Другой класс

Штольман спешил поговорить с Нежинской. Он припарковал свою машину неподалеку от комитета образования, решив немного пройтись. Вроде бы все сделал правильно — не обижал, дарил подарки, расстался аккуратно, прислав цветы и открытку. Но Нина была явно обижена его скоропалительным романом и женитьбой. Штольман хотел попытаться поговорить с Нежинской насколько можно мирно и убедить Нину отстать от Анны. Он знал, что родители, раздосадованные предновогодней перепалкой при детях, собирают подписи, требуя разбирательства с чиновницей. Аня же не хотела скандала - ей, как учителю, это было совершенно некстати. Она хотела просто учить детей, а не попадать в эпицентр интриги. К сожалению, драйвером скандала была не она и потушить его не могла тоже. Кабинет Нины Аркадьевны в комитете образования напоминал Якову не рабочее помещение чиновницы высокого ранга от образования, а бутик дорогого, но безвкусного бренда. Стены, выкрашенные в ядовитый цвет фуксии, давили на сознание, а массивное бархатное кресло цвета увядающей орхидеи за рабочим столом выглядело как трон королевы, лишенной, увы, королевства. На столе в кувшине стояли веточки нобилиса — дань приближающемуся Новому году. Воздух пах неожиданно вкусно, он был пропитан сладковатым ароматом дорогих духов с нотками пачули и амбры и хвои. На полках струился свет встроенной подсветки, выхватывая хрустальные безделушки и позолоченные рамки с дипломами. Все здесь кричало о деньгах, потраченных не для уюта, а для демонстрации мнимого превосходства, и каждый предмет словно говорил: «Смотри, что я могу себе позволить». Нина скучала, глядя на новогодний пейзаж за окном. На небольшой площади дети катались на горке. Маленькие гаденыши. Как люди могут любить детей? Это же просто паразиты, отнимающие у своих матерей здоровье, настроение и годы жизни. Хотя, если это инвестиционная кроха, от такого мужчины, как, скажем... Штольман, можно и потерпеть присутствие ребенка. Оно будет оправдано. Особенно если это будет здоровая темненькая кудрявая девочка... Да, зачать от Якова в ее теперешнем положении было бы удачей. Он ребенка не бросит. Кирилла со всей вероятностью посадят, и ей нужно было срочно вернуться к Штольману. Чиновница задумалась, разглядывая свой безупречный новогодний маникюр на фоне модной глянцевой столешницы... Сегодня у министерских корпоратив. Она, разумеется, пойдет. Дверь в гламурное логово Нежинской вдруг распахнулась без стука, пропустив Якова Штольмана. Он вошел не как проситель, а как хозяин. Вот наглец! Но Нине его эдакий "царский выход" понравился. Яков был без пиджака, его дорогая рубашка с расстегнутой на два пуговицы верхней частью подчеркивала красивую мужскую шею, а рука засунутая в карман брюк, выдавала не желание скрыть нервозность, а полное, почти ленивое пренебрежение к окружающей обстановке. Его взгляд, холодный и цепкий, мгновенно оценил и отбросил как ненужный хлам и кричащие стены, и безвкусные безделушки. Нина, сидевшая за своим троном, резко подняла голову. На ее лице мелькнуло сначала удивление, затем — вспышка надежды, быстро погашенная маской сдержанной учтивости. —Яков? Каким ветром? — голос Нежинской прозвучал нарочито томно, но в нем слышалась затаенная дрожь. Штольман не ответил на приветствие. Подойдя к столу, он уперся в него костяшками пальцев. Его поза была агрессивной, но контролируемой, как у хищника перед прыжком. Нежинской нравилась его брутальность. Яков был хорош в гневе. —Хватит, Нина. Игры окончены. Что ты вчера устроила в школе? Отстань от Анны. Раз и навсегда. Нежинская фыркнула, откинувшись на спинку кресла, пытаясь взять ситуацию под контроль. —Твоей учительнице в школе не место. Тем более, после того, как ты прибрал ее к рукам. Моральный облик, знаешь ли, вызывает вопросы. — Нина, ты не в том положении, чтобы играть чужими судьбами, — голос Штольмана был тихим, но каждое слово врезалось в сознание, как пуля. — Твоего покровителя посадили. И если не прекратишь свои выпады, твое кресло зашатается так, что ты вылетишь из него вместе со всем этим гламурным хламом. — Штольман повел рукой, очерчивая пространство кабинета. Надменность Нины начала трещать по швам. Она выпрямилась, ее глаза сузились. —У тебя руки коротки, Якоб, до меня не дотянуться. Я здесь укоренилась. У меня связи, договоренности. Ты просто бизнесмен, а я — часть системы. Кирилла посадили, но есть люди и повыше него. — Системы? — Штольман усмехнулся, и в его усмешке не было ни капли веселья. — Отлично. Тогда поговорим на языке системы. Родители готовят разбирательство. Массовая, обоснованная жалоба на твою профессиональную некомпетентность. Подкрепленная, например, историей про вчерашний скандал в школе, когда ты пыталась сорвать детский праздник. Уверен, пресса обрадуется такому материалу. «Чиновница против знаний». Звучит, да? Его слова попали в цель. Нина сжала статуэтку кошечки. Маска учтивости окончательно упала, обнажив озлобленную, обиженную женщину. —Думаешь, мне не обидно?! — ее голос сорвался на высокий, почти истеричный тон. — Вот так просто променял меня на какую-то серенькую, никому не интересную училку! Тебе сроду никто не был нужен, кроме самого себя! Сплошное самолюбование! Ты просто использовал всех, как и я! В чем я виновата, что ты меня так унизительно бросил? Яков слушал ее, не двигаясь. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах стояла решимость. — Если не отстанешь от Анны, пеняй на себя, Нина. Это последнее, что я тебе скажу по-хорошему. — О, а я ведь могу распустить слухи, — губы Нины растянулись в ядовитой ухмылке. — Что ты мстишь мне, как брошенной любовнице. И я с легкостью испорчу репутацию твоей зазнобе, такой белой и пушистой. Сплетни — страшная сила, Якоб. Ее школа, ее коллеги, родители… Все узнают, что она отбила тебя у меня. Не погнушилась крутить роман с отцом своего ученика, чтобы быть радикально улучшить свое материальное положение. Ходит теперь по магазинам, радуясь свалившемуся богатству. Штольман и не моргнул глазом в ответ на угрозы. Его спокойствие было пугающим. —Чего ты добиваешься, в конце концов? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучало не гневное, а почти научное любопытство. — Что тебе нужно? Ее взгляд внезапно смягчился, в нем вспыхнула старая, невыносимая надежда. Нина медленно поднялась из-за стола и обошла его, приближаясь к нему. —Вернись ко мне. Вернее, хоть иногда возвращайся. Я хочу быть с тобой. Не обязательно все время. И я… я оставлю твою пай-девочку в покое. — Я женюсь на Анне, — отрезал Штольман, и в этих словах не было места для дискуссий. — Это не обсуждается. Ты слышишь меня? Не обсуждается. Я не собираюсь ей изменять. — И женись себе. На мне жениться не нужно! — выдохнула Нина, уже почти умоляюще. Она подошла вплотную, ее тело почти касалось его. — Будь просто… со мной. Иногда. Как раньше. — Ее рука, изящная, с безупречным маникюром, мягко, почти невесомо легла ему на пах, вкрадчивый, интимный жест, полный старого, знакомого обещания. Реакция была мгновенной и жесткой. Штольман не оттолкнул ее с грубостью, а просто взял ее запястье и убрал руку с такой непререкаемой силой, что не осталось сомнений в его отвращении. — Нет, Нина, ты верно бредишь. Штольман посмотрел на нее сверху вниз, и в его взгляде она прочитала окончательный приговор. Не злости, не ненависти, а полного, абсолютного сожаления, что они знакомы . —Делай, как знаешь. Я буду действовать по своему разумению. И если что… я построю Анне частную школу. Самую лучшую в городе, где она будет учить детей английскому. Твои интриги, твои сплетни… Они мне не указ. Ты мне — не указ. Штольман развернулся и вышел из кабинета, не оглядываясь, оставив дверь открытой. Громкий, окончательный хлопок двери прозвучал, когда он был уже в коридоре. Нина захлопнула дверь, а затем застыла на месте. Затем ее тело содрогнулось от беззвучного, удушающего истеричного рыдания. Она смахнула со стола хрустальную статуэтку кошечки, которая разбилась о стену цвета фуксии, рассыпавшись тысячей бесполезных осколков. Ее рыдания, полные бессильной ярости и горького унижения, были слышны даже за дверью. Яков, проходя по коридору, слышал их. Он замедлил шаг на секунду, его плечи напряглись. Но он не остановился и не обернулся. Его лицо оставалось раздосадованным. Это лишь дешевый цирк. Он не испытывал ни удовлетворения, ни жалости. Только холодную уверенность в том, что этот эпизод его жизни окончательно закрыт. Он сделал свой выбор, и назад дороги не было. ——— Вечером на домашнем фронте было тоже неспокойно. Мягкий свет торшеров и мерцание гирлянд на елке создавали кружевные тени на стенах, наполняя гостиную уютом и покоем. Казалось, ничто не могло нарушить эту идиллическую картину. Но стоило Якову переступить порог, как он почувствовал напряжение, витавшее в воздухе, словно невидимая туча. Анна металась по гостиной, ее мобильный телефон был зажат в руке. На ней был просторный вязаный кардиган нежного кремового оттенка, в котором она выглядела особенно хрупкой и молодой. Ее темные волосы были собраны в небрежный пучок, от которого на шею выбивались отдельные мягкие пряди. Увидев Якова, она бросилась к нему, и в ее сине-голубых, обычно таких ясных глазах, читалось неподдельное беспокойство. — Яков! — выдохнула она, хватая его за руку. Ее пальцы были ледяными. — Мальчишки… Они с обеда гуляют по магазинам. От Сергея убежали! Штольман снял пальто, его движения были медленными и спокойными, как бы намеренно контрастируя с ее паникой. —Успокойся, Аня. Сядь, выдохни. Что случилось? Говори по порядку. Мне приходят списания на карту, обычные, мальчишеские. Вот, пять минут назад было. Значит, в магазине резвятся. — Они сказали Сергею, что сбегают на полчасика в торговый центр, купить нам подарки к Новому году! — ее слова лились сплошным потоком. — Он, наивный, поверил! Прошло уже три часа! Три! Я им звоню — телефоны не отвечают! Яков, они же совсем одни! В городе, в предновогодней толпе! Вместо того, чтобы разделить ее тревогу, Яков неожиданно усмехнулся. Коротко, почти по-домашнему. Он подошел к ней, взял ее за плечи и посмотрел прямо в глаза. —Спокойно. Дыши. Все нормально. — Как нормально?! — ее голос дрогнул. — Мы же должны быть под охраной. — Этих двух сорванцов, — сказал он твердо, но без упрека, — уже не исправишь. Им нужна свобода, а не тотальный контроль. Они доказывают нам, что могут быть самостоятельными. Глупо, рискованно, но по-своему — правильно. Сергей где? — Следует за ними! — Анна выдохнула, словно вспомнив. — На почтительном расстоянии. Он доложил минут пятнадцать назад, что они в «Гейм-Зоне», выбирают тебе и мне подарки. Но я все равно беспокоюсь… — Вот видишь, — Яков мягко потянул ее к дивану, усадил и сел рядом, не отпуская ее рук. — Все под контролем. Сергей не подведет. А мальчишки… им нужен этот маленький побег. Это по-мужски. Я в их возрасте и не такое вытворял. 11 лет, пора взрослеть. Тем более, они вдвоем. Петя давно мечтал избавиться от няни. Штольман смотрел на ее недоуменное лицо, на сжатые мягкие губы, и его сердце сжалось от приступа такой нежности, что он едва мог дышать. Она была вся — доброта, забота, любовь. Ее мир был хрупок и чист, и он поклялся себе, что ничто и никогда не омрачит его. Внезапно Яков почувствовал страшную усталость от всего этого дня: от кабинета Нины, от ее ядовитых слов, от бесконечной борьбы. Ему нужно было прикоснуться к этому источнику чистоты, почувствовать, что он дома. Он потянул Аню к себе, обнял сзади, прижавшись лицом к ее шее, вдохнул знакомый, успокаивающий запах ее кожи и шампуня. —А нам, значит, новых заводить нужно… — прошептал он губами у самого ее уха, его голос стал низким, интимным, полным скрытого желания. — Раз уж эти совсем от рук отбились. Аня замерла в его объятиях, затем ее тело расслабилось, откликаясь на его прикосновение. Но через мгновение она вся напряглась снова, на сей раз — от смущения. Она слегка отстранилась, и густой румянец залил ее щеки. Она не могла смотреть ему в глаза. —Яков… — она прошептала, глядя куда-то в сторону, на огни елки. — Я сегодня… не могу. Критические дни. Прости. Он на секунду замолчал. Его объятие не ослабло, но в нем появилась другая нота — нежность, смешанная с легкой, быстро пронесшейся грустью. —Ясно, — тихо сказал он. — Жаль. Значит, в этом месяце мы с тобой в пролете. В его голосе не было разочарования в ней, лишь тихое, неподдельное сожаление о несбывшемся чуде. Она услышала это и тут же обернулась к нему. Ее руки поднялись, и она нежно прикоснулась ладонями к его щекам, заставляя его посмотреть на себя. В ее глазах светилась такая безграничная любовь и ласка, что у Якова снова перехватило дыхание. — Яша, милый, — сказала Аня, и ее голос был мягким, как плед, в который можно закутаться с головой. — Мы же только первый цикл стараемся. Мало кто беременеет с первой же попытки. — Она произнесла какое-то английское слово немного несмело, и от этого оно прозвучало особенно трогательно. — Может, ребенок просто хочет зачаться уже после свадьбы? — Аня сказала это с легкой, смущенной улыбкой, и в уголках ее глаз собрались лучики смешинок. Яков не удержался и улыбнулся в ответ. Он наклонился и поцеловал ее в лоб, долго и тепло. —Может, и хочет. Ты права, я тороплю события. Тогда поедем ужинать. Вспомним тот маленький итальянский ресторан, на Лермонтова? Там нет новогодних корпоративов, шумных компаний. Только тихо, уютно и горят свечи. Как в то наше первое свидание. Лицо Анны озарилось, но тут же омрачилось новой заботой. —А как же дети? Мы же не можем их одних оставить. Кто встретит? — Их Сергей встретит и привезет домой, — его тон не допускал возражений. — Я все проконтролирую, сам позвоню ему. А ты не беспокойся. Сегодня вечер только для нас. Только для тебя и меня. Яков снова обнял ее, и они сидели так в тишине, в свете гирлянд, прислушиваясь к тиканью часов. Все тревоги дня, все внешние угрозы и внутренние страхи остались где-то за порогом. Здесь, в их общем пространстве, наполненном запахом елки и тихим дыханием друг друга, была их настоящая жизнь. — Так может, мы их к себе позовем? — встрепенулась Аня. — Они же голодные. — Пусть сидят дома и едят домашнюю еду, - усмехнулся Яков. — Все, мальчишки нагулялись. Теперь наша очередь. — А если обидятся? — улыбнулась Аня. — Им полезно немного пообижаться, — пожал плечами вредный Штольман. — Не все коту Масленица. Обоим котикам. А я хочу побыть только вдвоем...