлынувших эмоций. — Ты даже не представляешь себе как, — прошептал мужчина, наконец сдаваясь под напором чувств. Слова вырвались хрипло, непривычно, словно долго лежали на дне души, и теперь, извлеченные на свет, казались чужими. В горле пересохло, будто он долго бежал по раскаленной пустыне. — Ты извела меня, Ольга. Своей этой чертовой ссорой и этим ледяным молчанием. Заставляла думать о самых глупых, нелепых вещах, корить себя последними словами… Но я не мог перестать думать о тебе ни на минуту. Ты понимаешь, что творишь со мной? — Вадим, — она вновь прижалась ближе, ластясь как кошка, требуя его прикосновений. — Я так устала от всего этого. Я не могу и не хочу быть так далеко от тебя. Он провел рукой по ее волосам, ощущая шелковистость прядей, и прошептал ей на ухо: — Я схожу с ума от желания к тебе. Я просто хочу, чтобы ты была рядом. Всегда. Даже если это значит терпеть твои вспышки и то, что мы такие разные. Плевать я хотел на эту разность, слышишь? Это ничего не значит, когда ты рядом… Прости меня, если я тебя обидел. — Любимый мой… — промурлыкала она в ответ, зарываясь лицом в его шею. Он почувствовал, как ее тело дрожит от возбуждения и облегчения. — И ты меня прости. — Господи, сумасшедшая моя, люблю тебя безумно, — выдохнул он, окончательно теряя контроль над собой. Он коснулся ее щеки, большим пальцем провел по нежной коже, изучая каждую ее черту, а затем, медленно, притянул ее к себе. Их губы встретились в требовательном поцелуе. Вадим прикусил ее нижнюю губу, вызывая тихий стон, и углубил поцелуй, исследуя каждый уголок ее рта. Ольга ответила с такой же жадностью, обвивая руками его шею и притягивая его еще ближе. Желали друг друга. Безумно. Ярость ссор и тени сомнений гасли в костре поцелуя, — все испепелялось в жаре любимых губ. Казанцев подхватил женщину за талию и посадил Ольгу на стол, аккуратно отодвинув в сторону какие-то предметы. Его губы, горячие и жадные, обрушились на ее шею, оставляя за собой дорожку влажных поцелуев, спускающихся к хрупким ключицам. Ольга запрокинула голову, позволяя ему беспрепятственно наслаждаться ее кожей. Тихий стон вырвался из ее груди, дрожащий и полный желания. — Вадим… дверь… — прошептала она, ее голос тонул в гуле его поцелуев. Вадим отстранился, его взгляд, прежде затуманенный страстью, на мгновение прояснился. Он преодолел несколько шагов, щелкнул замком двери, отрезая их от внешнего мира, и тут же вернулся к ней. В комнате повисла тягучая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Вадима. Ольга, словно сошедшая с полотен эпохи Ренессанса, восседала на столе, а ее бордовое платье, что не выходило из головы с самого утра оставалось единственной преградой к любимому телу. — Я так соскучился, — прорычал он, обхватывая ее лицо ладонями и целуя жадно, — сначала губы, потом влажная дорожка поцелуев, спускающаяся к подбородку, вызывающая мурашки. — Я тоже… — прошептала Ольга, чувствуя, как его руки, горячие и сильные, жгут ее кожу, а затем потянулась к его пиджаку, ткань бесцеремонно упала на пол. На губах Вадима расцвела ухмылка. — Помнется же, и пыльный будет. — Я сама его постираю и поглажу, — притягивая за галстук прохрипела женщина. Страсть поглощала их, сжигая дотла остатки разума. Лишь тоска по теплу тел, по прикосновениям, по близости владела ими безраздельно. Вадим протянул руку и коснулся ткани, — ощущение бешеного стука ее сердца сводило с ума. — Ты мой, Вадим, — пальцы уже дрожали, пытаясь справиться с крошечными пуговицами на его рубашке. Каждая расстегнутая пуговица — как наконец-то снятый барьер, как признание в поражении перед всепоглощающим чувством. Никаких холодных масок. Никакой гордости. Только любовь. — Твой, — выдохнул он в ответ, и резко, с каким-то отчаянным желанием, развязал тонкие шелковые завязки, удерживающие полы ее платья. Ткань податливо разошлась, открывая взору совершенные изгибы ее тела, обрамленные тончайшим кружевом черного белья. Его рука, медленно и уверенно, скользнула по изгибу ее талии, вызывая легкую дрожь. Пальцы задержались на мгновение, очерчивая контур ребра, прежде чем продолжить свой путь вверх, к ключицам, словно запечатлевая в памяти каждый миллиметр ее кожи. Изучение? Нет, обожание. Всё это — его, безраздельно. Она его женщина. — Невероятная… — прошелестело над ней, и лёгкий жар его дыхания, скользнув по коже шеи, отозвался сотнями мурашек. Аромат Ольги — сегодня терпкий, вишневый, согретый теплом её тела — хмельным облаком затопил комнату, лишая Вадима всякой власти над собой. Вадим опустился на одно колено, и губы его коснулись тонкой кожи её ноги, оставив нежный, трепетный поцелуй. Он освободил её ступни от тесных каблуков, и в этот момент почувствовал, как вздрагивает её нога в его руках. Это была её неизменная реакция на его прикосновения — легкая, волнующая дрожь. Вскоре поцелуи стали смелее, настойчивее, горячей волной поднимаясь вверх по икрам. Ольга ощущала легкую щетинку, теплое дыхание, обжигающее кожу своим жаром. Она зажимала рот ладонью, запрокидывая голову назад, отдаваясь во власть его прикосновений. Губы Вадима ласкали колени, бедра, живот, оставляя за собой влажный, дразнящий след. Кончиками пальцев он чувствовал, как под кожей вздрагивает каждая мышца, как учащается пульс под его губами, вторя её волнению. Возбуждение пропитало каждый миллиметр их кожи. В висках стучала кровь, а внизу живота зарождалась сладостная дрожь. Их вздохи, легкие, едва слышно касались воздуха, пытаясь укрыться в тени, но предательски срывались с влажных губ, раскрывая всю глубину их желания. Он знал её тело наизусть: каждая родинка была для него отмечена особенной нежностью, каждый изгиб хранил тайну блаженства, а кожа под пальцами отзывалась трепетом воспоминаний об их близости — он любил её до последней реснички, до родинки на пояснице, до шрама на животе, и, касаясь её щеки, шеи, плеч, целовал, не принижая, а возвышая, напоминая каждым прикосновением, каждым вздохом, полным обожания, о том, что она для него больше, чем просто любимая женщина — она и есть он сам, она — лучшее, что случалось с ним. — Пожалуйста, любимый… — простонала Ольга, а затем затаила дыхание, когда Вадим, уткнувшись в ее шею, наконец-то коснулся кружевного края ее нижнего белья. Он медленно провел пальцами вдоль резинки, видя как по ее телу пробегают мурашки. Но мужчина не спешил, играл с ее ожиданиями, наслаждался каждой секундой трепетного желания. Легкое касание кончиков пальцев, — затем более уверенное надавливание, и она слегка подалась навстречу его руке, еле слышно простонав. Казанцев слегка улыбнувшись, аккуратно сдвинул ткань, освобождая нежную кожу. Теперь его пальцы, теплые и влажные, скользили по ее интимным местам, вызывая волну замирающего блаженства. Он ласкал ее — особенно нежно, круговыми движениями, то замедляя темп, то ускоряя его, улавливая малейшие изменения в ее дыхании, чтобы точно знать, чего она хочет. — Моя желанная… Вадим повторял это — каждое жаркое слово, каждое касание, каждое признание её абсолютной ценности — во все моменты их близости, каждый раз вызывая в глубине Ольги какой-то особенный, живительный огонь. Чувствовать себя любимой до глубины души, беспредельно желанной в его сильных, нежных руках — это было то самое исцеление, та самая, давно и глубоко таившаяся жажда, которой ей так отчаянно не хватало — в его объятиях она находила не просто удовольствие, но полное, безграничное принятие, где её душа могла, наконец, раскрыться и дышать полной грудью. Ладони Вадима, уже горячие от предвкушения, настойчиво скользнули вверх, пока не накрыли упругие полушария груди Ольги, обрамленные в бюстгальтер. Легкое сжатие, и голова Вадима опустилась ниже, влажные губы коснулись шелковистой кожи, оставляя за собой дорожку мурашек. Он приподнял Ольгу за талию, позволяя себе на короткий миг насладиться видом ее полуобнаженного тела и принялся за застежку лифчика. Пальцы, неуклюжие от возбуждения, сперва запутались в кружеве, но вскоре нащупали знакомый крючок. Задержав дыхание, он сжал его, и ткань лифчика, распахнулась, освобождая грудь Ольги. Соски, налитые кровью и возбуждением, тут же наэлектризовались от холода воздуха. Вадим, не теряя ни секунды, заключил их в свои горячие губы. Ольга вздрогнула, невольно выдохнув. Легкое покалывание пробежало по всему телу, когда он нежно провел языком по одному ореолу, затем по другому, женщина судорожно сжала его волосы в руках, чувствуя, как нахлынувшая волна страсти затапливает сознание окончательно, оставляя лишь обрывки мыслей и учащенное сердцебиение. Женские пальцы, с легким трепетом коснувшись прохладной пряжки, умело расстегнули ремень, освобождая его от привычной хватки. Тугой щелчок раздался в тишине кабинета, — ткань, до этого плотно облегавшая мужской силуэт, теперь послушно скользнула вниз, обнажая кожу. Последние движения и они полностью обнажены. Каждый изгиб, каждая впадинка теперь принадлежали другому. И больше ничего не имело значения. — Вадим… Кожа к коже, шепот к шепоту. Раскаленные кончики пальцев сплелись в замок, трепетно сжимая друг друга. — Единственная… Любимая… Мужские руки, прошлись пальцами по спине и притянули женское тело совсем близко, практически вдавливая в себя, желая сократить хоть какое-то расстояние тел и душ. Она, в свою очередь, — обвила его ногами, взбираясь всё выше, пока её лодыжки не зафиксировались у него на пояснице. А затем окончательно сплелилсь и тела. Долгожданное чувство единства накрыло волной, стирая границы, напоминая о том, что несмотря на всю свою непохожесть, они — единое целое. Капля пота сорвалась с его лба, скользнула по ее вздрагивающей шее и затерялась в рассыпавшихся по плечам карамельных волосах. Он углублялся всё сильнее, ощущая жаркий, влажный плен ее тела, сжимающийся вокруг него — воздух в кабинете стал тяжелым, обжигающим, почти невыносимым. Ольга, задыхаясь, уткнулась лицом в его плечо, вдыхая терпкий запах его кожи. Стоны рвались наружу, но она сдерживала их, кусая губы, царапая его спину до крови, оставляя на коже багровые следы. Стол скрипел и шатался под их движениями. Но им было всё равно. Вокруг не существовало ничего, кроме них, кроме этой обжигающей, всепоглощающей любви, этого первобытного единения. Их тела говорили друг с другом четче и понятнее любых слов, наконец-то прощая все обиды и забывая все глупости. Волна наслаждения прокатилась по их телам, выжимая последние капли напряжения. Долгожданная кульминация достигла своего апогея, разрядившись вспышкой ослепительного света. Оба выдохнули, дрожа от изнеможения и восторга. Вадим, обессиленный, опустился на нее, тяжело дыша. Капли пота блестели на его груди, а в глазах плескался остаток бушевавшей страсти. Он не мог, не хотел отрываться от ее тела, — слишком хорошо, слишком тепло, слишком правильно. Ее кожа, теперь прохладная и гладкая, приятно контрастировала с его горячей, чуть шершавой. Ольга, запрокинув голову, окинула его долгим, изучающим взглядом. В ее глазах, еще притемненных дымкой страсти, плескалась обезоруживающая нежность. Она обхватила и приподняла его лицо ладонями, чувствуя, как трепещут мышцы под его кожей, как бьется пульс у него на висках. Ее пальцы, нежно скользнув по его щекам, остановились у его губ. Женщина прикоснулась к ним долгим, вкрадчивым поцелуем. — Я люблю тебя, Вадим, — прошептала она, едва отрываясь от его губ, и ее дыхание опалило его щеку. — Я тоже. Больше, чем сильно, — ответил он хрипло, и в его глазах отражался бесконечный океан чувств. — И пусть мы такие разные? Как лёд и пламя. — И пусть мы разные. Знаешь ведь поговорку: противоположности притягиваются. И знаешь, я люблю лед, — он усмехнулся. — Особенно, когда он тает в моих руках. — А я люблю пламя, — призналась она, — Люблю его непредсказуемость, его жар. Оно опаляет, но и согревает. И люблю, как оно вспыхивает ярче от моего холода, обретая четкие контуры. И пусть. Пусть она, слишком правильная, с вечно прямым позвоночником и твердым взглядом, а он, напротив, весь изломанный, с обожженными краями, будто пламя, пляшущее на ветру, не признающее правил и условностей. — И даже похожая на тебя Виктория тебе совсем неинтересна? — в ее голосе проскользнула легкая ревность, но сейчас, это звучало скорее как усмешка. Вадим отстранился, заглянул ей в глаза, в самое сердце. — А тебе интересен похожий на тебя Федор? Такой же предсказуемый и правильный? — Нет, конечно, нет, — Ольга покачала головой, и в ее взгляде читалось искреннее недоумение. — Вот видишь, Оленька, — хрипло прошептал он, прижимая ее руку к своей щеке. Морщины вокруг его глаз собрались в сеточку. — Я не отпущу тебя. Я… я потеряюсь без тебя, понимаешь? Превращусь в пепел, без твоего света. — И я без тебя, мой родной, — она погладила его по седым волосам, ощущая легкую щетину на ладони. — Мой безбашенный и невыносимый. Но только мой. И я никому тебя не отдам. Никогда. Эта разность была не просто несущественна, — она была необходима. И пусть им было тяжело, пусть их характеры сталкивались, искры летели во все стороны, но в этом хаосе, в этой борьбе противоположностей рождалась истинная гармония. Потому что, когда два разных мира сливаются воедино, рождается магия. Магия любви. Может быть, в этом и есть её замысел? Чтобы они учились друг у друга, чтобы он, привыкший к безалаберности, познал ценность порядка и структуры. Чтобы она, замурованная в крепости правил, увидела красоту в хаосе и спонтанности. Чтобы он научил её летать, а она его — заземляться. Может быть, любовь и есть та сила, которая балансирует мироздание, притягивая противоположности, словно магнитом, чтобы создать гармонию, какой не было бы, существуй они по отдельности. Как Инь и Ян, как огонь и лед, они дополняют друг друга, создавая целое. Может быть, их союз — это не случайная ошибка, а предопределение, написанное звездами задолго до их встречи. Судьба, вышитая на небесном полотне мерцающими нитями созвездий. Любовь не смотрит глазами, а душой, и потому крылатый Купидон изображается слепым. Она видит то, что недоступно зрению, чувствует то, что нельзя потрогать руками, и верит в то, что кажется невозможным. И пусть так будет всегда. Пусть бушуют страсти, пусть кипят эмоции, пусть спорят до хрипоты. Лишь бы они были рядом. Потому что без него мир Ольги тускнел, а без неё мир Вадима терял смысл. И это было единственное правило, которое они оба готовы были соблюдать неукоснительно.

«Мы с тобой разные, разные, разные, разные.


Мы так хотели быть чистыми — стали грязными, грязными.


Ночи такие же темные, розы красные, красные.


Вместе хотели быть навсегда — стали разными, разными.»