Другой класс

Утро пятницы началось для Якова с непривычного чувства внутренней сосредоточенности. Предстоящий субботний поход занимал его мысли куда больше, чем все другие дела. О работе думал скорее на автомате. Штольман спустился на первый этаж в спортивном костюме — его утренняя пробежка по огражденной территории была таким же неотъемлемым ритуалом, как чистка зубов. Территория позволяла пробежки - Яков, пользуясь случаем, приобрел этот земельный участок у бывшего генерала Минобороны. Просто повезло. Их дом был построен в центре, на участке сохранился кусочек соснового леса. Петя уже сидел за большим столом на кухне, доедая пышный омлет, который приготовила домработница. Мальчик выглядел помятым и невыспавшимся, его взгляд был устремлен в тарелку. Обиделся? Напряжение от вчерашнего разговора все еще витало в воздухе, густое и невысказанное. Яков налил себе стакан свежевыжатого сока, сел напротив сына. Он наблюдал за ним несколько мгновений, отмечая опущенные плечи, нервное постукивание вилкой по столу. Яков не был слепцом. Он видел, что сын несчастен, и это причиняло ему, Якову, почти физическую боль. Но как подступиться? Как разговорить эту стену, которую сам же и возвел? — Итак, — начал Яков, его голос был нарочито спокоен, — возвращаясь к вчерашнему. К нашим… приготовлениям к экспедиции. Петя вздрогнул и уставился на отца с немым вызовом. Он явно ожидал продолжения баталий. — Няня заказала всё необходимое. Термос, сапоги, дождевик. Курьер привезет сегодня вечером, — сообщил Яков, отпивая сок. — Вопрос с транспортом я также урегулировал. Лицо Пети исказилось от непонятной для отца гримасы. Это была не благодарность, а что-то вроде раздражения. — Ну и зачем ты едешь? — выпалил он, отодвигая тарелку. Его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Училок пугать? Приедешь на своем «Мерседесе», будешь стоять в сторонке и смотреть свысока, как мы сардельки на костре жарим? Яков был ошарашен. Он купил всю экипировку, решил все логистические вопросы, пожертвовал своим временем в субботу — а в ответ получал такую… черную неблагодарность? Циничная ухмылка сама собой наползла на его отцовское лицо. — А хоть бы и так, — парировал Яков, наслаждаясь мгновенным возмущением на лице сына. — Надо же проконтролировать, в каких условиях содержится мое главный актив… прости, мой сын. Вдруг вас там комары покусают. Или сарделька окажется несвежей. Он ожидал, что Петя вспыхнет, начнет кричать. Но вместо этого мальчик смотрел на него с каким-то новым, взрослым пониманием. — Ты просто не хочешь, чтобы мне было без тебя хорошо, — тихо сказал он. Эта простая, детская фраза ранила Якова больнее любого обвинения. Она была несправедливой, уродливой и… отчасти правдивой. Да, ему было неприятно, что сын может быть счастлив в том мире, где ему, Якову, не было места. В мире, где главной была она. — Не неси чепухи, — отрезал Яков, но его голос потерял уверенность. Он отпил сок, чтобы выиграть время. — Я просто выполняю свой родительский долг. Обеспечиваю твою безопасность. — Анна Викторовна хорошая, — вдруг заявил Петя, словно это было самым веским аргументом в мире. — Она не даст никому меня в обиду. И вот она — кульминация. Та самая фраза, которую Яков и хотел, и боялся услышать. Его сын, его плоть и кровь, искал защиты у посторонней женщины. И находил ее. Ревность, острая и едкая, подступила к горлу. — Ой, как? — его голос стал сладким, ядовитым. Штольман откинулся на спинку стула, изучая сына. — И чем же она так тебе приглянулась, наша Анна Викторовна? У нее, что, методичка по обаянию подростков? — Она просто… помогла, — Петя снова замкнулся, опустив голову. — Помогла? — Яков не отступал. Ему нужно было докопаться до сути. Он чувствовал себя следователем на допросе. — С учебой? С контрольной по английскому? С классом? Или… вообще? Последнее слово он произнес с особым подтекстом, который, как он надеялся, пройдет мимо детского сознания. Но Петя был не так прост. Он поднял на отца взгляд, полный упрека и обиды. — Вообще, — коротко и исчерпывающе бросил он. Это «вообще» прозвучало как приговор. Оно вмещало в себя все: и защиту от насмешек, и тот самый теплый взгляд, и уверенность, которую она ему подарила. Все то, чего не смог дать он, отец, со всеми своими деньгами и связями. Петя отодвинул стул. Его движение было окончательным. Он больше не хотел этого разговора. —Я все понял. Ты поедешь. Делай что хочешь. Ты же всегда так и делаешь. С этими словами он развернулся и вышел из столовой, оставив Якова наедине с его мыслями и почти полным стаканом сока. Яков сидел, глядя в пустоту. Циничная маска сползла с его лица, обнажив усталость и растерянность. Он проиграл этот раунд. Подчистую. Его сын, его Петя, был привязан к другой женщине. И эта привязанность была такой искренней, такой горячей, что любые его рациональные аргументы разбивались о нее, как о скалу. Он мысленно представил Анну. Не учительницу, а женщину. Такую же твердую, непоколебимую. Такую же неуязвимую для его обычных методов. И в глубине души, под слоями ревности, раздражения и отцовской обиды, шевельнулось нечто иное. Азарт. Вызов. Желание разгадать эту загадку, сломать эту защиту, доказать и ей, и самому себе, что он, Яков Штольман, все еще может добиться того, чего хочет. --- «Ля Гаврош» был одним из тех немногих мест в городе, где Яков чувствовал себя… не как дома, его дом был иным, а в своей среде. Сдержанная роскошь интерьеров, безупречный сервис, тихая музыка и столы, расположенные на таком расстоянии друг от друга, что даже шепот не долетал до соседей. Идеальное место для деловых ужинов или для демонстрации статуса. Нина Нежинская уже ждала его за столиком у окна. В своем лаконичном черном платье от неизвестного, но явно дорогого дизайнера, с красивой модной укладкой и безупречным макияжем, она выглядела как продолжение интерьера — стильным, дорогим и холодным акцентом. Нине было сорок лет, и она носила этот возраст как оружие — опыт, уверенность, отточенная до бритвенной остроты стервозность, которую она пускала в ход, когда это было необходимо. Яков приблизился к столику, и Нежинская встретила его улыбкой, в которой было ровно на пятьдесят процентов тепла и на пятьдесят — расчетливости. — Якоб, наконец-то, — ее голос был томным, обволакивающим. — Я уже начала бояться, что тебя поглотил кризис на фондовом рынке. Штольман наклонился, чтобы коротко поцеловать ее в щеку, уловив знакомый аромат духов — сложный, с доминантой пачули и черной смородины. Когда-то этот запах возбуждал его. Сейчас Яков лишь регистрировал его как факт. — Нина, прости за опоздание, — он сел напротив, поймав на себе оценивающий взгляд. — Непредвиденные обстоятельства. — Всегда они у тебя непредвиденные, — легко парировала она, делая глоток из бокала с минеральной водой. — Надеюсь, приятные? Яков не ответил, лишь сделал знак официанту. Пока они выбирали блюда, он чувствовал, как его мысли снова и снова уплывают туда, в тот дурацкий школьный двор, к разговору с Петей, к ее, Анны Викторовны, лаконичным сообщениям. Он кивал на реплики Нины, что-то отвечал, но его участие было механическим. Нина, с ее обостренным, как у змеи, чутьем, мгновенно уловила его отстраненность. Ее тонкие брови чуть приподнялись. Она привыкла быть центром его внимания, пусть и недолгого. А сегодня Штольман был где-то очень далеко. — Итак, — она отложила меню, сложив изящные руки на столе. — Давай признаемся, как взрослые люди. Бизнес? Или… что-то личное? Ее взгляд стал пристальным, изучающим. Она сканировала его лицо в поисках трещин в обычно безупречной маске. Яков поморщился. Ему не хотелось обсуждать с ней Петю или школу. Это была его личная территория, вне их общих деловых интересов и удобных, ни к чему не обязывающих отношений. — Устал, — отмахнулся Штольман, отпивая воды. — Дела. Ты же знаешь. — Знаю, — губы Нины растянулись в узкую, недобрую улыбку. — Но обычно «дела» не заставляют тебя смотреть в пространство с таким… потерянным видом. Это больше похоже на женщину. Нежинская произнесла это легко, почти шутя, но Яков почувствовал, как его плечи непроизвольно напряглись. Проклятье. Она всегда умела попадать в цель. — Не будь абсурдной, Нина, — его голос прозвучал резче, чем он планировал. — У меня достаточно своих забот, чтобы еще и заводить кого-то на стороне. — Кто говорил о «заводить»? — она играла с ним, как кошка с мышкой. — Я сказала «смотреть». А это, мой дорогой, куда более опасный симптом. Это означает, что кто-то уже занял твои мысли без твоего разрешения. Кто она, Якоб? Новая ассистентка? Юристка с очередного слияния? Штольман молчал, и это молчание было красноречивее любых слов. Нина наблюдала, как он отрезает кусок стейка, но делает это без обычного для него удовольствия. Ее собственная еда вдруг потеряла вкус. Холодок, который она почувствовала в начале ужина, теперь превратился в ледяную глыбу в груди. Нина была не из тех женщин, кто устраивает сцены. Она была из тех, кто копит снаряды для будущей атаки. — Ладно, — она вздохнула, откладывая нож и вилку. — Храни свои секреты. Но помни, я всегда узнаю правду. У меня для этого есть… возможности. Эта легкая угроза, произнесенная сладким голосом, вернула Штольмана к реальности. Он посмотрел на нее — на ее безупречное, холеное лицо, на острый, как бритва, ум, скрывающийся за ним. И Яков с тоской подумал о простом, теплом образе в лиловом костюме, о голосе, в котором не было ни капли этого яда. — Никаких секретов нет, Нина, — сказал он, и его голос прозвучал устало. — Просто… школа сына. Какие-то глупости. — Школа? — Нежинская фыркнула, и в этом звуке было столько презрения, что Якова передернуло. — Неужели пятиклассник может быть причиной такого настроения? Или… может, там есть кто-то еще? Симпатичная учительница, например? Она снова попала в яблочко, почти угадав. Яков почувствовал прилив раздражения. Ее настойчивость, ее попытки влезть в его голову были невыносимы. — Хватит, Нина, — его тон стал обрывистым, ледяным. — Я сказал, что это не то, о чем стоит говорить. Давай просто поужинаем. Она замолчала, но ее молчание было красноречивым. Нина откинулась на спинку стула, и до конца ужина между ними лежала стена почти осязаемого напряжения. Они говорили о пустом — о новых ограничениях для бизнеса, введённых губернатором, об общих знакомых, но искра, которая иногда проскакивала между ними, даже несмотря на цинизм, сегодня окончательно угасла. По крайней мере у Якова. Когда он отвез Нину домой, она даже не пригласила его зайти, ограничившись холодным «Спокойной ночи, Якоб». Штольман не настаивал. Оставшись один в салоне своего автомобиля, он с облегчением выдохнул. Весь вечер он провел, сравнивая двух женщин. Одну — красивую, опасную, ядовитую, как тропический цветок. Другую — простую, строгую, недоступную и от этого невероятно притягательную. Он посмотрел на свой телефон. Чат с Анной Викторовной был пуст. Она не написала ему больше ни слова. И в этом молчании было больше силы, чем во всех колкостях и намеках Нины. Яков завел двигатель. Впереди была суббота. И он с нетерпением ждал этой встречи. Не как отец, сопровождающий сына. А как мужчина, идущий на разведку, чтобы наконец-то поразглядывать своего противника — или, кто знает, нечто большее — вживую.